Ольга Головина Вспомнить всё

Глава 3

– Всем привет! – Анатолий с порога поднял руки вверх, как нашкодивший мальчишка, которого вот-вот поймают, но он всё равно рад. – Вкусно пахнет у вас!

Он быстро оглядел прихожую, всё на своих местах, чисто, спокойно. Здесь ничего не менялось.

– Здравствуй, мой родной, – Алла Борисовна обняла сына, прижалась щекой к его груди, до плеча она уже не доставала, сколько ни тянулась. – Как я рада тебя видеть. Ты смотри, уже загорел. Когда успел?

– Солярий, – коротко бросил Романов. – Интенсивный курс.

– Здравствуй, – Кирилл Сергеевич приобнял сына за плечи, слегка. – Ты на машине?

– Да. Еле место нашёл для парковки. Мам, я тебе уколы привёз. Для суставов, те, рецептурные. В холодильник убери, – сказал он буднично, как факт, уже разуваясь.

Алла Борисовна на секунду замерла.

– Толя… спасибо, – тихо сказала она.

– Потом покажешь, как колешь. Если неправильно, скорректируем, – добавил он коротко.

Он любил своих стариков. До какой-то поры он принимал добрые, надёжные отношения в семье как должное. Пока жизнь не начала время от времени стучать в его мир тяжёлыми кулаками через одноклассников, а потом и через сокурсников в институте. Он не сразу понял, что живёт внутри редкой конструкции, где не ломают друг друга.

Мир оказался совсем не таким, каким Анатолий видел его из окна своей реальности.

Он запомнил тот день в институте на всю жизнь. Сокурсник, Серёга Ковалёв, пришёл на лекцию с чудовищным фингалом. Заплывший глаз, рассечённая бровь, скула лиловая. Кто-то спросил, не в драку ли ввязался. Серёга усмехнулся криво и сказал невозмутимо, как о погоде: «Батя полез бить мать. Я защищал, ну и прилетело».

Толя тогда впервые в жизни физически почувствовал, как земля уходит из-под ног. Защищал мать? От отца? Он не мог сложить это в одну картину. Представить отца, замахивающегося на маму, было невозможно, это значило бы представить, что солнце может взойти на западе, а вода гореть огнём.

Толя вспоминал единственную ссору, свидетелем которой стал в старших классах. Отец пришёл с работы злой, что-то случилось с экспериментальной установкой, полгода труда насмарку. Мама позвала ужинать, он отмахнулся: «Не хочу, оставьте меня в покое». Мама поставила тарелку на стол, села напротив и сказала тихо, но твёрдо: «Кир, ты можешь злиться на свою установку, но голодным я тебя не оставлю. Поешь. Потом будешь злиться дальше».

Отец сверкнул глазами, хлопнул ладонью по столу так, что ложки подпрыгнули и вышел из кухни. Толя замер в коридоре, прижимаясь к стене. Он только что вернулся с бадминтона и застыл, не зная, показываться или нет. Мама вздохнула, накрыла тарелку крышкой и села за свои конспекты.

Через час отец вышел из комнаты, подошёл к маме сзади, обнял за плечи и буркнул в макушку: «Я это... погорячился. Остыло всё, небось?» – «Разогрею», – ответила мама, и погладила его по руке. И всё вернулось на место без слов, без разбора, без победителей. Они не разрушали даже когда были на грани.

Уже позже он понял: главное происходило не при нём. Они умели закрывать дверь, если разговор становился жёстким. Умели не делать его свидетелем того, что можно решить вдвоём. Не втягивали. Не делили его. Не искали в нём союзника.

В старших классах, в переходном возрасте, когда хочется всё мерить на свой аршин, Толю иногда раздражало, что отец принимает решения с оглядкой на мать. За глаза, в разговорах с друзьями, он называл его «подкаблучником». Вслух бы никогда не осмелился так сказать.

С годами он понял: это не слабость, а уважение к человеку, чьё мнение важно. Мама была спокойной, точной в словах, как второе мнение у хирурга. И отец всегда прибегал к этому мнению, понимая, что только усилит своё решение.

– Как вы тут? – спросил Анатолий, падая на диван и раскидывая руки по спинке. – Соскучился по вам.

– Нормально, – отец присел в кресло напротив. – Ты как?

– Тоже нормально. Вот, завтра еду в свой персональный рай.

– Ну, расскажи нам, – Алла Борисовна вошла с тарелками, и мужчины синхронно встали, начиная помогать. – Куда. Что это будет. Нам же интересно.

Анатолий рассказывал, раскладывая салфетки и приборы. Шестнадцать дней, четырнадцать из которых на яхте. Сначала Джакарта, потом внутренний перелёт на Суматру, потом острова НИас, БатУ, МентАвай, ЭнгАно. Кирилл Сергеевич слушал, хмыкал, а потом исчез в кабинете и вернулся с огромным атласом мира, тем самым, с которым Толя в детстве путешествовал, не выходя из комнаты.

Они втроём склонились над столом, и Толя карандашом рисовал маршрут, ощущая, что ему снова двенадцать.

***

Отец начал заниматься с ним задолго до школы. Кирилл Сергеевич вообще считал, что развивать ум нужно с того момента, как ребёнок начинает задавать вопросы. И он не просто отвечал, он учил спрашивать дальше.

В их квартире всегда жили книги. Не те, что стоят для красоты в шкафах, а зачитанные, с загнутыми уголками, с пометками на полях. Кирилл Сергеевич читал Толе вслух самые интересные статьи из журнала «Науку и жизнь», а потом они обсуждали. В выходные часто ходили в музеи. Политехнический, Дарвиновский, Планетарий, звёздное небо над головой и рассказы о чёрных дырах, от которых у Толи захватывало дух. В те годы, когда сверстники зависали в компьютерных клубах, Толя мог заспорить с отцом о теории относительности или устройстве адронного коллайдера.

Так Кирилл Сергеевич сумел создать для сына островок стабильности: знания это то, что у тебя никто не отнимет.

– Ты с друзьями едешь? – спросила Алла Борисовна, наливая чай.

– Один, – Анатолий поймал мамину руку и поцеловал. – Там сборная группа. Никого не знаю. Зато познакомлюсь.

Мама значила в его жизни не меньше отца. Она учила его не только понимать, чувствовать, замечать. Когда у отца болела голова, именно мама говорила: «Толя, не шуми, папе плохо». Когда у одноклассника умерла собака, мама объяснила, что не надо лезть с расспросами. «Иногда самое главное, что ты можешь сделать для человека, просто быть рядом и молчать», – говорила она.

Биологию он знал назубок благодаря ей, потому что она умела рассказывать о сложном просто и увлекательно. Фотосинтез, маленькая фабрика внутри листа. Клетка, целый город со своими электростанциями и мусороперерабатывающими заводами. Человеческое тело, вселенная, где каждую секунду происходит миллиард чудес.

Она приучила его к порядку, но не через скандалы и приказы, а через личный пример. «Каждая вещь в доме должна иметь своё место, – говорила она, раскладывая бельё в шкафу. – Тогда ты всегда знаешь, где что искать и не тратишь время на суету». Толя и сейчас, в своей квартире в Хамовниках, раскладывал вещи с маминой педантичностью.

И главное, научила, что дом, это место, куда хочется возвращаться. Когда отец ушёл на кухню, унося тарелки, Толя с улыбкой спросил:

– Ты отца обработала? Ни вопросов, ни подколок.

Мама задумалась на секунду, потом ответила, глядя сыну прямо в глаза:

– Мы хотим, Толя, чтобы этот дом оставался для тебя домом. А это значит, нам нужно держать баланс между своими вопросами и твоими границами.

Анатолий посерьёзнел.

– Спасибо, мам. Это ценно для меня. Я всё понимаю и все ваши вопросы во мне. Ты же знаешь.

– Знаю, дорогой. И не хочу тебя ранить лишний раз.

Она замолчала. Вернулся Кирилл Сергеевич, неся пирог на деревянной доске.

– Ты ключи принёс? – спросил он, ставя доску на стол.

– Да, пап. – Толя достал из кармана джинсов связку. – На всякий случай, если что-то прорвёт. Ваш телефон как резервный указан, сразу найдут.

Потом, будто вспомнив о чём-то не слишком важном, добавил, доставая конверт:

– Вот этот конверт, отправь через нормальную логистическую компанию? Адрес и контактное лицо есть. С вручением. Чтобы точно дошло.

Кирилл Сергеевич кивнул, не уточняя. Тема с передачей загранпаспорта Марине закрылась. На отца Романов полагался, как на себя.

Толя вдруг улыбнулся и потёр руки.

– Это что? Наш «возвратный пирог»?

– Ну, – хмыкнул отец. – А как же без него с такой-то поездкой.

Алла Борисовна всегда пекла такой пирог накануне отъездов и говорила: «Возвратный пирог – чтобы домой вернуться легко и в срок».

***

В доме Романовых вообще берегли традиции. Дни рождения здесь были не формальностью, а событием. Мама пекла торт, отец украшал комнаты, и когда собирались гости, дом оживал. Играли в фанты, придумывали шарады, смеялись так, что стиралась разница между взрослыми и детьми. В какой-то момент гасили свет, вносили торт со свечами, и Толя, глядя на огоньки, загадывал желание, как умеют только дети.

Новый год тоже жил по своим законам. С конца декабря в квартире пахло хвоей и мандаринами. Ёлку наряжали вместе, перебирая старые игрушки. Тридцать первого вечером шли в театр или в Концертный зал Чайковского: мама в любимом платье, отец в костюме, Толя в пиджаке, который терпел ради ощущения праздника. Музыка, свет, ожидание, всё это оставалось внутри надолго.

А после, возвращались домой, садились за стол, провожали год и встречали новый. И заканчивалось всё поиском подарков. Отец прятал их по квартире, оставлял записки, и Толя шёл по этим следам, где в конце всегда ждало маленькое чудо.

Сейчас, оглядываясь назад, Толя понимал: они создали для него мир, в котором безопасно, тепло и надёжно.

А про себя знал, опираясь на опыт своей семьи и на то, что видел в семьях приятелей и друзей: создать такую семью, как у родителей, невозможно. Сравнение казалось убийственным. Легче не пытаться. Не потому, что не хотел – хотел. А потому что такие системы не повторяются: слишком много переменных, слишком мало веры, что у тебя получится.

Существовала и другая правда, которую он редко формулировал вслух. Свобода, к которой он привык, плохо сочеталась с семейной жизнью. В его графике – слишком много работы, поездок и случайных встреч. Женщины появлялись легко, красивые, умные, яркие и так же легко уходили. Он не держал. И не позволял держать себя. Не обещал им того, чего не собирался давать. Отдельная квартира являлась символом самостоятельности, где он жил по своим правилам, не объясняясь ни перед кем.

***

Он съехал от родителей, когда понял: пора выходить из тёплой ванны. В этой ванне хорошо, безопасно, уютно. Но мышцы в ней не растут. Он понял это не сразу. Это зрело годами, пока он наблюдал за друзьями, которые рано начали самостоятельную жизнь, кто в общежитии, кто на съёмных квартирах, кто в браке. Они быстрее принимали решения, ошибались и учились на своих ошибках. Амбиции росли. Анатолий хотел успеха, который измеряется не родительским одобрением, а в деньгах и контроле над своей жизнью.

В институте он столкнулся с другой реальностью. Если раньше он думал, что люди болеют от старости или имеют генетические предрасположенности, то теперь увидел живые огнестрелы, изувеченные в драках тела, жертв насилия. Мир за пределами их квартиры оказался жестоким местом и не прощал ошибок, не давал вторых попыток просто так.

И чем глубже он погружался в эту реальность, тем отчётливее понимал: родительский дом должен остаться заповедником.

Он не боялся за себя. Учился давать сдачи, учился видеть угрозу за полшага, учился принимать решения быстрые, иногда жёсткие. И никогда не перекладывать ответственность. Но мысль о том, что однажды этот мир может добраться до его родителей, до мамы с её доверчивой улыбкой, до отца с его академической прямотой, просто исключил как вариант. Это зона, которую он контролировал.

Поэтому решение уйти стало не просто про взросление, но и про защиту. Чтобы они никогда не узнали, с кем он на самом деле конкурирует. Чтобы в их квартире всегда пахло пирогами, и звучала тихая музыка.

Квартира в Хамовниках появилась не сразу. Сначала съёмная комната в спальном районе, где по ночам дрались алкаши под окнами, и он лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в мат и шаги на лестнице. Потом маленькая студия на окраине, где впервые заснул без оглядки на дверь. Потом уже своя, большая, с консьержем и домофоном.

Родители остались в получасе езды. Всегда готовые принять, накормить, обнять. Но теперь, по его желанию, а не по умолчанию.

Он вышел из «тёплой ванны». Воздух обжигал лёгкие. Он научился дышать этим воздухом, научился жить в этом мире. Но входя в родительскую квартиру, он каждый раз сбрасывал эту броню у порога. Здесь он снова становился просто Толей, сыном, который пришёл на обед. Которого по-прежнему любят, ждут и всегда накормят тем самым пирогом.

– Ну что, – Кирилл Сергеевич поднял чашку с чаем. – За отличную поездку и возвращение?

– За возвращение, – улыбнулся Толя.

– Маршрут покажешь ещё раз потом, – добавил отец. – Я гляну, где у тебя там узкие места.

Толя усмехнулся.

– Покажу. Но там всё просчитано.

– Посмотрим, – спокойно ответил Кирилл Сергеевич. И в этом “посмотрим” звучало не сомнение, а привычка проверять.

Чай был горячим, пирог яблочным с корицей, а родители рядом.

Глава 4

Он уже подъезжал к аэропорту, когда мобильный вспыхнул. Анатолий ждал этого звонка ещё вчера.

– Да, – ответил он ровным голосом.

– Где ты? – голос Марины звучал сдержанно, но по вибрации было сразу понятно, какого усилия ей это стоит. – Мой паспорт у тебя? Когда тебя ждать?

– Никогда.

– Не поняла… Что ты имеешь в виду? Мы сегодня вылетаем в Индонезию?

– Мы расстались вчера, если ты ещё не поняла.

Наступила пауза.

– Я ничего не понимаю. Толя. В чём дело? Ты хочешь, чтобы я попросила прощения? Или что?

– Как мило… Ты назвала меня мудаком, послала к чёрту и сказала катиться «в свою поездку». Я всё делаю в соответствии с твоей инструкцией, – он улыбнулся. – И да, я уже взлетаю.

Тишина. Потом короткое, отточенное:

– Козел.

– Баран, – поправил он вслух, уже понимая, что говорит в пустоту.

Такси мягко ткнулось в бордюр. Анатолий выдохнул, сунул телефон в карман и вышел под московское небо, которое сочувственно моросило.

Он тащил лонгборд-чехол с доской и чемодан к стеклянным дверям, когда телефон зашёлся мелодией из «Профессионала». Марина решила, что разговор не окончен. Толя нажал отбой, не глядя. Она набрала снова. Еще отбой. Еще звонок.

Войдя в терминал, он наконец выключил звук. В терминале пахло кофе, мокрыми куртками и авиационным керосином, который всегда каким-то образом пробирался даже сквозь стекло. И тут же прилетело сообщение. От Марины.

«Будь ты проклят в этой поездке!»

Толя прочитал и хмыкнул. Где-то под ложечкой неприятно кольнуло, но он привычно задвинул это чувство подальше. С женщинами, которые шлют проклятия, лучше не иметь дел.

На секунду задержал взгляд на экране, проверяя себя на слабость. Нет. Ничего не откликнулось. Он убрал телефон, как закрывают вопрос. Марина сама провела чёрту, просто не поверила, что он её не сотрёт. Осадок остался, но решение не сдвинул.

Романов открыл чат группы, который создала туристическая компания, и написал:

«Я в аэропорту, под табло вылета. Можем собраться здесь. Анатолий Романов»

Сделал селфи и выслал в группу. Первой прилетела реакция от Ольги Серовой. «Я тоже здесь. Ольга». Иконка – женское лицо в профиль.

Потом посыпались остальные:

«Никитины. В такси. Подъезжаем».

«Обматываем чемоданы. Ермолаевы. Минут 10».

«А что? Могут залезть в чемодан? Я вошёл. Потапов».

«Я прошла к гейту 11, как указано в билетах. Приехала рано. Варвара».

«Какое имя дурацкое, Варвара». – Подумал Романов. Но мысль тут же переключилась сама собой, потому что к табло, чётко печатая шаг, приближалась женщина, мимо которой невозможно пройти, не задержав взгляд. Она шла так, будто под ногами не скользкая плитка аэропорта, а подиум. Высокие каблуки красных босоножек ставились точно в носок другой – след в след. Бедра двигались ровно настолько, чтобы это выглядело красиво, но не вульгарно.

Смотрела прямо на него и Толя улыбнулся. Отметил сразу: не суетится, держит темп, держит взгляд. Не просто красивая, управляет вниманием.

– Полагаю, ты Ольга?

– Полагаю, ты Анатолий?

Голос у нее оказался таким же, как походка, уверенным, чуть низковатым, обещающим. Ольга была красива той красотой, за которой стоит ежедневная работа. Блондинка – статная, спортивная, с прямой спиной человека, привыкшего держать осанку. Высокая грудь, чёткие скулы и безупречный макияж не яркий, но без единой ошибки. Цвет глаз Анатолий не смог определить, зато точно узнал аромат духов. Запах мокрых карандашей. «Ангел».

– Романов? – переспросила она, чуть склонив голову. – Тот самый, который в одной каюте с Орешкиной?

Толя усмехнулся.

– Тот самый. Только Орешкина в последний момент решила, что ей больше подходит статус «свободная женщина».

Сказал легко, но с точной интонацией, в которой всё: тема закрыта, не драматично и навсегда. Контакт состоялся сразу, без лишних ходов.

– А ряд у тебя какой?

– 17С.

– У меня 25А.

– Попросим поменяться, – Толя улыбнулся. – Не проблема.

Он не спрашивал, решал, как будто вопрос уже закрыт. Подходили остальные.

Ермолаевы из Екатеринбурга появились почти незаметно. Светлана и Николай двигались спокойно, без суеты, будто у них в запасе вечность. Ей тридцать, ему тридцать, двое детей-школьников остались с бабушками. Она не работала, домохозяйка, с добрым приветливым лицом. Слушала внимательно, кивала, смотрела в глаза и не лезла в телефон, редкое качество в мире, где экран стал важнее собеседника. Николай работал программистом в московском банке, но переезжать в столицу не собирался: получать московскую зарплату, а тратить ее в Екатеринбурге было их семейной стратегией. Он больше молчал, но молчал не от робости, а от привычки сначала проанализировать, потом говорить. Николай, как и Анатолий вёз свою доску в лонгборд-чехле.

Толя отметил эту пару сразу по динамике. Здесь всё решается без лишних слов. Она как центр, вокруг которого складывается уют и порядок. Он оберегает этот цент. Не лезет вперёд, но если нужно, включится. Такие пары не ломаются, когда всё идёт кувырком, такие держатся.

«Наш человек». И Анатолий протянул руку Николаю.

Рукопожатие короткое, но плотное, как небольшая проверка. Ответ пришёл таким же, без лишнего давления, но с внутренним стержнем. Толя кивнул едва заметно, поняли друг друга.

– Так! – раздалось над ухом, и к группе подошел мужчина, рядом с которым сразу стало тесно.

Константин Потапов был из тех людей, которые занимают собой всё. С окладистой бородой и плечами борца, тяжёлыми шагами, громким голосом, привычкой смотреть сверху вниз, даже если собеседник такого же роста. Потапов вошёл, и сразу стало понятно, что здесь есть центр, и центр этот – он сам.

Толя даже не повернул голову сразу. Дал ему войти и занять место. Он точно знал, что люди такого типа всегда сначала заявляют территорию. Вопрос, кто её удержит.

– Потапов Константин, – представился он, не протягивая руки, а просто обводя всех взглядом. – Что стоим? Кого ждем? Не пора ли двигать?

Ему под сорок. За плечами три разоренных бизнеса и три возрождения из пепла, как у птицы Феникс, только с сибирским акцентом. Сейчас он владел сетью придорожных кафе на федеральной трассе Новосибирск – Барнаул и уже прицеливался к новым регионам.

Константин нахрапистый и прямой, без заходов. Давил сразу, проверяя, есть ли кто-то, кто остановит.

– Еще пятеро, – сказал Анатолий ровно. Он знал таких, как Потапов, сам был таким. – Один человек уже прошёл к гейту.

Границу обозначил сразу. И только после этого перевёл на Потапова взгляд короткий, точный, без улыбки. Они посмотрели друг на друга слишком прямо для случайного знакомства.

– Мы не опоздали? – прозвучал женский голос, быстрый, чуть нервный. – Никитины мы.

Марина Никитина выглядела на тридцать, хотя ей исполнилось тридцать девять. Тонкая, подтянутая, с цепким взглядом человека, привыкшего замечать детали, которые другие пропускают. Ведущий эксперт по закупкам в нефтяной компании, должность, где нельзя ошибаться, потому что цена ошибки миллионы.

Она вошла не как участник, как человек, который привык сразу брать контроль. Быстро оглядела всех, оценила, зафиксировала.

Её муж, Антон, держался в тени. Дизайнер в крупном строительном холдинге, он словно компенсировал ее активность своей незаметностью. Поздоровался, улыбнулся и сразу уткнулся в телефон. Марина стрельнула в него взглядом коротко, но Толя заметил. Что-то там не так. Что-то, что выяснится позже, в тесноте яхты. Это чувствовалось: она давит, он уходит.

– Не опоздали, – коротко ответил Романов, даже не задавая встречных вопросов. – Встали сюда.

Сказал без улыбки, но без грубости. Расставил, как элементы в системе. Антон послушно шагнул в сторону, Марина на долю секунды задержалась, будто проверяя, ей указывают или предлагают. Толя выдержал паузу и посмотрел прямо. Без давления, но с очевидным “да”. Она отвела взгляд первой и встала рядом с мужем. Маленькая победа, которую кроме него никто не заметил.

– Здравствуйте, – услышал Толя за спиной и обернулся. – Елена.

Елена Грачева стояла так, будто боялась занять лишнее пространство. Тонкая, сухая фигура, прямые плечи, стянутые волосы. Двадцать пять лет, финансовый аналитик в банке. Путешествие ей купил отец на день рождения. Толя представил этого отца: успешного, занятого, который не знает, что подарить единственной дочери, и дарит ей впечатления, потому что с чувствами сложнее.

Лена из тех, кто не привлекает внимания. Не прячется, просто тихая, неяркая, вся внутри. Одежда нейтральная, жестов минимум. Её мир был в голове. Снаружи только самое необходимое. Такие смотрят, молчат и запоминают.

Елена чуть кивнула, обвела группу взглядом и сдержанно сказала: – У нас есть лидер в группе, остальным будет проще не сопротивляться, а следовать. Отлично.

Фраза прозвучала тихо, почти нейтрально. Толя посмотрел на неё внимательнее.

– Я предлагаю двигать, – снова подал голос Потапов. – Семеро одного не ждут.

– Ждут, – без эмоций ответил Анатолий.

И сказал это так, что вопрос закрылся. Просто зафиксировал правило.

– И давайте сразу договоримся, – Толя повысил голос, чтобы перекрыть гул терминала. – Все тяжелое сдаем в багаж. Ручная кладь, минимум. Документы, техника, ценности. В багаж 23 килограмма. Для тех, кто не с нами, я сейчас надиктую в группу.

Говорил быстро, чётко, без лишних слов. Он уже собрал их в структуру, даже если они сами этого ещё не поняли. Романов надиктовал сообщение в чат, в этот момент подошли еще двое.

– Здравствуйте.

Услышал Толя за спиной и обернулся.

Ирина Гордина, руководитель контроля качества, тридцать лет, с тихим голосом и внимательным взглядом человека, каждый день объясняющего, что нужно жить по стандартам и не отклоняться от регламентов. И Игорь Воля, владелец туристической компании, лет тридцати пяти. Держался с естественным достоинством, улыбался легко. В туризме такие люди привыкли быть в тени клиентов и умели из этой тени видеть все.

Игорь перехватил взгляд Ирины коротко, на уровне тела, как фиксируют комфорт.

– Ну, слава богу, – театрально прорычал Потапов. – Теперь точно все. Идем.

– Варя пишет... – Светлана пробежала глазами по экрану. – Говорит, на внутренних рейсах Индонезии лимит багажа не 23, а 20 килограммов. Если сдадим все в Москве, в Джакарте придется доплачивать за перевес. И только кэшем.

Толя почувствовал легкий укол. Он не любил, когда его мнение перебивают. Укол был не в факте, в источнике. Романов уже выстроил решение, задал вектор, и вдруг появляется внешний голос, который его корректирует не в лицо, через группу.

«Похоже, думает быстро, видит детали».

Это он отметил. А вот способ ему не понравился.

– Она права, – кивнул Игорь Воля. – Я в туризме больше десяти лет. Так и есть. Лучше сейчас перераспределить.

– Значит, перераспределим, – Толя кивнул, принимая информацию. – Но для тех, кто с досками всё равно доплата.

Сказал сразу, не оставляя паузы для обсуждения. Очередь на регистрацию двигалась быстро. Чемоданы улетали в ленту, посадочные появлялись в руках. Через сорок минут группа, сдав багаж и получив документы, собралась у выхода на посадку.

«Мы стоим группой у стойки. Варя, вы где?» – написала Светлана.

– Я здесь, – прозвучал быстрый, лёгкий голос рядом.

Варя оказалась миниатюрной. Темноволосая, с густой ровной чёлкой. Тонкая шея, узкие плечи, лёгкая, собранная фигура, почти девчонка. Лицо чистое, нежное: аккуратный нос, мягкая линия скул, большие карие глаза с голубыми белками. Светлая кожа, тонкие черты. Она выглядела хрупкой.