Олег Игоревич Яковлев Ольговичи

Глава 14

На высоком правом берегу Десны, на самой круче, размещался детинец Новгород-Северского, или Северы, как называли этот город в народе. После Чернигова он считался вторым по значению в древней земле северян. Вокруг детинца раскинулся с южной и восточной стороны довольно обширный окольный град, обнесённый валом с деревянной стеной внушительной высоты. Новгород-Северский был хорошо укреплён, это отметил Ивор, едва только его намётанному взору (а побывать ему в последние пару лет довелось во многих русских городах) открылись городские строения, обрамлённые с севера уходящим за окоём густым хвойно-лиственным лесом, а за рекой, на левом, противоположном берегу, обширными заливными лугами.

Весенний воздух дурманил голову. Было свежо, с реки задувал ветерок, дышалось легко и привольно. Не хотелось думать о скорой войне, о ратях, сражениях, вот так скакал бы и скакал по тропе вдоль берега Десны, то взмывая на кручи, то спускаясь вниз, пересекая очередной звонкий ручей или малую речушку, каких в сих местах невестимое множество.

…Ивор въехал в окольный город через южные Черниговские ворота. Вторые ворота, рекомые Курскими, располагались с другой стороны, из них шёл широкий шлях в дальнее Посемье[111], на самую границу со степью. Через третьи ворота, Водяные, пролегала дорога от детинца к вымолам на берегу Десны. Ещё одни ворота, Острожские, находились у въезда из окольного города в детинец. Туда Ивор и направил двух своих коней – одного, на котором, собственно, сейчас и ехал, и второго, поводного, запасного. Скакуны достались ему добрые, шли бодро, быстро. В перемётной суме вёз молодой дружинник грамоту Мономаха.

За Острожскими воротами открылась его взору церковь Успения Богородицы, обновлённая и украшенная стараниями покойного князя Олега. В вышине, над куполами, увенчанными золотыми крестами, парили голуби. Небо было ярко-голубым, светило солнце, день выдался ясным и солнечным.

По соседству с церковью, с северо-западной стороны размещался огромный княжеский дворец, деревянный, но с каменной срединной башней. Чёрный орёл на серебряном поле – знак Ольговичей – гордо реял над зубцами башни.

…Двое князей, хорошо знакомые уже Ивору, Всеволод-Кирилл и Глеб, приняли киевского гонца в горнице, украшенной майоликовыми[112] щитами и оружием на стенах. Оба князя были одеты просто, в долгие свиты из грубого сукна. На княжеское достоинство указывали лишь пояса с вкраплениями дорогих каменьев да толстые серебряные гривны на шеях. Молча выслушали Ольговичи повеление Мономаха. Всеволод-Кирилл выглядел спокойным; прочтя грамоту, он отложил её в сторону и промолвил наконец:

– Ждали такого. Давно князь Глеб Всеславич воду мутит, татьбой да продажей в рабство русских людей промышляет. Ступай, гонец, отдохни. Лошадей свежих тебе дадим, воротишься ко князю Владимиру, скажешь: ходят князья северские в его воле.

Глеб Ольгович молчал, лишь недобро скользили по лицу Ивора его жгучие тёмные глаза, да вроде как даже слышал сын воеводы Дмитра в тишине палаты злобный скрежет зубов младшего Ольговича.

Впрочем, по жесту Всеволода-Кирилла он поспешил покинуть княжескую палату. И едва закрылась за ним дверь, как Глеб, хрипя от злости, прошипел:

– Унизить нас Мономах измыслил! Ворога сего гонцом прислал! Тако и папашу егового ранее присылал к нашему отцу, и дерзко вельми тот себя вёл в тереме! Отец тако сказывал!

Всеволод-Кирилл спокойно ответил ему:

– Ты бы, брат, не переживал. А что до воеводы Дмитра и вражды его с родителем нашим, дак то давно было. И помни: сын за отца не в ответе. А что до Всеславича, то общий он наш ворог. Мономах прав: пришла пора наказать хищника!

– Тебе хорошо рассуждать. На внучке Мономаховой женишься вскорости! А мне, а нам с Игорем как быть?! В хомуте, яко кони смердовы, хаживать, приказы из Киева слушая?! Али не князья мы вовсе, но подручники Мономаха и воли своей не имеем?! – распалившись ещё сильнее, вскричал Глеб. – Да я б сему ворогу, Иворишке, тотчас башку бы срубил!

– Уйми гордыню свою! – теперь уже разгневался Всеволод-Кирилл. – Говорил ранее и сейчас тебе говорю: не наше нынче время. Выждать надо, силы накопить. А враждовать с Мономахом и его сыновьями – себе дороже выйдет. Пробьёт и наш час, брате, непременно пробьёт. Выждать только, вытерпеть надо. Вот представь себе: сидишь ты в засаде и ждёшь ворога. Длани чешутся, выскочить бы и в рубку сабельную кинуться. Но сидишь, ждёшь, знаешь: ворог тебя сильнее и в открытую с ним не совладаешь. А настанет час удобный – будет и рубка, и успех, и победа. Надо только час этот угадать.

Глеб смолчал, скрипнул зубами, ожёг старшего брата волчьим злым взглядом, опустился на скамью возле печи.

– Дружину стародубскую приготовь. Возле Стародуба нас с Игорем и встретишь. Пойдём оттуда на Друцк, – заключил старший Ольгович, решительно заканчивая толковню.

Глеб снова смолчал, снова зло скрипнул зубами. Понимал он, что Всеволод-Кирилл прав.

Следующим утром отъехал Глеб в Стародуб. А следом за ним, получив грамоту с серебряной печатью у княжеского дьяка, отправился в обратный путь до Киева и Ивор.

Назревала на Руси очередная ратная страда.

Глава 15

Поход на меньские земли князь Владимир Мономах продумал до мелочей. Ударили дружины с трёх сторон, рассекая и круша по частям владения крамольного Глеба Всеславича.

Основной удар Мономах, самолично встав во главе туровцев и киян, нанёс на самый Меньск. Внезапным лихим намётом пройдясь по небольшим городкам и сёлам на Березине и Свислочи, обступили оружные рати главную вражескую твердыню.

В то же время смоляне, возглавляемые сыном великого князя Вячеславом, сумели быстро овладеть двумя важными городами на Днепре – Оршей и Копысью. Переяславцы же вместе с черниговцами вклинились между остальными войсками и скорым маршем вышли на берега Друти. Впереди замаячил Друцк – цель Ярополка и Ольговичей.

Молодой Ивор поначалу находился в киевской дружине, но уже под самым Меньском Мономах вызвал его к себе, протянул грамоту на бересте и приказал скакать к Ярополку:

– Возьми двух гридней! Будешь посыльным. И на словах поведай сыну моему и сыновцам, где мы стоим нынче! Вижу, парень ты смекалистый! Думаю, справишься.

Вонзив бодни в бока коня, галопом помчался отрок по лесной дороге, аж дух захватывало. Пожилые бывалые гридни, приставленные к нему, пути здешние хорошо знали, а потому до лагеря Ярополка и Ольговичей добрались они уже на следующий день.

В воинском стане над шатрами плескались на тёплом весеннем ветру стяги – алый с вершником в доспехах переяславский и с чёрным златоклювым орлом на серебряном поле черниговский. Вдали на левом крыле реяло зелёное с жёлтыми саблями по краям и крестом посередине знамя северян. Там, вероятно, обретались сейчас Всеволод-Кирилл и его братья.

Подъехав ближе, Ивор смог хорошо рассмотреть вражескую твердыню.

Друцк опоясывал огромный, высотой саженей в пять, а то и более, земляной вал, наверху которого виднелись стены, стрельницы и башни, сложенные из крепкого морёного дуба. Но даже и к валу самому подобраться было непросто – у подножия его вырыт был немалой ширины ров, наполненный почти до краёв отведёнными от Друти водами.

«Вроде и речушка невелика, а сколь воды много», – подумал отрок, глядя на подёрнутую лёгкой рябью водную гладь рва.

Доложив князю Ярополку всё веленное Мономахом, Ивор быстро покинул княжеский шатёр и осмотрелся.

В лагере соузной рати кипела работа. На опушке близлежащего лесочка разместились плотницкие артели, всюду сопровождавшие воинство.

Старый знакомец Василий Бор, с небольшим отрядом посланный ранее Мономахом в помощь Ярополку, встретил Ивора возле одной из веж.

– Туры осадные да пороки мастерят, – пояснил отроку опытный воевода, глядя на работу плотников. – Без оных никакая осада не обходится. Вот изготовят такую туру, высотой яко стена крепостная, поставят на колёса. Чрез ров мостки, гати перекинут да и подвезут сию туру к самой крепости. Оттудова уже и на стену взобраться можно будет.

– А пороки, они как устроены? – вопрошал любопытный Ивор.

– Пороки-то? Ну, енто яко домик малый, бревенчатый, в нём оконце прорублено. К верхам домика внутри на ремнях крепких из воловьей кожи бревно, обитое с торца железом, подвешено. Ну, раскачивают сие бревно несколько человек да чрез оконце в ворота али в стену вражью ударяют.

– И что?

–Да частенько бывает, что стену проламывают. Али у ворот створы собьют. А уж тогда, почитай, и врываются вои[113], осаждающие внутрь крепости. Правда, иной раз тяжко приходится. Есть города, в коих по две, а то и по три стены. Вот и бьёшься меж сими стенами, а отовсюду сверху стрелы дождём сыпятся да вар смоляной на головы льётся. Но в Друцке, кажись, такого нет.

Переяславцы разбили свой стан поблизости от мастеровых. До этих мест выпущенные из города стрелы долететь никак не могли, было довольно безопасно.

Спустя короткое время старшие дружинники собрались на совет в шатре у князя Ярополка. Ивор ждал княжеских повелений возле входа в шатёр и хорошо слышал, о чём шла речь на совете.

– Верно мы место для стана выбрали. От крепости далече. Стрела не долетит. Ежели токмо на вылазку дручане осмелятся. Но то вряд ли. Думаю, силёнок у них не хватит, – говорил Василий Бор князю Ярополку и его ближним людям.

– Оно верно, – согласился с ним седовласый пожилой Станислав Тукиевич, переяславский тысяцкий, многолетний сподвижник Мономаха и его сыновей.

– Тако оно. Да токмо мы ить не отдыхать, не прятаться и не сидеть на месте сюда прибыли! На штурм сего гнезда разбойничьего идти нам надобно! – довольно резко возразил Василию Ольбег Ратиборич, сын ещё одного из ближних Мономаховых воевод.

Лет сорока от роду, широкоплечий синеокий красавец с копной густых светлорусых волос, Ольбег был уважаем и любим в дружине Ярополка за отчаянную храбрость и ратное умение. Сейчас он, в отличие от многих, сидел на кошмах, не снимая с себя дощатой брони, только шелом с наносником и подшлемник из кожи снял. Шелом положил рядом с собою, подшлемник же с «ушами» держал в руках, перебирая с заметным возбуждением перстами. Не терпелось удалому вояке поскорее ринуться в бой, в пекло смертельной схватки.

– Успеем. Но чтоб сию крепость взять, надоть и тыл надёжный иметь. Чтоб отступить куда было, – промолвил, недовольно морщась, Станислав Тукиевич. – А сюда дручане не сунутся, побоятся далеко от крепости уходить. Прав воевода Василий.

– Да ты ить, боярин, не раз с половцами в лютой сече рубился! Что ж тебе топерича сих дручан пугаться! Да мы их мигом! – махнул рукой Ольбег.

Готов был, по всему видать, поддержать удальца князь Ярополк, но снова взял слово Василий Бор.

– Половцы – у них крепостей таких нету. Стихия ихняя – чисто поле. А сии, – указал он в сторону Друцка, – вельми добро укрепились, изготовились к осаде. И думаю, в прямую сшибку коли мы пойдём, то токмо люду много потеряем.

– И что ж ты нам предлагаешь, воевода славный и многомудрый? – с явной издёвкой в голосе вопросил его Ольбег. – Стоять у сего городка седьмицами и ждать, когда они сами сдадутся? Тако и цельный год пройдёт, и не добьёмся мы ничего.

Во взгляде Василия Ивор прочитал откровенное презрение.

Ответил Ольбегу воевода так:

– Нет, не то я посоветую здесь. Вот артельщики наши туры возводят. Туры сии надобно будет выкатить и ко вратам подвести. Завяжем бой. А часть нашего воинства с другой, с полуночной стороны от крепости расположим. И… есть ить у нас смола, сера. Стрелы огненные стрельцы пущать почнут. Подожгут стену, башни. Сумятица тогда дручан охватит. Вот тогда мы с туров на заборол перелезем и чрез проломы ворот такожде в город ворвёмся.

Ольбег на сей раз смолчал, зло прикусив губу.

– Василий прав. Тако и надо содеять, – коротко обронил князь Ярополк. – Пошлю к Давиду и Ольговичам. С ими ещё перетолкую.

…Сгустились сумерки. Дружинники собирались вокруг костров, готовили нехитрое кушанье, вели неторопливые беседы. Ивор присел возле одного из костров. Седоусый переяславец, пробуя деревянной ложкой готовящуюся в котелке рыбную похлёбку, рассказывал двоим молодым воинам:

– Места здесь, на Полочанщине, дикие, окрест леса дремучие да топи. Сказывают люди, в лесах сих великаны – асилки встречаются, на путников нападают. Росту асилки под две сажени, и питаются они человечиной. Не приведи Господь такого повстречать. Ещё бают, охотятся они на жёнок, силою их берут. После жёнки рожают от их, но сами при родах гибнут. И вырастает из семени асилкового новый исполин.

– Что ж у их, своих жёнок нету? Почто наших хватают? – недоверчиво выслушав седоусого, спросил один из молодых.

– Есь и свои, да, видать, мало их. Вот и гоняются за нашими бабами. А вообще скажу, други, нехоженых троп в сих местах ох как много! Ещё слыхал я об оборотнях. Находит такой человек во глухом лесу некий особый пень, трижды возле него переворачивается чрез голову и волком оборачивается. Да токмо не простым волком, а огромадным, с шерстью чёрною.

– Говорят, покойный князь Всеслав, отец нынешнего Глеба, оборотнем был, – вставил второй молодой переяславец. – Мне отец рассказывал, как брали наши единожды Полоцк, дак удрал он из града, волком оборотившись. И возле шатров княжеских, на опушке леса, на челядина он набросился и горло ему едва не перегрыз.

– Брехня! – решительно заявил первый отрок. – Не может такого быть!

– Никакая то не брехня! Многие сего волка видели. Князь Святополк Изяславич даже стрелу в его пустил, поранил, да токмо ушёл тот волчина в лес. А после Всеслав матери Святополковой ту стрелу показывал.

– Всё одно не верю тебе, Игнат. Не может человек волком оборотиться!

– Ещё как может! Не ведаешь ты ничего!

– Полно вам! – хмурясь, оборвал споры седоусый. – Давайте-ка лучше ушицы испробуем. Вкусная она получилась. И ты, гонец, – обратился он к Ивору, – с нами трапезу раздели. На-ка вот, держи ложку.

Быстро стемнело, высыпали на небо звёзды, горели во мраке ночи костры. Тишина царила за стенами Друцка, затаились горожане в тревожном ожидании. Шумел в ушах порывистый ветер. Внизу, в овраге, слышался лёгкий плеск воды в речушке. Смежил Ивор веки и погрузился в беспокойный сон. По соседству шумно храпел седоусый переяславец.

Глава 16

Наутро покатились к городским стенам две высокие башни-туры. Через ров, укрываясь щитами от летящих беспрерывным потоком стрел, перебросили вои-ополченцы мостки из крепко связанных между собой верёвками брёвен. К самому валу подступили туры, и вот уже первые ратники в кольчатых и дощатых бронях поспешили на заборол[114] стены.

Вместе с другими бежал вверх, взбираясь по лестнице на крышу туры, и Ивор. Довольно легко перепрыгнул он на заборол, схлестнулся на мечах с каким-то рослым дручанином, отбил его удар, сам ударил с размаху, со всей силы, по вражьему шелому. Противник шатнулся в сторону, упал, Ивор рванулся дальше, со стены сбежал внутрь города, очутился затем посреди широкой площади, обрамлённой невысокими одноярусными строениями, напоминающими амбары и бретьяницы[115]. Сразу несколько наскочили на него, обступили. Не сразу понял отрок, что оказался в этом месте один и что бой продолжается ещё наверху, на стене.

Некий ражий детина, видно, старший, крикнул своим:

– Убейте сего!

«Ну вот и всё, отроче! Не выбраться, не отбиться мне от них!» – подумал Ивор, в отчаянии отражая градом сыпавшиеся на него удары мечей.

Щит, расколовшись надвое, полетел наземь.

– Постойте! – раздался вдруг откуда-то справа, со стороны одного из окружающих площадь строений, звонкий тонкий голос.

Ратник в серебрящейся дощатой броне, невысокий и щуплый на вид, бежал к месту схватки. Лёгкая сабелька посверкивала в деснице, на левой руке висел небольшой круглый щит, обтянутый кожей.

– Войт, не губи сего! – крикнул ратник старшему, и тот тотчас, крикнув:

– Довольно! Хватайте его! – остановил уже занесённые над головой Ивора мечи.

– Брось свой меч и сдавайся! Всё едино, али полон, али погибель! – зло ухмыльнувшись, добавил Войт, обращаясь к Ивору.

Молодой отрок, понимая бесполезность сопротивления, молча отдал ему в руки своё оружие.

Спаситель Ивора стянул с головы шелом с волчьей прилбицей. Рассыпались по плечам золотистые волосы. К изумлению своему, узнал Ивор в воине Людомиру.

– Отведите его в темницу. Пущай посидит под замком покудова! После сечи определим, как с сим ворогом быти! Может, выкуп заплатит! – объявил Войт, хмуря густые лохматые брови.

Двое стражей повели Ивора к полукруглому приземистому строению, находящемуся немного в стороне от площади. Они приказали пленнику снять кольчугу и, когда остался он в одной нижней суконной рубахе, грубо толкнули через порог. Скрипнула тяжёлая дубовая дверь, лязгнул замок, и оказался Ивор во мраке в сыром утлом помещении без окон. В углу, в груде сена, прошуршала мышь. Ещё не осознавший до конца, что же произошло и как ему теперь быть, опустился отрок на холодный земляной пол.

Заскрипел вновь замок, дверь отворилась. Явилась внезапно Людомира, всё в тех же доспехах, без шелома.

– Как ты тут?! Спасла меня от погибели! Зарубили б енти! Вон их сколько было! – промолвил Ивор, выдавив из себя некое подобие улыбки.

Девица приложила палец к устам.

–Молчи!– прошептала она.– Не должна я тут быть! Ты меня спас тогда от полона, от поругания. Топерича и я… от смерти лютой тебя охранила! В расчёте мы отныне. Но ежели вдругорядь[116] попадёшься мне, то пощады более не жди. Дружинник Мономахов! – Лицо Людомиры исказила злость. – Как же я таких, как ты, ненавижу! Отца убили, мать убили, брата убили! Капища наши родовые сожгли, дома разграбили! Отомщу, отомщу непременно! Но на тебя зла не держу я, отрок. И благодарной быть умею. Ты сиди покуда тихо. Потом решу, что с тобой делать. Слышишь, сеча на стенах идёт. Боюсь, побьют наших! Ну, пора мне!

Людомира поспешно скрылась за дверью. Опять лязгнул замок, опять мрак окутал Ивора. Вслушивался пленник в звуки, доносящиеся со стороны стены, но вскоре всё стихло.

Лёжа на земляном полу, провёл Ивор ночь. Когда же через узкую щель в двери проник в камору солнечный луч, донёсся до ушей его звон железа и крики. Где-то поблизости просвистела стрела. Шум усиливался, внезапно запахло гарью.

Сильный удар чего-то тяжёлого, вернее всего, меча, обрушил замок на двери. Дверь настежь распахнулась. На пороге возник высокий худощавый ратник в кольчуге.

– Эй, кто тут! А ну, выходи на свет Божий! – послышался громкий, видно привычный к командованию, голос.

Жмурясь от яркого солнца, поспешил Ивор на волю.

Скользом оглянув место давешней схватки, обнаружил он того самого Войта. Лежал дручанин на спине, раскинув широко в стороны руки. На голове его зияла страшная рана от удара мечом. Здесь же, рядом с ним покоились вчерашние супротивники Ивора.

Отрока и его спасителя окружили пешие дружинники.

– Кто еси? – спросил отрока худощавый.

Отрок представился:

– Ивором мя звать. Из дружины переяславской. Вчера во время боя обступили сии, – указал он на поверженных врагов, – полонили.

– Вон оно как! – Худощавый огладил костистой дланью седую долгую бороду. – А я сотник северянский, Пётр Ильин. Что ж, велю отвести тя в лагерь ко своим. Верно, уж мёртвым тя тамо почитают!

Только сейчас Ивор заметил, что выручивший его из полона сотник весьма немолод: на вид, верно, было ему лет под шестьдесят. Но, по всему видать, ратник был добрый.

– Ты срубил? – полюбопытствовал сын Дмитра, указывая на труп Войта.

– Я, – коротко отмолвил Пётр Ильин. – Силён оказался, ворог! Долго мы с ним ратоборствовали!

–Се – князя меньского осьмянник![117] За старшего был тут, в Друцке, – пояснил один из северских ратников. – Сволочь изрядная! Пошлины за людей русских, в полон угодивших, брал с купцов! На том и наживался, гад!

– А тебе, парень, здорово повезло! – добавил другой северянин. – Вовремя ваши переяславцы стену полуночную подожгли. Ну, мы тогда и ворвались в ворота. А тебя могли и сгубить тати сии! Они когда отступают, всех пленных в мечи!

– Вот что, други! – Ивор стал оглядываться по сторонам. – Девка тут одна молодая с ими была. В брони такой серебристой, росту невеликого. Не видали вы её нигде?