Олег Игоревич Яковлев Ольговичи

Глава 17

Догорали вдали стены разорённого Друцка, чёрный дым клубился над ещё совсем недавно казавшейся несокрушимой твердыней, а множество полоняников толпами шли под охраной дружин берегом Друти. Мычала скотина, скрипели колёса телег. Среди взятых в плен были и коренные дручане, но большинство составляли захваченные князем Глебом Меньским и его ратниками жители Копыси, Слуцка, Орши и земли ливов. Некоторых, выходцев из зажиточных семейств, отпускали за выкуп, но многим предстоял долгий путь на южное пограничье, на Переяславщину. Там по велению князя Ярополка предстояло заложить новый город, где и замыслил князь поселить захваченных пленных.

Медленно двигались обременённые добычей ратники по равнине. Вечерами разбивали вежи на высоких берегах рек, наряжали сторожи, зажигали костры.

Всё было как обычно, многие дружинники черниговские и северские радовались – немалую добычу взяли они в разбойном Друцке, но на душе у Всеволода-Кирилла скребли кошки.

Хмуро взирал он на толпы полоняников, на булатные шеломы Ярополковых переяславцев, на наполненные разноличной рухлядью воинские обозы. Тяжко было осознавать, что вот он, владетельный князь, всего лишь подручный слуга какой-то у Мономаха и его сыновей. Понимал, ох как понимал он сейчас своего отца – его гнев, его нетерпение, его порой отчаяние от безысходности, от невозможности изменить своё положение! Порой хотелось вырвать из ножен саблю, ринуться вместе с братьями вперёд да искрошить переяславскую дружину – вот так, в «мясо», на полном скаку, с ветром ушах! Знали чтоб, что с ними, князьями Ольговичами, как с холопами поступать нельзя!

Одёргивал себя, понимал, что рано, рано! Копить надо силы, кивать согласно, уступать на время.

Спору нет, покойный князь Олег в последние лета жизни своей удел на крайнем юго-востоке Руси укрепил, Новгород-Северский из захолустного городка превратился в большой, наполненный людьми и товарами из близких и дальних земель центр богатого княжества. По соседству с ним расцвели, укрепились, выросли Путивль, Рыльск, Трубчевск, Курск. Но всё одно, сил для большой державной игры, ставки в которой – Чернигов и Киев, покуда не хватало. И следующим шагом на пути к своему возвышению должна теперь стать для Всеволода-Кирилла женитьба на дочери Мстислава. Впрочем, и тут порой овладевали старшим Ольговичем сомнения. А ну как окажется вдруг юная Агафья наушницей и станет о каждом его шаге, о каждом деле доносить отцу и деду. И тогда будет он биться в бессилии, яко птица в клетке, и никогда ничего не добьётся. Но нет, надо верить и надеяться на удачу.

В один из вечеров, когда сидел Всеволод-Кирилл в одиночестве в своём шатре на кошмах у очага, думая невесёлую думу, один из гридней, просунув голову в войлочную занавесь, сообщил:

– Княже! Тамо жёнка одна, в вотоле дорогом. Говорить с тобой желает!

Всеволод-Кирилл сразу оживился:

– Кличь её скорей! Верно, вести важные.

Он сразу узнал в красивой женщине с нарумяненными яблочками ланит и густо набелённым лицом княгиню Анастасию Ярополковну, жену Глеба Меньского.

«Вот ведь не испугалась одна, без охраны, в стан вражеский явиться! Воистину, бедовая жёнка!» – успел подумать Всеволод-Кирилл, прежде чем княгиня Анастасия, расположившись напротив него на кошмах, заговорила, затараторила неожиданно быстро:

–Вижу, признал меня, братец трёхродный![119] Вот, просить приехала. Помог бы мне мир створить. Супруга моего, князя Глеба, осадил стрый[120] твой и мой Мономах в Меньске, обложил так, что и мышь не проскользнёт. Надолго собрался стоять тамо, измором, верно, порешил город взять. Даже избу себе велел срубить посреди стана. И сколько раз Глеб к ему ни посылал бояр своих, не соглашается на мир идти. Хорошо, меня с сынами заранее в Полоцк муж мой отправил, а то бы изголодались тамо, в осаде сиживая. Так ты, братец, съездил бы, побаил с Мономахом. Тебя, может, он послушает. Как-никак, зять будущий.

По ярко накрашенным алым устам женщины проскользнула улыбка.

«Сколько ей должно быть лет? Сорок два, где-то так. На девять лет меня старше. А сколь красива! И выглядит молодо! И не подумаешь, что мать четверых сыновей!» – размышлял Всеволод-Кирилл, всматриваясь в черты лица меньской княгини.

Волосы золотистые, локон виден из-под цветастого плата, очи серовато-голубые, носик невеликий и острый. Такой же красавицей была и её мать, немка Кунигунда-Ирина, и, говорят, покойная бабка, полька Гертруда. В последний раз старший Ольгович видел княгиню Анастасию больше десяти лет назад, когда в Вышгороде освящали выстроенный на деньги его отца храм. Впечатление было такое, что годы не затронули эту женщину, не потеряла она нисколько своей красоты. Всё такая же стройная, без морщин на лице, с тонким станом (это Всеволод-Кирилл отметил, когда сбросила она с плеч вотол и осталась в платье доброго сукна, перетянутом тонким кожаным пояском).

Меж тем Анастасия продолжала:

– Ты не думай, не пустая я приехала, не нищенка, чай. Воз с собою привезла разноличной рухляди. На свадьбу тебе и твоей невесте пойдёт. От переяславских людишек хоронились мы в пути, в дубраве отсиживались до вечера, а потом и рискнули к тебе дорогу отыскать.

– Много ли с тобой людей? – прорвался сквозь речь Анастасии Ольгович.

– Троих ратников Глеб дал, да ещё десять в Полоцке наняла я. Так поможешь, братец?

– Попробую, сестрица. Но, сама ведаешь, могут ведь меня и не послушать Мономах и ближники его, – раздумчиво глядя на огненные сполохи в очаге, промолвил Всеволод-Кирилл. – Ты мне ответь: почему ко мне стопы направила, но не к стрыю моему Давиду и не к Ярополку?

– Стрый твой Давид – тряпка! Извини, не обижайся, но правду я глаголю! Всю жизнь он в чужой воле хаживает. Ежели б я к ему сунулась, токмо б руками замахал, закрестился, да и не содеял бы ничего со страху. А Ярополк – он мог и как заложницу меня захватить. Ты, я думаю, так не поступишь. Невыгодно это тебе.

– Это почему же? – Всеволод-Кирилл хитровато прищурился.

– А на что тебе, братец, Мономаха и сынов его усиливать? Чем больше прочих князей в разных волостях на Руси будет, тем ить оно для тебя лучше. А то окружат вас, Ольговичей, со всех сторон Мономашичи, что и вздохнуть свободно не сможете. Енто вы так, покуда за ими идёте, поскольку силёнок маловато. Но мир ить наш переменчив. Али не тако я сказываю?

«Умная баба. Всё понимает, обо всём догадывается. Лучше Игоря и Глеба в делах княжьих разбирается. Да и муженька своего тоже, видать», – пронеслось у Всеволода-Кирилла в голове.

Уж чего-чего, а таких речей он от меньской княгини не ожидал.

– Что умолк, братец трёхродный? Али не по нраву слова мои? – меж тем стала допытываться Анастасия.

– Да говоришь ты верно. Безвластие наше – яко ком в горле, – признался после некоторого молчания Всеволод-Кирилл. – Но сделать с этим мы ничего не можем… Пока не можем, – добавил он тихо, вполголоса.

– Отчего же? Помиришь Мономаха с моим Глебом – многие здешние бояре, да и не токмо они, тебя зауважают. Вот тебе и шажок маленький вперёд, ко столу большому княжескому, – Анастасия снова хитровато улыбнулась.

Рукой в тёмно-синей сафьяновой рукавице она почесала свой острый носик и с той же лукавой улыбкой промолвила:

– Замёрзла я в дороге. В дубраве той сыро, холодно. Прикажи тёплый сбитень подать.

…Всеволод-Кирилл, кусая уста, смотрел, как гостья его, сдёрнув рукавицы, медленными глотками пьёт горячий сбитень.

– Я попробую, княгиня, уговорить великого князя Владимира Мономаха не губить Меньска. Но ты должна понять… Князю Глебу придётся заплатить немало… отпустить всех пленных из Орши, Копыси и Слуцка… Смириться, хотя б для виду…

Княгиня Анастасия согласно кивала головой.

Всеволод-Кирилл бросал на неё короткие взгляды исподлобья.

«А вот если… Трёхродная сестра – не родная, не двухродная. Отдастся, куда денется. Но потом как? Разве забудет она про своё унижение? Нет, не можно так… В конце концов, если не этот полусумасшедший злобный Глеб Всеславич, так сыновья его могут стать в будущем союзниками… союзниками в борьбе… за что… за черниговский стол или… Не стоит о том покуда думать», – молодой северский князь оборвал течение своих мыслей.

Что это он? Или колдунья она, эта жёнка с хитрыми серо-голубыми глазами… Она умеет обольщать мужчин, но и не только… С такой, как она, надо всегда быть настороже.

Меж тем княгиня Анастасия повела речь о другом:

– У меня, братец, четверо сыновей. Двоим старшим, Ростиславу и Володарю, уже за двадцать. Ростиславу подыскали невесту. София, дочь волынского князя. Володаря же хочу оженить на ляшке. Есть у короля Болеслава сводные сёстры и дочери. На ком-нибудь из них… Время свадьбы играть, а вам, мужам, лишь бы на рати хаживать да саблями помахивать. Вот коли замиримся, и Ростислава моего тогда оженим, и тебя заодно.

Она вдруг весело рассмеялась, прикрывая рукой рот.

Всеволод-Кирилл, глядя на неё, лишь слегка кивнул головой. Не нравилось ему, что хитрая трёхродная сестра догадывается о его больших дальних замыслах. Но ничего не поделаешь, придётся быть ещё более осторожным, чем раньше.

…Утром в сопровождении двух десятков отроков направился Всеволод-Кирилл в недалёкий путь в стан Мономаха под Меньск.

Глава 18

Меньская крепость во многом напоминала Всеволоду-Кириллу Друцк. Когда ехали они с Игорем берегом узенькой Немиги на безопасном отдалении от городских стен, вокруг которых царила тревожная тишина, князьям и их спутникам казалось, что перед ними та же друцкая твердыня, возродившаяся из пепла, будто загадочная птица феникс. Тот же ров, те же ворота, тот же огромный земляной вал, те же стяги развеваются на беспокойном ветру. И сверкание булатных шеломов на забороле, и копейный блеск, и чёрные окна стрельниц, сложенных из крепкого дуба.

«Верно, одни и те же зиждители рубили», – подумал Всеволод-Кирилл, искоса поглядывая на темнеющую по левую руку стену Меньского детинца. Впрочем, вспомнив давешнюю толковню с Анастасией Ярополковной, он лишь криво усмехнулся.

Видать, не шибко-то сладко сидеть за сими стенами, коли о замирении печётесь, тати лихие! А как иначе назвать вас, промышляющих разбоем в чужих владениях!

Впереди, близ впадения Немиги в гораздо более полноводную Свислочь, показался стан соузной рати. Широко раскинулся он на равнине, обрамлённой пологими приречными холмами, и частью перехлестнул через полусожжённый меньский посад. Посреди стана, по соседству с походными воинскими вежами, стояла большая бревенчатая изба. Из трубы на крыше, клубясь, взвивался в пасмурное вешнее небо белый дым.

Ольговичи велели доложить Владимиру Мономаху о своём прибытии. Тотчас расторопные отроки помогли Всеволоду-Кириллу и Игорю спешиться. Озаботились о конях княжеских, повели их кормить, самих же Ольговичей сопроводили в избу.

…Горела на столе свеча, в тусклом свете её видны были иконные лики святых на поставце. Увидев перед собой строгое спокойное лицо Мономаха, Всеволод-Кирилл и Игорь отвесили ему, как старшему князю, поклоны.

– А-а, сыновцы! – промолвил, прокашлявшись, князь Владимир. – Ведаю о том, что взяли вы Друцк, разорили сие гнездо осиное. Молодцы, иначе не скажешь!

На устах Мономаха проступила улыбка.

– Содеяли по твоему велению, – глухо прохрипел в ответ Игорь. – Ярополк, сын твой, вывел всех жителей из града. Мыслит поселить их у себя на Переяславщине.

Великий князь одобрительно кивнул.

– Не о том мы слово молвить пришли, – поспешно перевёл разговор на другое Всеволод-Кирилл. – Думаем, пора нам с менянами мир творить. Попугали Глеба Всеславича, теперь не сунется он на наши земли.

Улыбка мгновенно исчезла с лица Мономаха.

– Скор ты, сыновец! – Он нахмурил чело, грозно свёл седые брови и жёстким, не терпящим никаких возражений голосом изрёк: – Покуда гад сей на коленях в стан мой не приползёт да со слезами о пощаде молить не почнёт, не будет никоего мира! И не проси!

– Так пошли в Меньск гонца, передай требование своё, – предложил старший Ольгович. – Может, согласится и сделает Глеб, как ты хочешь.

Князь Владимир решительно качнул седой головой. Впрочем, ответил он Ольговичам не столь уж категорично.

– Созвать велю бояр, дружину старшую. С ими вместях порешим, что делать, – сказал он после недолгого молчания. – А покуда, сыновцы, ставьте вежи возле нашего стана, отдыхайте с дороги. А далее сами решайте, как вам быти.

Он поднялся с конника[121], давая понять, что разговор окончен.

…Северские отроки разбили походные вежи возле самого речного берега. Задымили костры, аромат готовящихся яств заставлял сильней чувствовать голод.

«Даже еды не предложил! Будто не князья мы, не родичи ему, а отроки какие», – с неодобрением подумал Всеволод-Кирилл о Мономахе.

Тяжкая ненависть вспыхнула внезапно огнём в душе старшего Ольговича, она разгоралась, как пламя костра, охватывала всё существо, заставляя стискивать длани в кулаки и шептать проклятия. Но вдруг ясная и чёткая мысль перебила эту дикую ненависть, ушла куда-то, провалилась в глубину небытия яркая вспышка, едва не ослепившая его всего несколько мгновений назад.

«Надо самому мне послать к Всеславичу. На это ведь и намекал тонко стрый, когда говорил: сами, мол, решайте. Как же я сразу не понял! И Ярополковна, поди, не без ведома Мономахова ко мне явилась! Показать он желает всем силу свою и в то же время дать понять: уступаю, мол, просьбам родичей своих, иду на мир, ибо не кровопивец я какой, не убивец! Вот где она, хитрость ромейская, вот где коварство, с молоком матери впитанное. У нас, правда, матерью тоже ромейка была, Феофания Музалон, но проста она в сравнении с родительницей Мономаха, царевной Марией. Та при дворе воспитывалась и коварство базилевсового окружения в полной мере познала. И сыну передала… А мы-то с Игорёхой, яко бараны на верёвочке… Корчим из себя миротворцев, а сами по протоптанной дорожке идём… И не отступишь теперь, ибо себе навредишь. Не видать тогда мне ни Агафьи, ни…» – Всеволод-Кирилл оборвал течение своей мысли.

Послал за Игорем, долго шептался с ним в своей веже, убеждал, объяснял, что к чему. Брат сидел нахохлившийся, недоумевающий. Всеволод-Кирилл, глядя на него, кривил в усмешке губы, почти как Мономах давеча. Понимал, ох понимал он хитросплетение сих козней!

«А отец покойный?! – стукнуло вдруг в голову. – Вот, верно, не уразумел бы… Хотя… Вот я понял, а толку от сего… Отцом гордыня владела, ослепляла ум, жгла сердце… Мой путь иной… Извилистый, но верный. Неприметный, но точный. И с него я не сверну».

…Под покровом ночной темноты доверенный человек Ольговичей, сотский Пётр Ильин подобрался к самой крепостной стене Меньска и беспрепятственно поднялся по приставной лестнице на заборол. Там его уже ждали.

Спустя несколько дней поутру распахнулись ворота Меньского детинца. Через наполненный водой ров лёг подъёмный деревянный мост. Медленно, шагом выехала навстречу застывшему на коне во главе киевской дружины Мономаху вереница всадников. Впереди держался огненноглазый широкоплечий князь Глеб Всеславич. Хмуро, исподлобья взирал он вокруг, видно, не особо веря в мирные намерения своего старого супротивника. Но иного выхода у Глеба не было.

Следом за своим князем ехали его ближние бояре и градские старцы[122]. Все они спешились на вершине холма, на котором находился Мономах. Сын Всеслава шагнул, чуть шатнувшись, вперёд и отвесил великому князю глубокий поклон. Следом за ним то же содеяли его спутники.

Заметно было, каких усилий этот раболепный поклон стоил сорокашестилетнему гордецу, как заходили, едва сдерживая порывы злобы, его острые скулы, как запылали ненавистью серые волчьи глаза. Но послушно приложился меньский владетель ко кресту, поданному войсковым киевским священником, промолвил глухо, с присвистом:

– Жить отныне клянусь в мире с тобой, княже Владимир Всеволодович, и в воле твоей пребывать!

Мономах выслушал его короткую речь, кивнул едва заметно, сказал негромко:

– Что же. Ступай с Богом, князь Глеб. Но помни, не забывай о клятве своей!

Нет, он не верил Всеславичу, отлично понимая, что настанет час, и беспокойный родич данную клятву нарушит. Вернее, может нарушить. Сейчас он жалок, запуган, побеждён, но Бог весть, как будет завтра. Тревожно становилось у старого князя на душе. Вот покойный отец, Всеволод Ярославич, или тот же Олег – они непременно в таких обстоятельствах схватили бы Глеба, бросили его в поруб, сгноили бы там. Без малого полвека назад именно так, презрев крестное целование, поступили отец Мономаха с братьями с отцом Глеба, и лишь Провидение Господнее да мятежная киевская беднота спасли тогда князя Всеслава от гибели в темнице. Он, Мономах, так поступить не мог. Страх Божий владел им. И ещё он знал – лихое деяние непременно откликнется лихом в грядущем. Потому отверг решительно князь Владимир Мономах предложение воеводы Ольбега Ратиборича и переяславского тысяцкого Станислава, которые давеча предлагали ему схватить меньского владетеля. Хотя были сомнения, и подавил их Мономах с трудом, глядя на злое, полное едва скрываемой ненависти лицо Всеславича. Впрочем, иного ждать от такого разбойника было трудно.

Блестел серебряными нитями кафтан киевского князя, развевалось за плечами лёгкое голубое корзно[123], в высокой шапке с собольей опушкой он казался ещё значительнее, ещё величественней. И Глеб внезапно, пересекшись с ним взглядом, как-то враз поник, отошёл в сторону, бессильно опустил руки. Злобу и ненависть сменил страх.

Окружили князей гридни, отроки, на холме становилось шумно. Люди радовались наступлению мира, всем надоела война с долгими осадами и приступами.

На возах в сторону стана дружинники Мономаха везли освобождённых пленников, награбленный Глебом и его ратниками скот, дорогие узорочья, разноличные товары.

Улучив мгновение, Всеволод-Кирилл протиснулся к сыну Всеслава и тихо, вполголоса сказал ему:

– Помни, кто тебе помог мир створить.

Глеб, по-волчьи осклабившись и злобно сверкнув глазами, промолчал.

Глава 19

Группа вершников в войлочных тегиляях[124] и лохматых шапках быстро продвигалась к воротам Новгорода-Северского. Летняя пыль летела из-под копыт и клубилась в жарком воздухе.

Ещё издали приметили незнакомцев неусыпные стражи на забороле крепостной стены. И вот уже упреждённый ими Всеволод-Кирилл, облачённый в лёгкую свиту поверх кольчуги, со вниманием вглядывался в даль, прикрывая глаза ладонью от солнца.

–Не наши, не служивые ковуи[125], дикие степняки, – говорил громко, стараясь заглушить гуляющий по заборолу ветер, стоявший рядом с князем сотник Пётр Ильин. – По одёжке, видать, половцы али торчины.

– Передние двое в дорогих вотолах, в разноцветье, – добавил другой дружинник.

–Верно, знатные люди. Может, беки[126] какие. А то и ханы[127], – промолвил Всеволод-Кирилл.

– Ворота не открывать, вопросить, кто таковы! – властно приказал он воротным стражам, спускаясь по деревянной лестнице внутрь детинца.

Добре укреплён Новгород-Северский, защищён высоченным валом земляным от ратных нахождений. Половцам или каким другим степным ворогам ни за что не взять сей твердыни. Иных супротивников – своих, русских князей более опасался Всеволод-Кирилл, сидя за мощными бревенчатыми стенами и городнями.

Меж тем передние всадники круто остановили скакунов перед крепостным рвом. Один из них, с правильными чертами красивого восточного лица, смуглый, большеглазый, в свите из цветастой фофудии[128], под которой поблёскивало железо доспеха, примирительно поднял правую руку.

–Каназ Фсифлот… Мы из народа кангюй[129]. Наши курени разгромили наши враги – злонравные кипчаки. Просим защиты у тебя, каназ!

– Отряд невелик. Всего десятка два ратников. Может, князь, впустим их в крепость. Еже что, мечи у нас завсегда наготове, – повернул к Всеволоду-Кириллу иссечённое ветрами и изрытое шрамами лицо Пётр Ильин. – Кангюй – тако печенеги сами ся кличут, – добавил он. – И думаю, не врёт сей печенежин.

– Пожалуй, ты прав, Пётр. Эй, отроки! – крикнул Всеволод-Кирилл. – Отворяйте врата!

Вскоре печенег в свите из фофудии уже сидел в горнице перед князем и его ближними людьми. Прихлёбывая из чаши кумыс, который в северских палатах по старой памяти со времён покойного Олега не переводился, он рассказывал:

– Половцы напали на наши кочевья на берегах Дона. Была злая сеча. Долго рубились мы на саблях, пускали стрелы, метали сулицы. Но их было больше… Намного больше… И они победили нас. Мы, народ кангюй, и наши союзники торки отступили, ушли, оставили свои земли. Степь горела, чёрные вороны кружили над пепелищами… И мы пришли в вашу страну. Хотим, чтобы ты, каназ, взял нас к себе на службу.

Всеволод-Кирилл щурил глаза, долго молчал, раздумывая. Наконец спросил:

– Чьей орды были те половцы?

– Это люди племени Шаруканидов. Их вели ханы Атрак и Сырчан, сыновья старого Шарукана. И знай, каназ, они – твои лютые враги! Каназ Мономах победил их отца, и они жаждут мести!

Князь, прикусив губу, ничего не ответил.

С Шаруканидами он и его покойный отец особо дружбу не водили. Самые сильные это были ханы из всех половцев, и действовать они всегда стремились самостоятельно, ограждая себя от связей с русскими князьями. Союзны Ольговичам были половцы из других племенных объединений, и прежде всего – Елтуковичи, которые кочевали в верховьях Дона. Мачеха Всеволода-Кирилла приходилась родной сестрой ханам Турукану и Комосу.

Северский владетель отвлёкся от своих дум и прервал воцарившееся в палате молчание.

– Как твоё имя? – спросил он печенега.

–Сулду. Я – хан народа кангюй. А это,– указал печенег на сидящего по левую руку от себя скуластого торчина,– Саман, хан племени огузов[130].

– Мы должны подумать, как поступить с вами, – молвил Всеволод-Кирилл. – Пока же ты, хан Сулду, и ты, хан Саман, будете моими гостями. Мы не дадим вас и ваших людей в обиду. А храбрые воины нужны всегда и везде. Отдыхайте и набирайтесь сил, доблестные.

…Дотемна совещались в горнице княжеских хором князь, его ближние бояре и старшие дружинники.

– Не верую сему Сулду! Рожа у его хитрая! – хрипел старый боярин Рокоша. – Обманет он нас и половцев Атрака на землю нашу наведёт. Будут пылать огнём сёла и города северские!

– Печенеги и торки – старые враги половецких орд, – упрямо возражал ему Пётр Ильин. – Не врёт хан Сулду. Верно, в самом деле напали Шарукановичи на них.

Ильина поддержал молодой боярин Врана, выходец из ромеев.

– Издревле враждуют эти два народа – печенеги и половцы. Когда ромейский базилевс Алексей Комнин воевал супротив печенегов, половецкие ханы Боняк и Тогорта охотно пришли ему на подмогу. Тогда искрошили половцы печенежскую орду чуть не до последнего ратника.

– Было такое, – согласился с Враной Всеволод-Кирилл. – Давние это дела. Я ещё мал тогда был, лет семь, верно, было. Отец рассказывал мне о сече на Марице. И как не поверили половцы ромеям и ушли от базилевса, испугались его коварства. Он ведь всех пленных печенегов приказал перебить. А почему? – Князь обвёл взглядом всех собравшихся в горнице и заключил: – А потому как боялся, что печенеги с половцами сговорятся и ночью вместе на ромейский лагерь нападут. Полагаю, неглуп базилевс Алексей. Уразумел, что соуз его с половцами прочным быть не может.

– И что ты думаешь, княже? Как нам топерича быть? Что, базилевсу уподобиться? Перебить печенегов сих? – Уста Петра Ильина скривились в презрительной усмешке.

– Нет, конечно, не о том я молвить хотел. Просто доверять сим степнякам особо не можно, – заключил Всеволод-Кирилл. – Следить за ними надо. И в Киев слать гонца, к Мономаху. Пусть ведает, что у нас здесь творится.