Олег Игоревич Яковлев Ольговичи

Глава 7

Вняв предложению Ольговичей, Василий Бор и его спутники, прежде чем продолжить путь в стольный Киев, остановились на недолгое время в Чернигове. Обоз разместили в детинце, за надёжными стенами, там же расположились и почти все дружинники. Северяне, сопровождавшие князей, разбрелись по городу кто куда, часть их во главе с воеводой Судилой осталась в Севере[74] по пути в Чернигов. В Чернигове находился сейчас, как говорили, сам князь Олег, и сыновей своих он звал к себе.

Как только устроились киевляне на отдых, воевода Василий предложил Ивору:

– У меня, отроче, сестра тут, в Чернигове, за боярином замужем. Чем в гриднице ночь коротать, пойдём-ка лучше к ней. Чай, примет родного братца.

– Ну, ты ступай, а мне-то вроде как и неудобно. Кто я? – засмущался молодой отрок.

Воевода поспешил убедить его в обратном:

– Да я как токмо скажу, что сын ты Дмитра Иворовича, тотчас тебя хлебом-солью встретят, попотчуют от души да спать на лучшую постель уложат. Боярин Лука Гордеич под началом отца твоего не един раз на поганых хаживал.

Послушал Ивор воеводу. Вдвоём, пешими, оставив коней на конюшне в детинце, пошли они через ворота в окольный город. Мимо лавок менял, оружейных и гончарных мастерских, по широкой главной улице поспешили воевода и отрок к высокому, в три жила, сложенному из дуба терему. По бокам к нему были пристроены две каменные башенки с решётчатыми окнами.

– Видно, знатный боярин зять твой. Хоромы и княжеским не уступят, – отметил Ивор.

– Оно тако, – коротко отмолвил Василий Бор.

В тереме по их прибытии поднялась суматоха, дворский провёл гостей в просторную горницу, куда вскоре явилась молодая красивая хозяйка. Цветастое шёлковое платно[75] обрисовывало тонкий стан воеводовой сестры, лицо было покрыто густым слоем белил, на щеках полыхали румяна. Голову жёнки покрывал мафорий[76] голубого цвета, видно, ромейской работы, тоже шитый из шёлка.

Боярыню сопровождала женщина, облачённая в дорогую шубу куньего меха.

Смущённый Ивор отвесил боярыне почтительный поклон, Василий Бор же крепко обнял любимую сестру.

– Се— сын воеводы Дмитра! – объявил он, указывая на отрока.

Боярыни приветливо улыбнулись.

– Ну вот, се – сестрица моя, Мария. А се – Святолюба, супруга боярина Мирона, – указал Василий Бор на женщину в шубе.

– Добро пожаловать в дом наш! – объявила боярыня Мария. – Тотчас велю столы накрывать. Радость-то какая! Братец приехал! За боярином Лукой тотчас холопа пошлю. Он ныне у князя Давида на совете, должен вот прибыть. Сожидаем.

– Вы, должно быть, с обозом идёте? Вместях с Ольговичами? – спросила боярыня в шубе. – Слыхала уже, как татей вы побили и грабленое добро отобрали.

Голос у молодицы был звонок, рассматривала она Ивора без всякого смущения и боязни.

– Ну, вы устраивайтесь, а я пойду, верно. Засиделась у подруги в гостях. – Святолюба решительно пошла к двери.

Впрочем, выйти она не успела. В горницу ввалился весь в снегу молодой Лука Гордеич.

– Здорово, Василий! – возгласил он, распахивая воеводе объятия. – Друг мой сердечный! Вот радость-то! Эй, холопы! Столы готовьте! Пировать будем!

Боярин, шумный, весёлый, дородный, несмотря на молодые лета, словно заполонил собой всё пространство горницы. Сбросив кожух на руки челядину, сорвав с головы шапку с собольей опушкой, он остался в кафтане алого сукна, перехваченном на поясе кушаком. Узнав, что перед ним сын воеводы Дмитра, он принялся тотчас нахваливать Иворова отца и вспоминать их совместные походы в степь на Дон.

Боярыня Святолюба порывалась уйти, но Лука стал уговаривать её разделить с ними трапезу. Молодица сказала, что собиралась к Марии в гости на короткое время и боится мужниного гнева.

– Дак мы тотчас к ему челядина пошлём. Упредит, – заявил в ответ Лука.

Помявшись немного, Святолюба согласилась остаться. Медленными движениями аккуратно стянула молодица с рук сафьяновые рукавицы с золотой прошвой. Холопки помогли ей снять с плеч шубу. Осталась молодая женщина в расцвеченной серебром свите[77] тонкого сукна. Под свитой явственно просматривалась большая грудь. Белокурый локон падал на чело из-под убруса, в ушах горели самоцветами дорогие серьги, на перстах сверкали жуковины[78].

Красна была Святолюба, стойно цветок распустившийся. Очарованный её красотой, но в то же время будучи не в силах забыть Людомиру, Ивор во время пира старался не глядеть в сторону молодой боярыни. Вокруг него звенели чары, произносились громкие здравицы, мелькали разноличные блюда – всё это проносилось мимо отрока в каком-то круговороте.

Немного пришёл он в себя, только когда отвели их с Василием боярские холопы в просторный покой наверху одной из пристроенных к терему каменных башен. Отсюда из слюдяного окна видны были огни факелов и тёмные очертания строений вечернего города.

–Ну вот. Тут ночку скоротаем, а заутре путь наш продолжим,– промолвил, стягивая с ног тимовые[79] сапоги, воевода. – Эх, остался б я тут на седьмицу, попировал всласть, но… Немочно тако. Князь Владимир строг, задержки не простит.

– Воевода, скажи, а жёнку ты сию давно знаешь? – спросил внезапно его Ивор.

– Какую жёнку?

– Ну, жену боярина Мирона. Ту, что гостила у сестрицы твоей.

Василий усмехнулся:

– Чего ты вдруг о ней?

– Да так. Красна она вельми.

– Енто верно. Токмо скажу тако – не по зубам сия жёнка ни тебе, ни мне.

– Оно понятно. Замужняя коли…

– Да не в том дело. – Воевода снова усмехнулся и качнул головой. – Высокого полёта сия птица. Полюбовница она двоих князей. Сперва – Ростислава, старшего сына Давидова, после – Всеволода Ольговича, того самого, коего мы по пути повстречали.

– Дак она, выходит, яко баба непотребная! – с презрением заметил Ивор.

– Не суди сию жёнку, отроче, строго! – одёрнул юнца Василий Бор. – Выдали её супротив воли за старика седого. Был, бают, жених у ей, да погиб в сече с половцами. В монастырь Святолюба идти хотела, как прознала о смерти его, отговорили, выдали за вдовца богатого. Ну а княжич Ростислав тут как тут. Бают, встречались тайком долгое время. Князь Давид прознал, послал непутёвого сына наместником во Вщиж, оженил на княжне одной там. То ли польской, то ли полоцкой, точно не ведаю. Ну, заскучала девка в боярском терему, тут старший Ольгович и подвернулся. Как уж сошлись, не ведаю, но, ходят слухи, дочь у боярыни Святолюбы от одного из князей сих. Супруг бо ейный немощен да стар вельми.

– Всё одно, не понять мне сего, – возразил воеводе Ивор. – Уж лучше, верно, в монастырь идти. Честнее.

– Повторю сызнова: не тебе её судить! – резко оборвал отрока Василий Бор. – Молод вельми! Впрочем… – Он сердито махнул рукой. – Не бабы мы базарные, неча ближним своим косточки перемывать!

Он подошёл к окну, выглянул во двор. Чадили факелы, глухо лаяла собака, далеко на западе заходило солнце. Проваливались во тьму очертания боярских теремов.

– Много тайн, отроче, в княжьих и боярских хоромах, за заборами высокими, за окошками слюдяными. И далеко не обо всём мы с тобою ведаем. Да, верно, и не должны ведать. Тако жизнь устроена.

Ивор, со вниманием слушая Василия, согласно кивал.

Глава 8

Благочинная тишина царила в дворцовых палатах. С утра оба князя, Давид и Олег Святославичи, собрали в горнице своих сыновей и ближних бояр. Не было только Ростислава, старшего Давидовича, коего отец давно уже отправил на княжение во Вщиж.

Князь Олег в последние лета сильно сдал. Исхудавший, страдающий приступами тяжёлого кашля, он почти не покидал своего черниговского дома. Но, как и в молодые годы, в очах его полыхал огонь гордыни. Нет, не смирилась смятенная душа князя с потерями прежних лет. Хоть и не было уже сил, хоть и побеждён был в сечах более сильными и удачливыми противниками, хоть и не смог достичь вожделенного киевского стола, но упрямо отказывался он от походов в Половецкие степи, не хотел рвать, рушить прежние союзы со степными ордами. Терял «Гореславич» силы и со слабой надеждой всматривался в сыновей. Может, они вернут роду его былую славу.

Давид Святославич – тот был прост и послушен. И Святополку покойному легко подчинялся, и Мономаху, да и младшему брату Олегу старался не перечить. Правда, на половцев ходил вместе со всеми, но тут уже Олег ничего сделать не мог – воля набольших черниговских мужей, бояр висела над владетелями, и одолеть сию волю тяжкую они, князья, не могли. Вот и сейчас кучкой сидят бояре на скамьях возле княжеских стольцов[80] и коли с чем будут не согласны, тотчас зашумят и заставят… да, заставят князей принимать их волю, их желания.

Олег это понимал, но порой до бешенства доводило его это собственное безвластие, собственная ничтожность.

Глухо кашлянув, он прохрипел, окидывая собравшихся упрямым взором обведённых красноватыми веками серых глаз:

– Чую, други, скоро настанет мой час. Вот и собрал вас, бояре черниговские, мужи набольшие и нарочитые. Четверо сынов у меня. И каждому из них даю я волость. Вы же поклянитесь, что волю мою впредь уважать будете и не оставите сынов моих без совета мудрого и помощи.

Застыли на лавках в ожидании сыновья Олега. Всеволод-Кирилл мрачно косил по сторонам, Игорь низил очи, Глеб выглядел равнодушным – видно, понимал, что многого сегодня не получит. Рядом с ними расположилась молодая жена Олега, половчанка, с девятилетним сыном Святославом. Старшие Ольговичи почти не обращали на неё внимания. Напротив них разместилась супруга Давида Святославича, княгиня Федосья, смуглолицая, моложавая, с двумя малолетними отпрысками – Владимиром и Изяславом. Со старшим из них, Владимиром, Всеволод-Кирилл, несмотря на разницу в летах, водил дружбу. Вместе княжьи сыновья выезжали на ловы в черниговские пущи, вместе выхаживали коней, причём Владимир всему учился у двоюродника. И надо сказать, Олег был немало рад этой тесной дружбе.

«Яко и мы с Давидкою. Николи не воевали, всегда соузились, а коли в чём согласия не имели, дак то по мелочам», – думал с удовлетворением северский князь.

Оборвав воцарившееся молчание, он положил на стол перед собой харатейный[81] свиток с серебряной печатью и торжественно промолвил:

– Сыну моему Всеволоду даю Новгород-Северский вместе с Рыльском и градами в Посемье. Старший он меж вами, сыны, потому слушайте его. Как помру я, будет он вам заместо отца. Второму сыну, Игорю, даю Трубчевск, Глебу – Стародуб. Молодшему сыну, Святославу, с матерью, княгиней моей, выделяю Курск. И да будет тако.

Ничего нового, по сути, в словах князя Олега не было. Просто постарался он, чувствуя скорое окончание земного пути, составить завещание, закрепив уже ранее определённые в уделы города харатейной грамотой со своей печатью.

После княжеский дьяк, разворачивая свиток, перечислял сёла и деревни, которые Олег передавал во владение своей княгине. И здесь ничего нового Всеволод-Кирилл не услыхал. Глянул на явно довольную мачеху, тотчас перевёл взор на тётку Федосью, чуть заметно кивнул головой юному Владимиру.

Вроде все остались довольны. Все, кроме Глеба, которого маленький Стародуб не особенно устраивал. Но возражать отцу он не стал. Решил позже перетолковать со Всеволодом-Кириллом. Воистину, отец не вечен, а после его кончины много что пересмотреть можно. И святой крест в сем деле мало что значит.

Епископ Феоктист принял крестное целование от княжичей и бояр, после чего Олег и Давид окончили совет.

Как только остались старшие князья в палате одни, Олег тихо, вполголоса сказал Давиду:

– Ты, брате, еже что, не позволяй, чтоб сынов моих кто обидел. Или чтоб они друг дружку тузить начали.

– Надеюсь, брате, не будет сего. И Святослава с матерью, полагаю, не обидят, – елейным голосом ответил ему князь Давид.

– Вроде Всеволод-Кирилл – парень неглупый. Но… кто ведает. Сам разумеешь, много вокруг сынов моих боярчат, отроков. Мало ли что. Сыщется ворон чёрный, накаркает беду, влезет в душу, нашепчет коварное. Иной раз ворона от орла и не отличишь.

Старый князь тяжело вздохнул.

Давид ушёл, а он долго ещё сидел посреди палаты, сомневался, тревожился, но и успокаивал себя мыслью: жили они со братьями без малого мирно два десятка лет, такожде станут и дети их жить. Это так, но хотелось… хотелось большего. Чтоб достигли сыны того, чего не возмог достичь он, Олег Святославич, немалое время пребывавший в шкуре изгоя. Вспоминал годы ссылки своей на острове Родос, отчаяние, которое охватывало его, потом чувство безнадёжности, тупого унылого безразличия, овладевшее им всецело, а после вдруг – новые надежды, приветливость императора Алексея Комнина, юная красавица жена, ромейская патрицианка Феофания Музалон, триумфальное возвращение в Тмутаракань на щите, несомом верными дружинниками, власть.

Была война за Чернигов, победы и поражения, надежда и беспомощность, снем в Любече, хитрости Мономаха, по сути, лишившие его великого стола киевского. Мономаха Олег и ненавидел, но и уважал. Понимал, что только упорство и решительность двухродного брата помогли установить на Русской земле покой и порядок, когда каждый из князей стал держать «вотчину свою». Собственно, держать сей порядок завещал он сегодня и своим сыновьям.

Сыновья… Покойная Феофания так любила своих чад – и Всеволода, и Игоря, и Глеба. А он… не успел оглянуться, как выросли сыны. Старший, Всеволод-Кирилл, вроде послушен, внимателен, тих… Но, как и мать его, молчалив, прежде чем что сказать, подумает. Рассудителен, иногда излишне.

А может, так и надо. Да, верно, тако.

Честно говоря, на Всеволода-Кирилла и возлагал сейчас Олег главные надежды.

Как-то постепенно угасла в исстрадавшейся душе князя Олега тревога. Почему-то стало ему спокойно, по крайней мере за этого сына.

Медленно встал старый князь со стольца и, сильно сгорбившись, зашагал, опираясь на посох, к двери.

Мерцали в палате свечи, отбрасывая тени на сухощавое, изборождённое морщинами лицо.

Глава 9

В Киеве Ивор задержался только на пару дней. За долгое время пребывания в Залесье сильно соскучившись по родным, отрок отпросился у воеводы и, оседлав скакуна, стрелой помчался в загородное село, где обретались его отец и мать. Путь был недолог и хорошо известен Ивору. Почитай, едва ли не каждую тропинку, каждое дерево в окрестном лесу знал он с раннего детства. В скором времени он уже привязывал к коновязи скакуна, ударял кулаком в высоченные ворота и слышал с радостным стуком в сердце громкий голос матери, боярыни Ольги, лай собак и торопливые шаги.

И вот он уже сидит за широким столом в горнице. Напротив него – отец, воевода Дмитр, высокий худощавый пожилой человек с окладистой бородой и живым взглядом тёмно-серых очей.

Ивор долго и обстоятельно рассказывал о Суздале, Ростове, о новом городе Владимире, заложенном несколько лет назад по указанию Владимира Мономаха на крутом берегу речки Клязьмы.

– Полнится Залесская Русь людом. Есть и ремественники добрые, и пахари, и купцы. Земля там добрая, урожаи богатые собирают всякое лето. А окрест – леса, больше ель да сосна. От степи, от половцев далече. И жизнь, мне думается, спокойней, чем тут у нас, – рассказывал Ивор.

Боярыня Ольга сидела рядом с супругом, слушала первенца своего со вниманием, подперев румяную щёку кулачком.

Возле отрока пристроились две младшие сестрёнки, Татьяна и Евфимия, обе светленькие, в мать, с туго заплетёнными косичками. Сёстрам Ивор привёз подарки – деревянные куклы, обряженные в разноцветные платьица из лоскутьев. Малышки подаркам были весьма рады и весело шептались между собой, то и дело прикрывая ладошками рот, чтобы не засмеяться. Татьяне ныне исполнилось девять лет, Евфимии – и вовсе пять.

Старый воевода Дмитр, выслушав долгое повествование Ивора о поездке, промолвил:

–Рад, сыне, что обвыкся ты на службе княжой. Тако и нать[82]. А я вот стар стал, ноют раны старые, спину почасту ломит. По осени на охоту ходил, зайцев да уток стреляли с боярином Станиславом. После сего вот и разболелись кости. Потому более в тереме сижу, редко в последнее время куда выезжаю. Ну, если князь токмо пошлёт когда за какой надобностью. Нынче по весне велел князь Владимир возле Вышгорода[83] мост возводить наплавной на левый берег днепровский. С ентого, говорит, начнём дело большое. Дорогу будем чрез Черниговщину и леса вятские торить. Чтоб без опаски в Залесье ездить. А то, сам ведаешь, татьба, разбой на путях. Тако вот, сыне. Мне, чую, далеко от дома не отъехать, ну а ты уж сему делу доброму послужи.

Ивор молча кивал, исподлобья глядя на твёрдое отцово лицо – лицо бывалого воина, за жизнь свою претерпевшего немало испытаний и бед.

Поведал отрок о встрече с сыновьями Олега, о разгроме татей. Не сказал только о Людомире, счёл, что не стоит более вспоминать о лихой разбойнице. Предвкушал молодец новые встречи и приключения. Хоть пока и не выходила красивая девица у него из головы, хоть и восхищался он втайне, положа руку на сердце, её лихой изворотливостью, но думалось, что новые впечатления со временем сотрут из его памяти этот яркий образ.

Тем часом Дмитр Иворович говорил:

– Со князем Ольгом давние мы недруги. Прегорд князь сей, жесток. Нет в нём ни чести, ни совести. Поганых половцев наводил не раз на землю Русскую. Сколько вдов, сирот крамолы его нескончаемые оставили, сколько люду безвинного он сгубил!

– Вот и на Чернигов тогда навёл он орды поганых! – с горестным вздохом промолвила боярыня Ольга. – Вся семья моя погибла! Отец, мать, сёстры! Сама я в полон попала, без малого год промаялась у солтана половецкого Арсланапы в рабынях. Отец ваш вместе с королевичем угорским Коломаном освободили меня, порубали половцев.

– Это тот Арсланапа, коего отец на Молочной в сече зарубил? – вопросил Ивор.

– Он самый. Ох и зверь же был!

– А князя Ольга в конце концов смирили мы. Затих он в своей Севере, – добавил воевода Дмитр. – Видно, кается в грехах. Церкви выстроил в Чернигове, в Вышгороде. Да иначе и быть не могло. Не дурак ить! Говоришь, сыны еговые вам по пути повстречались? Всеволод, Игорь, Глеб. Матушку их покойную знавал я. Красавица была княгиня Феофания Музалон. И добрая. Может, и сыны в неё…

– Старший, Всеволод-Кирилл, может статься. А Игорь со Глебом, думается, не прочь были саблями помахать и обоз наш перехватить, яко тати те же. А может, просто он умней, сей Кирилл. Кто ведает?

Ивор пожал плечами.

– Вот что тебе скажу, сыне. Еже когда с сими Ольговичами доведётся тебе повстречаться, осторожен будь. От лихих сих князьков Бог весть что ожидать мочно, – предостерёг молодого отрока отец.

Мать набожно закрестилась, зашептала молитву. На глазах у неё выступили слёзы, верно, вспоминала боярыня Ольга прежние свои беды.

…Отдохнув седьмицу, воротился Ивор в Киев. Продолжилась его служба в Мономаховой дружине.

Глава 10

Яркое весеннее солнце обливало светом обведённый сложной цепью бревенчатых крепостных стен город на холме над днепровской кручей. Зеленели луга и дубравы, за могучей рекой густые боры убегали вдаль, тёмной массой охватывая окоём. Голубела вода в низинах. Кончался апрель, под лучами солнца высыхали бурные ручьи, наступала пора цветения и благоухания, наполненная яркими красками оживающей после зимней спячки природы.

В Вышгород съезжались князья, бояре, воеводы, епископы, игумены монастырей. А уж простого люду было невесть сколько.

Всеволод-Кирилл и его братья во главе отряда вершников переправились через Днепр по совсем недавно возведённому по приказу Мономаха наплавному мосту.

«Удобно сделано, – рассуждал старший Ольгович, оглядывая крепкие дубовые мостовые строения. – Теперь по пути из Чернигова в Киев не надобно станет броды выискивать и перебираться вплавь».

Кроме того, устье Десны располагалось ниже моста, и поэтому отпадала нужда в дополнительной переправе с правого берега Десны на левый с неизбежными остановками и потерями времени.

В Вышгород они въехали с северной стороны. Миновав ещё одни ворота с крепостной стеной, Ольговичи и их спутники очутились в центре городского детинца, где светлела в красочном праздничном убранстве возведённая трудами их отца новая каменная церковь Святых Бориса и Глеба. Неподалёку от неё высилась старая одноглавая каменная церковь, в которой, собственно, и находились сейчас мощи святых.

Первоначально останки Бориса и Глеба были захоронены в ограде церкви Святого Василия, поставленной ещё при Владимире Святославиче. Но церковь сия сгорела во время одного из частых пожаров, и на месте её в княжение Ярослава Мудрого, примерно около 1021 года, возвели деревянный храм в честь святых, куда и были положены мощи. Позже князь Изяслав Ярославич велел соорудить каменную церковь. В неё в лето 1072-е с торжественностью перенесли гробы со святыми останками. Некоторое время спустя отец Олега, Святослав Ярославич, начал строить новый храм, большой, трехнефный[84], на восьми столпах. Строительство продолжилось и после скорой кончины Святослава, в княжение Всеволода Ярославича, отца Мономаха, но по окончании работ верх храма неожиданно обрушился, и восстанавливал его в последние годы уже на свои средства Олег.

Теперь, наконец, все работы в храме были завершены. На субботу, в первый день мая, было назначено освящение церкви. Затем предполагалось перенести в этот новый храм гробы с останками святых. Вот потому и спешили князья, бояре и иерархи церковные в Вышгород.

Ольговичи остановились в просторных хоромах старого тысяцкого[85] Микулы, но едва разместились князья в светлицах наверху, а их свита на нижнем жиле, как явился к Всеволоду-Кириллу некий монашек в чёрной рясе и плотно надвинутом на чело куколе.

– Игумен Григорий передать велел, княже! – С низким поклоном протянул монашек старшему Ольговичу свиток с восковой печатью.

Всеволод-Кирилл долго вчитывался в уставные строки письма. Наконец повернулся к стоявшему рядом Игорю и тихо спросил:

– Помнишь Горяя, сына боярыни Елены?

– Как не помнить. Вы, кажись, дружками с им были, не разлей вода.

– Дак вот. Ныне Горяй сей уж и не Горяй вовсе, но Григорий – игумен монастыря Святого Андрея в Киеве. Высоко взлетел соколик. Но нам, может статься, дружба прежняя пригодится, и не раз.

Всеволод-Кирилл привычно хитровато прищурился.

Игорь уныло передёрнул плечами, отмолвил:

– Я и не ведал, что в монахи Горяй подался.

– Давно уже то случилось. Как мать у него скончалась, царство ей небесное, так и ушёл он из мира. Ну да не шибко богата была покойная Елена. Вдовствовала, сребра не скопила, а то, что и было, прахом пошло. Войны, разоренья, набеги половецкие. Думаю, разумно поступил Григорий.

– А что в посланье-то? – полюбопытствовал Игорь.

– Да хочет он нас с тобою у себя видеть. Вот послал служку. Пишет, старую дружбу не забыл.

– Погоди, брат. Монастырь Андреевский – он ить Мономахов, родовой. Отец его, князь Всеволод Ярославич, сию обитель основал.

– Да, так, – Всеволод-Кирилл согласно кивнул. – Вот и думаю: не Мономах ли чрез Григория передать нам что хочет? Такое, чтоб прочие не слышали и не знали.

Игорь снова пожал плечами.

Мешкать братья не стали. Тотчас велели они гридням седлать коней и в скором времени выехали за ворота.

Медленно, важно вышагивали по дощатой улице холёные скакуны. Братья-князья и сопровождавшие их несколько гридней из свиты с любопытством озирались по сторонам. Вот старый каменный терем княгини Ольги, вот церкви, вот дома знатных горожан, вот сад и по соседству с ним ровная площадка с высокой башней-вежей. Видны были стены со стрельницами[86], дощатый мост через ров, строения посада. Невелик Вышгород, но торжище здесь большое, пристань широкая с ладьями у вымолов[87]. Город купцов, город ремесленников, северный оплот Киева.