Никита Юношев Окурки

Глава четвертая. Чапман ваниль. «Заложник»

Самая впечатляющая, важная, но вместе с тем и вредная, пакостная, душераздирающая вещь для поэта — память. Идеальный жертвенник, которого люди пытаются закопать, взорвать, вырезать ножом хотя бы кусочек событий, но все это тщетно до тех пор, пока попросту не наскучит: каждый раз добавляется новая деталь, новое орудие пыток и выходит так, что издевается человек уже сам над собой. Память — это канат, натянутый над печалью и вечностью, а на нем стоит человек и падает в эту чудовищную пропасть. Кто-то держит это равновесие, кто-то рвет веревку и делает из нее петлю, а лично я срываюсь в одни и те же пропасти, постоянно находясь в свободном падении.

Если вы поэт, то память может представать для вас некоторым лекарством, которое залечивает головные боли или раны на коже, но нет, на самом деле это ампула с ядом: обращаешься к ней, яростно бьешь по клавишам великую поэму и кажется, вот-вот поправишься. Нет, нет… И даже если выстрадать каждое написанное слово, если забыть о событии хотя бы ненадолго, если даже расстаться с ним навсегда, память никуда не исчезнет и будет увековечена стихотворением или прозой.

Самым верным выходом здесь, на мой взгляд, является только одно: лечь на этот канат и попытаться уснуть. Так, вы даже не заметите потерю равновесия, только постарайтесь избегать кошмарных снов. В моменты, когда вы не контролируете сознание, память решает вас атаковать в момент расточаемой уязвимости. И это момент сна.

Множество раз мне снилась Л., и каждый раз этот сон на деле оказывался кошмаром, но слишком пленительным и манящим, чтобы проснуться и выпустить изо рта шалый крик. Таковым он всегда казался мне по одной лишь причине: сон — единственное пространство, в котором я мог ее видеть воочию и ничем не рисковать. Только лишь во сне она могла быть нежна и учтива, тогда как в памяти сохранились совсем иные ее качества. По правде говоря, я сомневаюсь, что реальность могла бы запечатлеть их именно в отношениях Л. со мной. В случае с ней память хранит недопонимание между нами, в то время как сны архивируют издевательство.

Л. была частой свидетельницей моих снов, их жухлой доминатрикс. Иногда она являлась мне обнаженной, но никак не чарующей — ее трахал сзади какой-то мужчина, каждым толчком будто ее изувечивая — мне же оставалось беспомощно за всем этим наблюдать. Периодически ее любовник отрывал свой млеющий, горящий взгляд с ее тонкого, потного тела на меня, постоянно приговаривая: «С ней только так». Для меня есть что-то приятное в том, что сны с ее присутствием на деле не всегда оказываются так отвратительны. Отвратительно лишь то, что если этот сон оказывался сладок, то он не сопрягался с реальностью, уносился крайне далеко от того, что происходило между нами на самом деле. А еще сны имеют свойство обрываться на самом желанном, интригующем моменте, после чего происходит пробуждение и за работу тут же принимается злосчастная память.

И вот я нахожусь где-то между двух пространств, будто я не человек, стоящий на том самом канате, а я сам и есть этот канат, хотя на деле я смутно кренился напротив входа в квартиру Л., долго и сосредоточенно рассматривая дверную ручку. Биение сердца чувствовалось сквозь сон, я глядел на дверь ее квартиры и боялся ее открыть, будучи не до конца уверенным, что являюсь приглашенным гостем. Долго ждать не пришлось. Видимо, она успела подглядеть за мной сквозь дверной глазок, увидеть мое волнение и застать меня врасплох, распахнув дверь самостоятельно и сразу пойдя ко мне навстречу; за ней стали ломиться в один крохотный проход разные мужчины, заложники с размазанными лицами, не имеющими каких-либо черт; они сыпались из ее квартиры будто драже из металлической упаковки, ускакивая в самые разные стороны так, как это делают пассажиры заполненных вагонов метро в час пик. Да, довольно уместное сравнение, учитывая количество гостей и, в частности, мужчин, успевших у нее побывать, что делает спальню Л. если не проходным двором, то уж точно станцией метро в самое загруженное время дня.

Исполины эти разбредались по сторонам так, словно были не просто ее любовниками, но пленниками, которых она долгое время держала взаперти и выпустила лишь ради одного нового — меня. Невиданной красоты щедрость.

И вот Л. выходит ко мне. Ее ключицы украшает небольшой округлый серебряный кулон, ее тонкое, белоснежное летнее платье слегка развевается по сторонам от каждого шага, который украшают розовые длинные конверсы. Она наконец вплывет в заранее приготовленные для нее объятия. На место паники пришел страх коснуться ее вновь.

Зайдя в квартиру, мы игнорируем длинный коридор, ведущий к ванне и кухне, ее плохо освещенную комнату и сразу поворачиваемся налево, располагаясь в спальне ее матери. Иллюзии, в отличие от Л., начинают со мной заигрывать, ведь перед моими глазами оказываются все те же знакомые картины: белые смятые простыни, украшенные недочитанными книгами, пара маленьких столиков, на одном из которых всегда располагался ноутбук, с которого Л. слушала музыку, огромное зеркало в пол, делящее место с ее узорчатым ковром и впечатляющих размеров шкаф со скромными книжными полками, с одной из которых я всегда брал русских классиков для чтения вслух. Единственной деталью, способной сообщить о ее возможном волнении было время на часах — «7:43» — множество раз Л. рассказывала, что именно это сочетание цифр, иногда переводимое в дату, ознаменовало собой ее страх или тревогу перед сокрушающейся неизбежностью какого-то ужаса.

Самым же важным в этой комнате оказалась сама Л. — я сказал ей несколько наблюдений на счет книг, разбросанных по комнате, тогда как в ответ она вытянула мою руку и, держа мои пальцы, опустила на нее свою голову. Я не успел запомнить ее ответ на мои замечания, только лишь ее чуточку безумный взгляд, в центре которого располагались прелестные изумрудные глаза, недлинные, светлые завитые волосы, свисающие с моей руки и ее широкую улыбку, вслед за которой практически всегда шел слегка нервный хохот.

И я просыпаюсь. Просыпаюсь в поту, подскочив с постели, стараясь отдышаться. Растирая веки у меня возникает ощущение, будто она настоящая сейчас где-то сидит и знает, что она мне снилась, будто она специально подослала ко мне свою чуткую, оторванную от реальности копию, чтобы я не мог провести спокойное путешествие во сне.

Я хорошо запомнил этот сон, впрочем, как и все остальные вторжения Л. на сгнившие поляны моих обыденных дней. Если в моем сне она решила пощадить своих любовников и выпустить их на волю, просто открыв входную дверь своей квартиры, то я остался там до сих пор. И прямо сейчас передо мной предстает момент, когда я стал этим заложником в первый раз.

Я встретил Л. за год до того, как мы обменялись первыми словами, и вообще виделись довольно часто на залитых весенним солнцем улицах спальных районов. Я наблюдал ее походы в магазин или то, как она неловко училась кататься на скейтборде, периодически бросая в мою сторону свой взгляд и медленный кивок головой. Следующим летом мы впервые списались, завороженно обсуждая литературу и то, что нам необходимо с ней увидеться вживую. Местом встречи был назначен круглосуточный магазин, находящийся неподалеку от ее дома. Я сидел на лавочке, курил розовый «Вог», слушал музыку и делал вид, что читаю книгу, хотя на самом деле мне просто хотелось выглядеть важным и сосредоточенным, ведь я уже подкараулил Л. издалека. Она встретила меня в пока что еще не розовых кедах, черных брюках, темном свитере и бежевом плаще. Мне казалось, что я впечатляю ее своими рассказами о том, как Достоевский с помощью своей жены издал «Игрока» или тем, как я не стеснялся признаваться в ненависти к феномену Кинга или Паланика. Первый свод интимности был увековечен ее предвкушающим взглядом, когда я достал буквы и фотографии для коллажа, которым впоследствии мы украсили стены полузаброшенной хрущевки. Мы уселись на влажную после недавно плачущего неба траву, зажгли сигареты и тихо курили, слушая музыку. Поглаживая свои ноги, Л. чуть качала головой из стороны в сторону, касаясь своими локонами моего плеча, но не рискуя упасть на него щекой. Да, это было очень интимно.

Проводил ее до дома я уже в ночь, ожидая от нее сообщений, придя домой: их не последовало. Мое ожидание, а вместе с этим и вялая обеспокоенность по поводу дальнейших наших встреч прервались спустя примерно неделю: Л. предложила запастись несколькими бутылками вина и засесть у нее. Взяв все необходимое и придя к ней домой, Л. решила не утруждать себя экскурсией по дому, а сразу засесть на кухне. Льющееся сначала из бутылок в бокалы, а после из них в наши глотки выпитое вино дополнялось типичными разговорами о жизни, нашем одиночестве и том, как так вышло, что она живет в такой огромной квартире совершенно одна. Отойдя к окну покурить, я взял ее за руки и пригласил на танец, при котором нам почти удалось поцеловаться, чему помешала либо стесненность, либо недостаток выпитого алкоголя, что, впрочем, в нашей ситуации было соразмерным. Июльское солнце за окном начало угасать, наши бокалы опустели уже окончательно, и мы переместились в ее комнату. Сразу в кровать.

Мы сбросили все, что могло мешать поцелуям, но в аналогичной ситуации возникли проблемы с одеждой. Л. давала снять с себя лишь верх, быстрым шепотом приговаривая, мол, «Пока рано», «Слишком, слишком рано», стоило мне потянуться к ее леопардовой юбке, в то время как я, ее же усилиями, лежал в постели и целовал ее абсолютно голый. Откинув соблазн и прикусив губу, я подчинился запрету и перестал ее целовать.

Будучи все еще полностью обнаженным и взяв Л. за руку, я стал вслух рассуждать о том, что уже подобного мне с ней достаточно. Ложью это не было: мне не просто было интересно слушать ее рассказы о поездке в Англию к матери, двухнедельной работе в Горном Алтае, обсуждать с ней искусство и жизнь, находить во всем этом общие черты с собственными интересами и прожитом опыте, нет, я сразу стал чувствовать в ней соперника, того, кто знает больше меня, кто более начитан и того, кто видел другую сторону жизни. Ту сторону, о которой я мог лишь мечтать.

И вот передо мной человек, который в подобном соперничестве совершенно не заинтересован, но ему почему-то хватает меня, самонадеянного голодранца, обыкновенного мальчишки в сравнении с ней, пусть Л. и была старше меня лишь на полгода. К тому же она дает себя поцеловать, что в любом соперничестве или спорте принято считать ничьей. Напоследок поцеловав меня в губы и мило распрощавшись, мы пообещали в скором времени договориться о встрече — она настала на следующий день. Точно так же немного выпив, мы снова переместились в ее комнату, и я снова попробовал ее раздеть, чему на этот раз она уже никак не сопротивлялась. Видимо, спустя день «слишком, слишком рано» уже не было.

Наш первый секс прошел на краю ее забитой шмотками и постельным бельем кровати, под песню «School» группы Nirvana. В этот момент для меня полностью перестало иметь значение выдуманное мной же взаимное соперничество. Для меня были важны только она сама, ее голое тело, музыка, не способная перекрыть издаваемые нами звуки и ответ на вопрос, почему мы не переспали днем раньше: она в кровь разрезала ноги пластиковой бритвой в мнимом припадке истерики.

После окончания она быстро оделась и пошла курить на кухню, оставив меня, обнаженного и обескураженного, но ужасно довольного собой в полном одиночестве. Одевшись и сбросив с себя несколько кусочков ее засохшей с ног крови, я пошел ее навестить и, увидев, сразу же успокаивать ее, мою грустную Л., несколько одинокую и плачущую.

Она объясняла свои слезы переживаниями о том, что после этой ночи я ее брошу, а я утешал ее, снимая с ее милого лица грушевидные слезы и перекладывая их на свой язык: «Моя милая, в твоих слезах совсем нет горечи, одна лишь сладость». Довольно сложно сказать, насколько сильно я тогда оказался прав, однако именно так начались самые лучшие дни, проводимые нами вместе: почти всегда мы виделись поздними вечерами, уже ближе к закату, я подолгу ждал Л. у подъезда, периодически выпивая заранее купленное для нас с ней пиво, по итогу не дожидаясь, а она, в свою очередь, никогда не предлагала слишком дальние расстояния от ее дома. Находясь вдвоем мы не знали трезвости и спокойствия. Иногда я оставался у нее на ночь, но чаще всего провожал ее до подруг, у которых ночевала она. После первой ночевки к утру она отдала мне свою футболку с изображением обложки альбома «In Utero». Стараясь не разбудить ее, я ненадолго вышел в магазин, подготовил для нас завтрак, после чего мы вместе вышли из дома в сторону ее приятелей. На мне была новая подаренная футболка, солнцезащитные очки, несколько синяков на шее и царапин на спине, а также сигарета, рассекающая пополам губы: «Боже мой, Никита, вы такой гранж» — посмеиваясь, точно подметила Л.

Порой наши ежедневные прогулки могли прерываться на пару дней, но в этих перерывах я не получал ни одной внятной причины для их отсутствия. Однажды я обнаружил, что она заблокировала мой номер телефона, никак это не объяснив: «Кто тебя там обидел?» — спрашивали у меня, заметив быструю перемену моего настроения.

«Да так, знаете… та, с кем я сплю».

Думаю, что даже спустя столько времени это была бы обидная для Л. формулировка наших с ней отношений. Назойливое ощущения меня, как ближайшего любовника, она бы приняла чересчур убогим и нудным. Как и для меня, главным страхом Л. была звенящая скука, но вспоминая все, что было между нами, я могу подобрать для себя лишь одно слово — «ебырь». Я мог быть нежен и бескорыстен, влюблен, но вряд ли это имело какое-либо значение — список влюбленных в нее дураков у Л. явно был велик. Ни разу я не удостаивался хотя бы доли мелькавшего на ее лице восторга, длившегося бы больше секунды. Допустим, я был влюбленный в Л. ее ебырь, но сразу заметно, на каком слове делается особый акцент. Все подобные обиды быстро забывались, когда мы возвращались к свиданиям. Мы всегда были только вдвоем и любое мое упоминание других женщин вызывало в ней ярость и схожую с бунинскими героинями реакцию: «Ты у меня не такая, как другие женщины, ты сама поэтесса».

«Не смей мне говорить о других женщинах!» — читал я лукаво улыбающейся Л.

Вечерами мы не слишком долго бродили по одинаковым, уже выученным мной полностью маршрутам, останавливались ради поцелуев и танцев на разбитых детских площадках, пока ее ноги, укрытые длинной, но тонкой юбкой в пол и которым и так досталось от бритвенных станков, атаковали комары. Мы качались на качелях, останавливались у неизвестных нам подъездов, где я читал ей вслух книги, припрятанные у нее в сумке, часто делал ей открытки по нашей любимой с ней музыке или кино, которые она использовала в виде закладок для книг. Каждая из наших встреч демонстрировала имеющиеся у Л. зависимости, будь то секс, лекарства, обернутые в маленькие капсулы, алкоголь, тактильность или сигареты, но меня поражало, как легко она может всем им противостоять. Особенно мне нравилось подносить язычок огня к только что взятой Л. сигарете, приговаривая: «Если девушка уверена в себе, то она зажжет сигарету сама. Если нет, но эта ноша падает на плечи мужчины». Л. с соблазнительной задумчивостью смотрела на меня, всегда давая за ней поухаживать.