Олег Игоревич Яковлев Ольговичи

© Яковлев О.И., 2026

© ООО «Издательство „Вече“», 2026

Глава 1

Лес над берегами закованной в лёд Десны казался бескрайним, каким-то загадочно страшным в своей зелёной хвойной массе. Огромные присыпанные снегом рыжеватые толстые ветви могучих сосен вызывали и восхищение, и некоторую опаску, будто могли они, эти ветви, внезапно сдвинуться с места, как лапы некоего диковинного зверя или руки мифического великана – асилка[1], схватить, стиснуть в объятиях путника вместе с конём, а то и целый возок с топящейся печью, и тогда навсегда исчезнет и конь, и человек, и обоз посреди холода, воя ветра и глухого лесного безмолвия.

Иной раз посреди густых рядов сосен проглядывала белая кора берёз, голых и жалких без весенне-летней листвы, или заросли осинника подступали к самой реке, слышно было, как под порывами ветра с тихим поскрипыванием качаются тонкие стволы.

Дороги здесь, посреди чащобы, не было никакой, и держал путь воинский обоз, растянувшись цепью, по твёрдому, укутанному снегом льду замёрзшей Десны. Порой путники выбирались на берег, поднимались на очередную кручу над рекой, оглядывались по сторонам, теша себя надеждой на скорую встречу с каким утлым, обнесённым дубовой стеной городишкой, где можно будет чуток передохнуть и накормить сеном и овсом усталых лошадей. Затем они вновь спускались к реке и продолжали свой многотрудный путь.

Обоз шёл из дальнего Залесья[2], из Суздаля, в стольный Киев, везли ратные люди собранную дань. В зимнюю пору можно было пробраться по замёрзшим рекам через простирающиеся на сотни вёрст леса в южнорусские волости, летом же пути эти вовсе были нехожены. Да и разбойники, тати свирепые могли повстречаться в глухих сих местах. Тут ведь ни власти, ни порядка никоего – дебри, чащи, звери лютые и ни захудалого села, ни починка[3] вблизи.

Для девятнадцатилетнего Ивора, сына великокняжеского воеводы Дмитра, была это первая дальняя поездка. Доселе бывал он только в Переяславле Южном, в Прилуках[4] да в стольном граде. Ну, ещё прошлым летом хаживал на половцев берегом Днепра, да только не случилось тогда жаркой сечи, постояли две рати друг супротив друга меж холмами да разошлись каждая в свою сторону. Время наступало мирное, второй год уже крепко держал киевский «злат стол» князь Владимир Всеволодович Мономах. По разным городам рассадил он посадниками своих многочисленных сыновей. Старший, Мстислав, занимал новгородский стол, Ярополк – Переяславль[5], Вячеслав – Смоленск, Гюргий – Ростов с Суздалем. Почитай, более половины всей Руси находилось ныне во власти Мономахова потомства. Правда, была ещё Полоцкая земля, в коей княжили сыновья старого Владимирова недруга, Всеслава Чародея[6], была Червонная Русь[7] с дружественными Володарем и Васильком Ростиславичами, Волынь, коей володел старший сын покойного киевского князя Святополка Ярославец, ныне женатый на внучке Мономаха, юной Рогнеде Мстиславне. Ну и оставалась Черниговщина, земля северян, через которую, собственно, и двигался сейчас их обоз. Здесь княжили трое двухродных[8] братьев Мономаха – Давид, Олег и Ярослав Святославичи. Лет двадцать назад воевали они с Владимиром и сыном его Мстиславом, воевали люто, отстаивая права свои на города и веси, но после вроде примирились, получили в управление: Давид – Чернигов, Олег – Новгород-Северский, Ярослав – Муром. Вместе с Мономахом и другими владетелями русскими ходили Святославичи в походы на половцев, отбивали полоняников, добирались до степных станов поганых на берегах Дона. Когда же позвали бояре стольнокиевские по смерти прежнего князя Святополка[9] Мономаха на киевское княжение, не воспротивились, разумея, что не за ними ныне сила. Тихо вели себя, затаились покуда в своих волостях, но Бог весть, как могла повернуть жизнь в будущем.

Сидел Ивор в крытом возке, думал, вспоминал читанное в летописи или слышанное от отца, глядел в оконце на проплывающие мимо сосны. Готовился натянуть на плечи кольчугу, на голову надеть прилбицу[10] волчьего меха и шелом, на ноги – кольчужные бутурлыки[11] с застёжками. Скоро пора настанет сменять охрану обоза.

Вот уже и остановился возок. Ивор набросил поверх доспеха суконный плащ-мятелию, подбитую изнутри мехом, распахнул дверь возка, нырнул вниз, на твёрдый наст.

Быстро сменилась охрана. Укрепив за спиной портупею с мечом, взяв в десницу короткое копьё, взобрался юноша на гнедого скакуна. Вскоре обоз продолжил свой путь по льду замёрзшей реки.

Светило солнце, вышибая из глаз непрошеные слёзы. Было морозно, изо рта валил густой пар. Прикрываясь от солнца дланью в меховой трёхпалой рукавице, смотрел пристально Ивор по сторонам.

Тихо вокруг, только слышно, как качает ветер стволы дерев. Но вот просвистел в морозном воздухе кнут возничего, лошади двинулись вперёд, заскрипели полозья гружённых доверху товаром телег. Охраняемые со всех сторон оружными[12] всадниками, поползли возы по скользкому льду к ближайшей излуке.

Так происходило изо дня в день и уже надоедало до скуки, но старший воевода, умудрённый опытом Василий Бор, отроков[13] держал в строгости, призывая их не терять бдительности. В глухих сих местах не раз нападали на княжеских людей тати.

Из-за поворота реки встречь обозу внезапно показался большой отряд вершников[14]. Проблеснул в слабом свете солнечных лучей булат дощатых[15] нагрудников.

– Кто ж то быть может? – Василий Бор, приставив длань в тёплой рукавице к челу, пристально всмотрелся в даль. – Вроде как хоругвь черниговская. Эй, отроки! Оружье наготове держать! Ивор, ступай наперёд! Выясни, кто сие!

Ивор послушно тронул боднями[16] своего гнедого фаря[17]. Конь вынесся вперёд, навстречу незнакомцам. В ушах засвистел ветер, закружила по льду реки удалая позёмка.

–Кто будете? Куда путь держите?– вопросил Ивор, осаживая скакуна перед передним всадником, долгобородым великаном в стёганом вотоле[18].

– Дружина северская! А ты кто еси? Сказывай без обману.

Глаза великана, тёмно-серые, большие, светились добротой, губы растянулись в улыбку.

– Дань везём из Суздаля в Киев. Дружинники мы князя великого Владимира! – отвечал Ивор.

Из-за спины долгобородого выехали трое вершников в богато украшенных золотыми нитями вотолах с долгими рукавами, закрывающими ладони рук.

– Издалека, стало быть, едете, – промолвил один из них, полный, с короткостриженой чёрной бородкой, широколицый, смуглый, в шапке с собольей опушкой. Глаза у него были большие, но как-то хитровато прищуренные.

Ивор почувствовал, что незнакомец со вниманием рассматривает его, будто хочет во всех подробностях выяснить, кто он таков и что здесь, в сию холодную пору, делает.

– Назовись, отроче, или кто ты тамо будешь. Я, князь Кирилл, родовое имя имею Всеволод, сын Ольгов, вопрошаю тебя. А се, – он качнул головой в сторону двоих своих спутников, – братья мои, Игорь и Глеб.

– Ивор я, сын воеводы Дмитра. Отрочью службу правлю. Вот, как уже молвил, возы с данью сопровождаю.

– Сын воеводы Дмитра?! – возгласил громко тот, кого Всеволод-Кирилл назвал Глебом. – Дак отец твой нашему родителю ворог давний!

Отвернув долгий рукав вотола и обнажив ладонь с крупными толстыми пальцами, он потянулся за саблей, висевшей на боку, в обшитых зелёным сафьяном ножнах, и со скрежетом приздынул её, держа десницей за украшенную яшмой рукоять.

–Охолонь![19] – резко осадил его Всеволод-Кирилл, грозно сведя тонкие чёрные брови. – Не лезь!

– Да мы обоз сей тотчас в полон возьмём! И пускай папаша еговый выкуп за сынка свово платит! – промолвил третий брат, Игорь, более сухой, долговязый, безбородый, со впалыми щеками и длинными тёмными волосами, которые плавной волной падали ему сзади на плечи из-под шапки.

– Глупости не болтай! – властно прикрикнул на него Всеволод-Кирилл.

Он досадливо кусал уста и временами через силу хитровато улыбался.

–Не слушай их, отроче!– заявил он, ещё раз строго оглядев Игоря с Глебом.– За отцовые грехи сын не в ответе – так полагаю. Потому не страшись, ничего худого ратники мои тебе не содеют. А братья мои молодшие – юны они, яко туры[20] молодые, горячи. Зла на них не держи.

При словах об отцовых грехах Ивор вспыхнул было, лицо его окрасил румянец гнева. Но сдержался юноша, смолчал, понимая, что не время сейчас ему затевать ссору с окружённым вооружёнными ратниками старшим Ольговичем.

Тем часом северские дружинники добрались до обоза и окружили его. Василий Бор, громким голосом приказав расступиться, сам выехал навстречу князьям.

–Никак, князья Ольговичи!– тотчас узнал он всех троих.– Что, на ловы[21] выехали в стужу такую?

–А, воевода Василий!– протянул Всеволод-Кирилл.– Узнал тебя. Вместе на половцев[22] в степь хаживали четыре года назад. Помнишь ли? Наши северяне крепко тогда бились с Шарукановыми ордами, вашим переяславцам не уступали.

– Было дело, – скупо кивнул ему Василий Бор.

–Помнишь, значит. Но то дело давнее уже. Ныне дружину северскую отец мой, князь Олег, поднял. Велел татей ловить в лесах. Слыхал, верно, озверели они вовсе. Кукшу[23] проповедника сгубили, ироды. Язычники суть. А всякий поганин, что креститься не желает, а окромя того, в лесах со стрелой да с копьём на мирных путников и на церковных людей нападает, убивает да разор чинит – ворог и наш и ваш. Так ведь?

– Тако, князь.

– Вот я и смекаю: если кто из отроков твоих желает к нам присоединиться, лишним не будет. Вместе логово этих ворогов повоюем. А заодно и поможем обоз твой до Чернигова, а то и до Киева самого сопроводить.

–Тако, князь,– повторил раздумчиво Василий Бор.– Да токмо[24] где ты сих татей искать собрался посреди лесов дремучих?

–Есть у нас проведчики добрые. Да и кое-кого споймать удалось. Пятки подогрели, живо все стоянки разбойничьи выдали,– Всеволод-Кирилл криво усмехнулся.– Вот излуку пройдём, на восход[25] свернуть надобно, далее лесом идти. Ну, на второй день, полагаю, настигнем татей. Если только никто их заранее не упредит. А чтоб такого не случилось, спешить надо.

– Ну что ж. Предложенье твоё принимаю, князь. Клич брошу. Может, кто из отроков с тобою пойдёт.

Воевода Василий Бор был муж рисковый. Понимал, что могут обмануть его Ольговичи, но всё же надеялся на их благоразумие. Слишком силён был князь киевский, чтоб тягаться с ним. Кажется, князь Олег и его старший сын это хорошо понимали.

Созвал воевода отроков своих на скорый совет, объявил о предложении Ольговичей.

–Не коварное ли измыслили?– засомневался опытный седоусый варяг[26] Яким.

– Не думаю, – отвечал ему Василий Бор. – А вот дружина северская невелика. Любому ратнику, думаю, Ольговичи рады будут.

– Я пойду! – первым откликнулся Ивор.

Хотелось юноше вместо унылой, порядком надоевшей дороги оказаться в гуще схватки, сразиться с обнаглевшими татями.

Воевода это понял и слегка улыбнулся в ответ, впрочем, строго заметив:

– Наперёд не суйся, отроче. Отцу твому обещал я тя беречь!

Следом за Ивором согласились присоединиться к северской дружине ещё несколько отроков.

Свернув спустя пару часов езды с русла замёрзшей Десны, ратники углубились в лесную чащу.

Глава 2

На ночлег дружинники остановились на небольшой полянке посреди густого соснового леса. Места на всех не хватило, кое-кто расположился по соседству, под сенью дерев. Где возможно было, расставили отроки палатки-вежи. Заиграли весёлыми огоньками костры, на них наскоро готовили нехитрую еду.

Ивор вместе с воеводой Василием забрался в одну из веж под могучим деревом. Вытянув ноги к очагу и немного согревшись, юноша принялся расспрашивать воеводу:

– Ольговичи отца моего назвали ворогом первым. Почто тако? Чем он князю Олегу насолил?

–Видно, отроче, не рассказывал тебе отец, как он в полон попал, как бежал. Да, выпало на долю его немало!– со вздохом промолвил Василий Бор.– Совсем юным лишился он родителей, жил у дядьки своего Яровита в Чернигове. В те времена княжил там отец Ольгов, Святослав Ярославич. Но спустя недолгое время перебрался он в стольный Киев, Чернигов же отдал меньшому брату своему, Всеволоду, отцу князя Владимира. К нему на службу и перешёл отец твой вместе с Яровитом. После же кончины Святослава Ярославича сыны его стали у князя Всеволода черниговский стол оспаривать, и пошла усобица по земле Русской. Князь Олег половцев на Русь привёл, и стали они жечь и грабить. В одной из сеч попал отец твой, Дмитр Иворович, в полон, увели его поганые половцы в Крым, в Кафу[27], да продали в рабство греку одному. Но сумел Дмитр из неволи бежать, укрылся у купцов наших в Царьграде[28]. И случилось так, что там же в скором времени и князь Олег очутился. Говорят, обманом его ромеи захватили, по наущению Всеволода, да выслали на остров Родос, в ссылку. Там и провёл князь два года, прежде чем новый базилевс[29] ромейский, Алексей Комнин[30], его оттудова вызволил. И вот в Царьграде сей князь и отец твой повстречались и повздорили крепко. После князь Олег на Русь воротился, а отец твой в угры[31] отправился службу нести. Ну а потом… Ты малый совсем тогда был… приехал воевода Дмитр обратно на Русь, в Переяславль, стал служить князю Владимиру. Сперва Олег со Владимиром воевали, но затем примирились. Вроде как забыли князья обиды прежние, живут мирно промеж собой, вместе на половцев хаживали. Святославичи все земли своего отца бывшие получили, ну а князь Владимир по смерти Святополка стол киевский занял. И Олег со братьями тому помех не чинили.

– Кое о чём из твоего рассказа мне ведомо было, – кивая головой, промолвил Ивор. – Токмо вот не любит отец мой прошлое вспоминать. Однако, гляжу, Ольговичи-то, Глеб с Игорем, едва на меня с оружьем не наскочили. И коли б старший брат не вмешался, Бог весть, что бы случилось.

–Всеволод-Кирилл, тот поумнее. Понапрасну саблями махать да прошлое ворошить не стал,– отметил воевода.– Но, отроче, осторожно с ними со всеми быть нам надобно. О том помни. Ну, пойду я, сторожи[32] наши окрест лагеря проверю, да спать, верно, будем. С утра, думаю, поскачем татей ловить.

Звеня доспехами, которые так и не снял с себя после скачки, Василий Бор вышел из вежи, провалившись во тьму зимней ночи. Стало слышно, как за пологом вежи засвистел ветер.

Ивор долго сидел в молчании у очага, глядя на языки огня. Было на душе как-то тревожно, думалось уже, что зря, наверное, согласились они идти вместе с Ольговичами.

…Рано поутру ратники наскоро погасили костры, стали седлать лошадей. Всеволод-Кирилл вместе с давешним долгобородым ратником подъехали к Василию с Ивором.

Сверкали, отражая розоватый свет утреннего солнца, шишаки на головах.

–В ночь лазутчики наши воротились,– объявил старший Ольгович.– Село вятичское недалече, за холмами. И в селе том тати хоронятся, те, которые обоз рязанский пограбили две седьмицы[33] назад. Мыслю, покуда не очухались, налететь, порубать.

– Добро, – коротко отмолвил воевода Василий.

Всеволод-Кирилл одобрительно кивнул и повернулся к долгобородому: – Ты, Судила Иванович, левое крыло поведёшь. Под твоё же начало, воевода Василий, дам часть отроков своих. Они тебе путь укажут. Налетишь с правой руки, с косогора. Ну да увидишь. Брата Игоря с собой возьму, посредине ударю. Ну а Глеба ставлю под твоё начало, Василий. Так порешил. Ну, с Богом.

– Далеко ли селенье то? – спросил Василий Бор.

– Вёрст пять. Спешить нам надобно. Проведают о нас, уйдут. Потом в лесах этих ворогов не сыщешь. А летом по болотам да меж реками за ними гоняться – гиблое дело.

Поскакали конные ратники по ведомым одним северским лазутчикам тропам. Ветка сосновая больно ударила Ивора по щеке, юноша зло отмахнулся, вытер кровь рукавицей, помчался дальше, через овраги с замёрзшими на дне ручьями, сквозь чащи и бурелом.

Спустя недолгое время воевода Василий велел остановиться, резко вздёрнув десницу[34].

–Придержите коней!– приказал он.– Сторожко. Могли триболы[35] колючие вороги на тропах побросать. И вон впереди завал из лесин. Обойти надоть.

– Поздно, воевода! – крикнул один из северян, указывая вдаль.

Из-за засеки внезапно посыпались стрелы. Василий вздыбил коня и с ходу понёсся вперёд, увлекая за собой дружинников.

Стрелы сыпались откуда-то сверху и с разных сторон. Прикрываясь щитами, дружинники, спешившись, разбирали завал. За первой засекой оказалась вторая, а стрелы всё летели и летели, поражая людей и коней. Потеряв около десятка ратников, Василий Бор велел отходить и повёл, по указке лазутчика, отряд стороной, сквозь заросли.

– Вот топерича вборзе! – крикнул он, взмахнув мечом и ударив боднями скакуна.

Ивор и сам не понял, как лес вдруг расступился, они вылетели на простор, взобрались на крутой холм, откуда глазам открылось большое селение, окружённое тыном из плотно пригнанных друг к другу острых кольев. Кто-то из отроков бросил в ограду горящий факел, за ним полетел второй, третий. Видно было, как вдали слева из леса выскочили воины во главе с Судилой. Селение обволокло дымом. И вот уже окованный железом пόрок[36], заранее заготовленный северянами, с силой ударил по тыну, разметав в щепу несколько кольев.

Конники ворвались в село. И если ожидал Ивор увидеть возле изб оборуженных чем попало свирепых бородачей, то немало удивился, когда встречь им явились такие же конные люди в дощатых и кольчатых доспехах. У многих на лицах были маски-личины, затылки закрывали кольчужные бармицы[37].

Впрочем, удивляться Ивору было особенно некогда. Бой разгорался нешуточный. Вот налетел на него вражий ратник, ударил копьём, попал в червлёный щит, с силой дёрнул копьё на себя, назад, оба они повалились с коней наземь. Ивор успел вскочить первым, вырвал из портупеи меч, что было силы саданул ворога по голове. Слетела с татя личина, узрел Ивор перед собой окровавленное лицо, услышал злобное хрипение. Враг силился подняться, затем резко выхватил из голенища сапога острый тонкий клинок, замахнулся на Ивора. Лицо, молодое, с правильными чертами, по которому густыми струями текла кровь, искажала лютая злоба. Не успел тать ударить, опередил его снова Ивор, врезал наискось мечом по роже. Рухнул ворог в снег, прохрипев что-то неразборчивое.

Покончив с ним, Ивор вскочил обратно в седло. Он заметил, что бой в общем-то был почти окончен. У Всеволода-Кирилла под рукой ратников оказалось намного больше, чем было у него противников. Северские дружинники выносили из домов разноличную рухлядь[38].

–Это как раз сребро наше. Гривны[39] и шелка, которые с торга у булгар волжских[40] через Рязань везли,– говорил, обернувшись через плечо, воеводе Василию Всеволод-Кирилл.– Добре порубали мы сих хитников[41]. Вроде и полона почти что нету. Всего несколько людинов[42].

Ивор вместе с Василием Бором вбежали в одну из изб, самую высокую, в два жила[43]. Заскрипела сорванная с петель дверь. По горнице, заглядывая в каждый угол, со злобным видом мотался, сжимая в руке кривую торчинскую[44] саблю, князь Глеб.

– Никого! – сплюнул он от досады. – И поживиться нечем!

Ивор спустился вниз по крутым скользким ступеням в подвал. Здесь царила темнота, свет дня проникал сюда через маленькое оконце, пробитое под самым потолком.

Молодая девушка в посконной свитке прижималась к бревенчатой стене. Золотистая тугая коса спускалась на округлую грудь. Ивор, изумлённый внезапностью встречи, застыл возле лестницы. Какое-то время они смотрели друг на друга, затем юноша нарушил-таки молчание и спросил:

– Кто ты? Почто тут хоронишься?

– Я… меня в полон увели… Давно, ещё летом. Полы мою, стираю.

Тонкий нежный голосок очаровал молодца. Он ответил не сразу, невольно любуясь красотой девушки:

– Отныне свободна ты. Порубали мы татей.

Девушка молча кивнула в ответ. Уста её слегка шевельнулись в улыбке. Улыбка, правда, была какая-то странная, лукавая, но зачарованный Ивор этого не замечал.

Ухватив девушку за руку, потащил он её вверх по лестнице. Сзади него что-то лязгнуло и со стуком упало вниз.

– Что там? Ещё кто есть? – вопросил отрок, круто обернувшись.

– Да нет. Под ногу попало что-то, – ответила ему девица. – То ли ложку, то ли нож обронил кто. Темно, не разобрать.

Они выбрались в сени.

– Как тебя звать? – Ивор всё смотрел с восхищением на девушку.

Не обратил он внимания, что руки у молодицы холёные, нежные, совсем не такие, как бывают у поломоек и портомоек.

–Людомира. Из вятичей[45] я.

Едва успела девушка ответить, как подскочил к ним озлоблённый Глеб.

– Что, отрок, добычу у князя отнять порешил?! – выпалил он, хватаясь за саблю.

Ивор заслонил собой девушку.

– Сия дева – полонянка. Тати её захватили. Не трожь её, княже!

– Что ты врёшь?! – возмутился Глеб.

Невесть чем кончилась бы их перепалка, но в избу внезапно вошли Всеволод-Кирилл с Судилой, а с верхнего жила спустился, неся в руках серебрящуюся кольчугу, Василий Бор.

– Что тут творится? – В тёмных глазах старшего Ольговича играла всё та же хитроватая усмешка.

– Вот, княже, девица сия. Полонянка, из вятичей, – ответил ему Ивор.

– Девка моя! – взревел в ярости Глеб. – Сей ворог у князя добычу отобрал! Я первый сию избу занял. Всё здесь топерича – моё!

– Это почему ж твоё? – презрительно прищурился Всеволод-Кирилл. – Или ты девку сию нашёл первым?

– Я её отыскал, княже. В погребе хоронилась, – молвил уверенно Ивор.

–Ну, тогда, стало быть, твоя она, отроче. Зря ты, брат, саблей тут размахиваешь.– Всеволод-Кирилл решительно ухватил Глеба за запястье, отвёл его в сторону и уже тише, ему одному, добавил: – Умней быть надобно. Не время, не час прю[46] затевать с Мономаховыми людьми.

Глеб, высвободив десницу, нехотя вложил саблю в ножны.

– Спаси тебя Боже, отроче, – чуть слышно шепнула Ивору Людомира. – Защитил, спас меня от зверя сего лютого. Он бы сильничать меня стал.

Длань девичья легла на кольчужный рукав отрока.

Тем часом Василий Бор пристально рассматривал найденную на верхнем жиле кольчугу.

«Чегой-то мала она. Не токмо мне. Разве какому малорослому да худому ратнику впору будет. Али бабе. Да, таковую не наденешь. Продать придётся на торгу», – думал воевода.

…Догорали на белом снегу остатки жилых строений и тына. Спешно погрузив трофеи и возвращённое добро, дружина северская вместе с людьми Василия Бора через лес двинулась на заход[47].

На коне впереди Ивора, прижавшись хрупким телом к его груди, ехала юная Людомира. Руками в вязаных багряных рукавичках с цветастыми узорами держалась она за кафтан молодца, тело девушки облегал короткий старенький шушун, голову покрывал тёмный плат из грубой шерсти.

К вечеру ратные люди благополучно добрались до берега Десны, где ждали Василия Бора и его людей обильный ужин и отдых.

Глава 3

В походной печи горел огонь. Трое братьев Ольговичей, расположившись на кошмах вдоль стен просторного возка, вели неторопливую беседу. Сложены в обоз кольчуги и мечи, грубые вотолы заменили кафтаны тонкого сукна.

– Наказ отцовый мы, братья, исполнили, – говорил Всеволод-Кирилл. – Воротили добро булгарское. Одно только уразумел я: всех татей не переловить в лесной чащобе. Особо тех, кто с дерев по нам стрелял. Попробуй сыщи их наверху, посреди хвои. Слыхал я, иной раз дома прямо в дуплах огромных вековых дубов строят. Да и ежели словишь этих татей, тотчас другие на их места явятся.

Он тяжко вздохнул, отпив из серебряной чары глоток душистого медового кваса.

– Что ж мы, выходит, всю жизнь будем за голью сей гоняться?! – с презрением прохрипел Глеб.

– Нет, брат. По-иному содеять надобно. Дороги строить будем прямоезжие, шляхи широкие до Суздаля, до Мурома, до булгар. Ну и охрану обозов, разумеется, наряжать. Вон как у Мономаховой дружины налажено.

–Что ты всё о Мономахе! Ворог он наш, отец вон сколько супротив его ратоборствовал!– зло отрезал Игорь.– И Киев занял он не по праву лествичному[48]. Дядька Давид да отец наш первыми опосля Святополка в очереди были!

– Оно так, только отец наш стар уже, нет у него сил с Мономахом и его сынами сладить. И вообще, братья, пути прямые, такие, чтоб меч в руци да вперёд, в таких хитрых делах не годятся. Это тебе не дорогу строить прямоезжую. Пути к власти земной – они извилисты.

Всеволод-Кирилл снова вздохнул.

Игорь, прикусив вислый ус, согласно кивнул, но затем резко вскинул взор на старшего брата и спросил:

– И что, думаешь, Кир, нам топерича деять? Как быть?

– Покуда под рукой Мономаховой ходить придётся, показывать, что заедин мы с ним. На поганых пойдём, ежели позовут, на враждебных Мономаху и его сынам князей. Дороги вот строить будем вместе, с татями воевать. А там и видно будет.

– У Мономаха сыны повсюду рассажены. Переяславль, Смоленск, Суздаль, Туровская земля. А у нас – одна Северянщина, – недовольно протянул Игорь. – Нас трое, да ещё Святослав, брат наш меньшой. Где мы вчетвером на таком клочке земли поместимся…