Андрей Полянский 28

Одиннадцать секунд

Зонд погиб в 06:14 по центральноевропейскому времени.

В этот момент Леон Аранда пытался доказать матери, что способен самостоятельно сварить яйцо.

Яйцо лежало в маленькой кастрюле и постукивало о стенку. Леон стоял перед плитой с часами в одной руке и инструкцией на упаковке в другой. Инструкция была рассчитана на людей, никогда прежде не встречавших ни яйца, ни кипятка. Именно поэтому она показалась ему недостаточно подробной.

— Ты опять включил сильный огонь, — сказала мать.

Она вошла на кухню в халате и тапочках, но с выражением лица человека, которого срочно вызвали для ликвидации аварии на реакторе.

— Вода должна кипеть.

— Она и на слабом огне кипит.

— Тогда в чём смысл сильного?

— Чтобы мужчины портили кастрюли.

Леону было сорок три года. Он имел две докторские степени, двадцать семь научных публикаций и индекс Хирша, о котором мать отзывалась без уважения. Одиннадцать лет назад он вернулся в её дом после развода. Возвращение предполагалось временным.

Временным оно и осталось. Просто немного затянулось.

На столе завибрировал коммуникатор. Леон посмотрел на имя вызывающего и выключил плиту.

— Яйцо не готово, — предупредила мать.

— Мне звонит обсерватория.

— Они подождут три минуты.

— Мама, это межпланетная обсерватория.

— Тем более. Пока оттуда долетит ответ, яйцо остынет.

Леон принял вызов.

На экране появилось круглое лицо Клары Беннет, дежурного координатора станции «Эрим». За её спиной двигались люди. Все говорили одновременно, и никто никого не слушал. Это означало, что случилось либо великое открытие, либо сокращение финансирования.

— Леон, ты дома?

— Нет, — ответил он и зачем-то оглянулся.

Мать подняла брови.

— Прекрасно, — сказала Клара. — Немедленно подключайся к закрытому каналу. «Наяда» передала данные.

— Она вошла в Кольцо?

— Вошла.

— И?

Клара помолчала.

— Через одиннадцать секунд связь оборвалась.

Леон сел. Стул оказался дальше, чем он предполагал, и подхватил его только краем сиденья. На мгновение учёный потерял равновесие, взмахнул руками и уронил ложку. Мать молча подвинула стул ближе. Великие открытия в её присутствии всегда начинались одинаково.

— Что она успела передать?

— Поэтому и звоню. Посмотри сам.

Экран погас. Через секунду на нём появилось изображение.

Сначала не было ничего, кроме серой мути. Камера дрожала. По краям вспыхивали белые разряды. Один из них прошёл совсем близко, и изображение на мгновение рассыпалось на квадраты.

Потом облака разошлись.

Внизу лежала земля.

Не плотное ядро газового гиганта. Не ледяная глыба и не облачный слой, который можно было принять за поверхность. Настоящая земля.

Зелёная равнина уходила к тёмным горам. Между холмами блестела вода. По склонам тянулись леса, а над ними двигались медленные полупрозрачные существа, похожие одновременно на птиц и медуз.

Леон перестал дышать.

Камера наклонилась. На краю изображения показалась отвесная линия берега. За ней не было моря. Обрыв уходил прямо в облака.

Что-то огромное прошло под зондом. По лесу скользнула тень, закрыв сразу несколько километров поверхности.

На девятой секунде включился звук.

Шипение. Три коротких сигнала. Два длинных. Снова три коротких.

Старая аварийная последовательность Международной службы дальних полётов.

На одиннадцатой секунде изображение исчезло.

Почти.

На последнем целом кадре в служебной строке осталось число: 28.

Без знака, единицы измерения и пояснения. Оно не совпадало ни с номером канала, ни с кодом ошибки, ни с температурой датчиков.

— Двадцать восемь чего? — спросила мать.

— Пока не знаю.

Леон записал число на картонке от яиц. Другой бумаги под рукой не оказалось, а важные открытия, как правило, плохо выбирали канцелярию.

Кухня вернулась не сразу. Сначала возник стол, потом кастрюля, потом мать. Она стояла рядом и смотрела на застывший экран.

— Красиво, — сказала она. — Только жить там, наверное, неудобно.

Леон снова запустил запись.

Потом ещё раз.

На четвёртом просмотре он увеличил последние кадры. Слева от озера, почти скрытая помехами, стояла тонкая конструкция. Три вертикальные опоры, соединённые кольцами.

Именно такую схему Леон нарисовал двенадцать лет назад. Она должна была возникать в том месте, где искусственно стабилизированная масса взаимодействовала с магнитным полем Немеи.

Статью не опубликовали. Рецензент написал, что гипотеза автора «находится за пределами научного оптимизма». Леон тогда ещё не знал, что у пессимизма тоже бывают границы. Через несколько месяцев его перестали приглашать на конференции. В ту же зиму распался брак. Ровно через год после той схемы Леон вернулся к матери. С тех пор прошло одиннадцать лет.

Всё началось с шума.

В молодости Леон дежурил на старой станции радионаблюдения в Альмерии. Оборудование там работало хуже кондиционера, а кондиционер не работал вообще. По ночам антенна принимала низкие колебания Немеи — далёкие, бессмысленные, похожие на дыхание спящего животного.

Одна последовательность повторялась.

Леон записал её, построил модель и получил невозможный результат: внутри атмосферы существовала область с постоянной массой. Руководитель предложил проверить кабели. Леон проверил. Потом предложили проверить здоровье. Он отказался.

Идея поселилась в нём. Он строил расчёты, искал ошибки, просыпался ночью и записывал формулы на бумажных салфетках. Бывшая жена сначала восхищалась его настойчивостью. Позже называла Немею второй женщиной. В конце концов ушла к человеку, который занимался страхованием грузовых перевозок и не интересовался газовыми гигантами.

Мать встретила сына с двумя чемоданами и коробкой книг.

— Я не буду спрашивать, надолго ли, — сказала она.

— На несколько недель.

— Тогда поставь коробку в кладовку. Там вещи, которыми мы временно не пользуемся с девяносто восьмого года.

За прошедшие одиннадцать лет Леон несколько раз собирался съехать. Каждый раз что-нибудь происходило: закончился контракт, поднялась аренда, мать подвернула ногу, началась реконструкция дома. Постепенно он понял, что обстоятельства существуют главным образом для оправдания решений, которые человек уже принял.

Он остался. Мать готовила. Леон платил за дом и рассказывал знакомым, что не может бросить пожилого человека одного.

Пожилой человек ежедневно уходил на йогу, встречался с подругами и путешествовал без него по два раза в год.

Коммуникатор снова ожил.

— Ты понял, что это? — спросила Клара.

— Да.

— Что именно?

Леон открыл рот, но мать опередила его:

— Это значит, что он был прав.

Клара посмотрела в сторону источника голоса.

— Сеньора Аранда?

— А кто ещё должен был это заметить?

Леон выключил внешний микрофон.

— Объект существует, — сказал он. — Он удерживается внутри атмосферы. Скорее всего, использует магнитное поле планеты. Большое Кольцо может быть частью стабилизирующей системы или защитным эффектом.

— Мы получили расчёты высоты.

— И?

— За последние девятнадцать дней объект опустился на четыреста метров.

Леон посмотрел на остановленное изображение. Горы, лес, озеро. Невозможный мир медленно падал в глубину планеты.

— Когда следующий зонд?

— Зондов больше не будет.

— Почему?

— Комиссия собирается через два часа. Тебя ждут лично.

— Меня двенадцать лет не хотели видеть лично.

— Теперь хотят. Собирают пилотируемую экспедицию.

Ладони похолодели. Леон вытер их о брюки и тут же пожалел: мать только вчера их гладила.

— И зачем там я?

Клара устало улыбнулась.

— Потому что все остальные ошиблись.

Связь оборвалась.

Мать выключила плиту, которую Леон, оказывается, снова включил.

— Ты никуда не полетишь, — сказала она.

— Конечно.

— Обещаешь?

— Да.

В кастрюле лопнуло яйцо.

Леон посмотрел на белок, медленно выползавший через трещину.

В эту секунду он впервые ясно понял две вещи. Он полетит. И мать тоже это поняла.

Поэтому спорить она не стала.

Она просто достала с верхней полки его старый дорожный чемодан.

Человек, которого терпели

Комиссия заседала в новом корпусе Европейского управления внеземных исследований. Здание было круглым, прозрачным и символизировало открытость науки.

Внутрь пускали по отпечатку сетчатки, анализу голоса и письменному разрешению трёх отделов безопасности.

На входе Леона задержали.

— Ваш пропуск аннулирован девять лет назад, — сообщил охранник.

— Я знаю.

— Тогда зачем вы его предъявили?

— Другого у меня нет.

Охранник задумался. В работе службы безопасности иногда возникали вопросы, не предусмотренные инструкцией. В таких случаях человек становился опаснее оружия.

— Вас кто-нибудь ждёт?

— Председатель научного совета.

— Лично?

— Я тоже удивился.

Через десять минут Леона провели наверх. Его сопровождали двое охранников. Один нёс чемодан с документами, потому что сканер определил металлический предмет внутри. Предметом оказался термос с куриным бульоном.

Мать положила его тайком.

В зале сидели четырнадцать человек. Большинство Леон знал. Некоторые когда-то были его коллегами. Теперь они смотрели на него с тем особенным выражением, с каким родственники встречают человека, объявленного пропавшим без вести, но неожиданно вернувшегося без денег.

Председатель, профессор Ремейк, поднялся.

— Леон. Рад вас видеть.

— Это взаимное преувеличение.

Кто-то кашлянул. Клара Беннет улыбнулась и показала ему свободное место.

На стене висело остановленное изображение Астэра. Так объект уже называли в документах. Название предложила автоматическая система классификации. Оно не означало ничего, зато хорошо звучало. Современная наука ценила такие качества.

Физически Астэр был живым материком-ковчегом внутри Немеи. На верхней стороне держались атмосфера, леса и города; нижняя уходила корнями в плотные облачные слои. Всё вместе двигалось как один организм, хотя его жители об этом ещё не знали.

— Начнём с очевидного, — сказал Ремейк. — Доктор Аранда двенадцать лет назад предсказал существование устойчивой массы внутри Большого Кольца.

— Я не предсказывал, — возразил Леон. — Я рассчитал возможность.

— Сейчас это несущественно.

— Тогда это почему-то было существенно.

Клара слегка толкнула его ногой под столом.

Ремейк сделал вид, что ничего не произошло.

— Мы подготовили предварительную модель. Астэр находится на высоте шестидесяти двух километров от условной границы нижней атмосферы. Температура на поверхности от двенадцати до тридцати градусов. Давление близко к земному. Состав воздуха пригоден для дыхания, хотя содержание кислорода выше нормы.

— Размеры? — спросил Леон.

— Около шестисот километров по длинной оси. Толщина неизвестна.

— Масса?

— Именно поэтому вы здесь.

На экране появилась схема. Красная линия показывала движение объекта. Она медленно уходила вниз.

— Скорость падения растёт, — продолжил Ремейк. — Если тенденция сохранится, через пятьдесят восемь дней Астэр войдёт в область критического давления.

— Тенденция не сохранится, — сказал Леон.

В зале стало тихо.

— Почему?

— Потому что это не свободное падение. Объект сопротивляется. Система компенсации работает, но теряет мощность. Когда она перестанет справляться, скорость увеличится в десятки раз. У нас не пятьдесят восемь дней.

— Сколько?

Расчёты не изменились.

— Не знаю.

— Нам нужен более определённый ответ.

— Тогда спросите человека, который ошибался двенадцать лет. Он наверняка ответит увереннее.

Клара снова ударила его ногой. На этот раз сильнее.

Ремейк медленно сел.

— Пилотируемый корабль «Кассандра» находится на станции Эрим. Он готов к спуску в атмосферу. Команда уже сформирована.

— За несколько часов?

— За несколько месяцев. Проект существовал до запуска зонда.

Леон почувствовал знакомое раздражение. Пока его гипотезу называли нелепой, кто-то получал деньги на её проверку. Наука не отвергала безумные идеи. Она лишь предпочитала, чтобы безумными были правильные люди.

— Кто руководитель?

Дверь открылась.

В зал вошла высокая темнокожая женщина в форме космической спасательной службы. Она двигалась спокойно и смотрела прямо перед собой. За ней шёл широкоплечий мужчина с короткими седыми волосами.

— Командор Амара Окойе, — представил её Ремейк. — Руководитель экспедиции. Элиас Брандт, безопасность и спасательные операции.

Амара пожала Леону руку.

— Я читала ваши работы.

— Все?

— Нет. Я лётчик, а не мученица.

Элиас улыбнулся.

— А я не читал ни одной. Поэтому мы с вами начнём отношения без предубеждений.

Леону они сразу не понравились. Обычно это означало, что впоследствии он к людям привяжется.

— Вылет через семьдесят два часа, — сказала Амара. — Станция Эрим находится у внешней границы системы. Переход займёт восемнадцать дней. За это время вы подготовите модель входа в Кольцо.

— Вы уже решили, что я лечу?

— Нет. Решили люди, которым принадлежит корабль. Я лишь могу отказаться брать вас на борт.

— И?

— Пока не отказалась.

— Почему?

Амара посмотрела на термос, который охранник поставил рядом с Леоном.

— Человек, берущий на неизвестную планету домашний бульон, либо очень предусмотрителен, либо безнадёжен. Мне интересно разобраться.

Совещание продолжалось два часа. Обсуждали состав атмосферы, мощность разрядов, радиацию и стоимость экспедиции. Последний вопрос занял больше времени, чем первые три вместе.

Затем начался медицинский осмотр.

Леона отвели в соседний корпус. Врач просмотрела его карту и спросила:

— Регулярные физические нагрузки?

— Хожу пешком.

— Сколько?

— Каждый день.

— Расстояние?

Леон задумался.

— До университета семьсот метров.

— И обратно?

— Иногда меня забирает мама.

Врач подняла глаза.

— По медицинским причинам?

— По материнским.

Его заставили бежать на дорожке. На третьей минуте Леон вспотел. На пятой начал ненавидеть космос. На восьмой врач увеличила скорость.

— Я думал, вы проверяете здоровье.

— Проверяю.

— По ощущениям вы его расходуете.

Результаты признали допустимыми. Не хорошими — для этого пришлось бы лгать в официальном документе, — но достаточными для научного специалиста, который не должен был таскать грузы и спасать остальных.

После медицины его отправили на ускоренное испытание в тренировочную капсулу. Амара наблюдала через стекло.

Капсула имитировала резкие повороты корабля. На первом Леон потерял ручку. На втором ручка вернулась и попала ему в лоб. На третьем он сообщил, что полностью понимает принцип и дальнейшая демонстрация не требуется.

— Ваш вестибулярный аппарат слабее нормы, — сказала Амара после остановки.

— Зато воображение сильнее. Я заранее представляю последствия.

— Это называется тревожностью.

— В научной среде мы предпочитаем слово «прогнозирование».

Леон слушал и постепенно понимал: решение принято давно. Комиссия была нужна не для выбора. Она распределяла ответственность на случай неудачи.

Люди торопились, подписывали документы, создавали комиссии и назначали сроки, будто ботинок над муравейником можно было задержать правильно оформленным протоколом. Эту деятельность называли порядком.

После заседания Амара догнала Леона в коридоре.

— Вы боитесь лететь?

— Очень.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Испуганные люди проверяют скафандр. Смелые иногда забывают.

— Я могу проверить его шесть раз.

— Это уже хуже.

У выхода Леон увидел мать. Она сидела на скамье рядом с постом охраны. На коленях лежала его куртка.

— Как вы сюда попали? — спросил он.

— Сказала, что тебе нужно принять лекарство.

— Какое?

— От глупости. Охранник сразу поверил.

Амара остановилась рядом.

— Сеньора Аранда?

— Вы командир?

— Да.

Мать внимательно осмотрела её.

— Он плохо переносит перегрузки. Не ест лук. Ночью разговаривает во сне. Если говорит по-английски, будить не надо. Если по-испански — ему снится бывшая жена.

— Мама.

— А кто ей должен это сообщить?

Амара приняла куртку и передала Леону.

— Я учту.

— И заставляйте его надевать шарф.

— На корабле двадцать два градуса.

— Вот поэтому люди там и простужаются.

Элиас стоял чуть поодаль и делал вид, что изучает стенд безопасности. Его плечи подрагивали.

Мать повернулась к Леону.

— Ты согласился?

— Да.

— Я знала.

— Тогда зачем запретила?

— Чтобы решение хотя бы раз показалось тебе самостоятельным.

Она поправила ему воротник и ушла.

Леон смотрел ей вслед. Потом заметил, что Амара больше не улыбается.

— Что случилось?

— Пришли новые данные, — сказала она. — Скорость снижения Астэра удвоилась.

— Когда?

— Двадцать минут назад.

— Значит, у нас меньше пятидесяти восьми дней.

— Намного меньше. Вылет переносится.

— На когда?

Амара протянула ему пропуск на орбитальный транспорт.

— На сегодняшний вечер.

Суета

Космопорт всегда напоминал Леону больницу, где лечили от желания путешествовать.

Белые коридоры, запах антисептика, спокойные голоса. Люди прощались возле стеклянных перегородок и старались не выглядеть несчастными. Некоторые даже радовались. Обычно это были те, кто оставался.

До старта оставалось сорок минут.

Леон сидел в комнате предполётного контроля. На нём был лёгкий транспортный костюм, который нигде не жал, не натирал и поэтому казался подозрительным.

Рядом стоял чемодан. Мать собирала его лично. Сотрудник биологической безопасности выкладывал содержимое на стол.

— Три пары шерстяных носков.

— В космосе холодно, — объяснил Леон.

— Две банки персикового варенья.

— Это не моё.

— Семьдесят пакетиков ромашкового чая.

— У мамы своё понимание длительности экспедиции.

Сотрудник достал связку чеснока.

— Биологический материал без сертификата.

— Отдайте его мне, — попросил Леон. — Я выброшу.

— Выброшу я.

— Тогда зачем отдавать?

— Мне положено.

В дверь заглянул Элиас.

— Мы готовы. Проблемы?

— Контрабанда, — сказал сотрудник.

Элиас посмотрел на чеснок.

— Серьёзное дело.

— Растительный материал может нарушить биологическую безопасность корабля.

— Особенно если добавить масло.

Сотрудник не оценил шутку. Люди, отвечающие за безопасность, редко смеялись. Смех предполагал возможность другого толкования инструкции.

Из чемодана извлекли маленькую деревянную фигурку.

— Что это?

— Святой Христофор, — ответил Леон.

— Вы верующий?

— Нет.

— Тогда зачем он вам?

— Мама верующая.

— Но летите вы.

— В этом и состоит её претензия к Богу.

Элиас забрал фигурку и поставил обратно в чемодан.

— Не задерживайте доктора. Если мы разобьёмся из-за отсутствия святого Христофора, объясняться будете вы.

Сотрудник пропустил фигурку. Чеснок оставил себе. Леон подозревал, что не из служебной необходимости.

До челнока они шли быстрым шагом. Леон старался не отставать и одновременно застёгивал чемодан. Колёсико попало в стык между плитами, чемодан накренился, а учёный ещё несколько метров продолжал двигаться без него.

— Вы всегда такой? — спросил Элиас.

— Какой?

— Готовый к экспедиции.

— В обычной жизни я хуже.

На борту находились ещё два участника.

Мэй Лин, биоинженер, была маленькой, серьёзной и очень молодой на вид. Она посмотрела на Леона с любопытством, словно заранее решила, что он представляет неизвестную форму жизни.

Салим Надир, инженер связи, улыбнулся и помог убрать чемодан.

— Доктор Аранда. Для меня честь.

— Вы читали мои работы?

— Нет. Но все говорят, что вы оказались правы. В наше время этого достаточно для уважения.

— Ненадолго, — заметил Элиас. — Скоро он снова что-нибудь предскажет.

Челнок стартовал мягко. Леон вдавился в кресло и закрыл глаза.

— Дышите, — посоветовала Амара по внутренней связи.

— Я дышу.

— Нет.

Леон вдохнул.

Перегрузка была небольшой, но организм не доверял цифрам. Организм вообще проявлял тревожную независимость. Он потел, когда Леон хотел выглядеть спокойным, краснел, когда требовалось сохранить достоинство, и засыпал исключительно во время важных докладов.

Через восемь минут наступила невесомость.

Из кармана Леона выплыл леденец. Следом появился второй, потом третий. Мать распределила их по всем карманам.

Леденцы медленно разлетались по салону.

Мэй поймала один.

— Апельсиновый.

— Берите. Их, похоже, много.

Элиас поймал два.

— Это снабжение экспедиции?

— Резервное.

Амара появилась из кабины и некоторое время наблюдала, как четверо учёных и один начальник безопасности ловят конфеты.

— Мы летим спасать неизвестный мир, — сказала она. — Хорошо, что подготовка соответствует задаче.

Станция Эрим встретила их пустыми переходами и искусственным рассветом. За обзорным стеклом висела Немея — огромная, золотисто-серая, перечёркнутая тёмными полосами облаков. Большое Кольцо выглядело как тонкий синеватый шрам.

Перед переходом к кораблю им дали два часа отдыха. Леон не отдыхал. Он стоял у стекла и смотрел на планету.

Мэй подошла незаметно. В руке у неё был пойманный в челноке леденец.

— Ваш?

— Теперь ваш.