Никита Юношев Окурки

© Никита Юношев, 2026

ISBN 978-5-0070-7465-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Роман «окурки» — дерзкий и чувственный сборник из двенадцати коротких историй, которые рассказывают о любви, одиночестве и внутреннем стремлении к счастью. Каждая из глав, заканчивающихся своеобразным итогом, самодостаточна сама по себе, но скрепляется одним и тем же атрибутом — сигаретами, по одной пачке на каждую из историй. Они могут олицетворять непринятие утрат, сближение между персонажами, а иногда запускают и необратимый круговорот кошмарных событий, разрушая иллюзии и мечты.

Уникальный стиль и детализация в сочетании с вкраплениями иных текстов мировой литературы создают основу сюжета, исключительность ситуаций, в которые попадает главный герой. Хаотична и хронология в романе: то и дело герой предсказывает для самого себя будущее или отсылается к прошлым событиям, что создает эффект непредсказуемости и погружает читателя в размышления о судьбе и выборе. Схожая беспорядочность заключается и в отсутствии имен действующих лиц, в универсальности и, вместе с тем, обезличенности их переживаний — всех, кроме главного героя, полностью зацикленного лишь на себе и пути к своим целям, но никак не их достижению.

В конечном итоге, «окурки» — история о выборе жизненного пути и стремлении к мечте, о том, насколько последовательно человек может отдалять себя от нее. Но что, если сама эта мечта оборачивается против героя лишь тем, что просто воплощается в жизнь?

«Мне нужна не сама любовь, а ее ощущение. Густые комки дыма, вбиваемые в легкие и размазанные по ним, словно копоть, с этой задачей неплохо справлялись».

Глава первая. Самокрутка. «Спрйт»

Сигареты в моей жизни появились одновременно с литературой. Вспышка огня едва ли отлична от вдохновения. Сигареты — повод для знакомства, желание сблизиться с собственной отстраненностью, жуткая зависимость, деталь внешнего вида. Никотин, книги, рутина…

Пачка, в которой они хранятся — набор страшных фотографий и слов, способных предсказать мрачные судьбы множества людей; сигарета в руке — продолжение моих пальцев, фильтр — предмет, затыкающий мой рот, вечно желающий что-нибудь произнести, а дым — бесформенный сгусток, пускаемый в легкие, в надежде заполнить пустоту в относительной близи у сердца. В конечном итоге остаются только грязь и окурки.

Это расстояние между мной и кем-либо, условность времени: с одной стороны, считанные секунды, за которые табак превращается в пепел, тянущийся к губам; с другой — года, обусловленные количеством сигарет и этими мгновениями. Если к курению вы безразличны, можете попробовать само это слово на вкус: сверните страницы в трубочку, выкурите каждую строчку до фильтра, ощущая табачный дым и вкус тлеющей безнадежности.

«Ночью мысли яснее, а сигареты вкуснее» — простая истина, впервые мной озвученная А., знакомство с которой было как раз спровоцировано отсутствием в моих карманах табака. Представить себя чем-то иным, нежели случайной, надменно-фальшивой фразой я постеснялся, к тому же более мне рассказывать о себе было и нечего: окончил школу, распрощавшись с ничтожными провинциальными мечтами своих недалеких одноклассников, после поступив в университет на курс филологии, понадеявшись на него, как на исключительную возможность связать свое будущее с литературой.

Тем летом я устроился работать в местный крохотный кинотеатр со всего одним экраном помощником механика, заодно выполняя работу и проводника: встречал зрителей, рассаживая их по местам, убирался в зале до или после сеанса, собирая смятые бумажные стаканчики или салфетки после глуповатых парочек, обязательно выбирающих последний ряд, суматошно настраивал правильный свет. Бывало, в свободное время я также занимал кресла последних рядов и засыпал, нежно подрагивая и прикусывая в полусне нижнюю губу, когда с экрана доносился голос Катрин Дэнев, Бриджит Бардо или Анны Карины. Особое удовольствие я испытывал от показов «Римских каникул», в частности сцены, в которой героиня Одри Хепберн просыпается в постели Грегори Пека — почему-то именно ее расспросы о том, с ним ли ей пришлось провести прошлую ночь, часто приходили ко мне в подобной форме уже во снах, только в главных ролях красовались уже я и кто-нибудь из моих будущих женщин. Иногда ей оказывалась А.

С ней мы учились на одном курсе в разных группах, и в один из первых дней учебы я подошел к ней, когда карман мой был совершенно пуст — монетки, зажигалка и патрон, украденный еще в школе вместе с одним моим приятелем. Длинный силуэт А. я увидел издалека — она выше меня на пару сантиметров и это обстоятельство часто являлось поводом для шуток и издевок, когда кто-то видел нас вдвоем. Русые волосы, стриженные под каре, слегка закрывали ее округлое лицо и голубые глаза, цвета любого из морей, на берегу которого она отчаянно желала бы погибнуть — такова была ее мечта, не считываемая в одном лишь взгляде. Вокруг нее кружил едва уловимый запах ванили, который перебивался не то выпускаемым ей дымом, не то влагой асфальта.

«Прости, у тебя есть сигарета?» — неловко спросил я, после чего незнакомка молча кивнула, посчитав мою просьбу слишком незначительной, чтобы повернуть свой взгляд ко мне. Я помог подержать ей небольшую черную сумку, пока она искала заветную пачку и наконец угостила меня.

«Спасибо» — зачем-то продолжил я — «Ты тоже где-то здесь учишься?».

«Мы учимся в параллели» — так же отстраненно, как и все ее действия до этого, ответила она.

«Аа… Ну, увидимся тогда» — заключил я, отойдя в сторону. Тогда я не обманул: мы встречались либо в курилке возле университета, часто даже не здороваясь, либо сидели рядом на лекциях, разделенные случайным присутствием какого-нибудь студента. На одной из них я узнал и ее имя — А., которое у меня ассоциируется не то с матрешками на упаковке шоколада, не то с районом, в котором я тогда жил (так он и называется — «матрешки»), не то с морозом. Последнему соответствовало не только ее имя, но и кожа: в холода ее щеки становились красными, как вишни.

Все контакты между нами сводились к тому, что мы стояли неподалеку, куря сигареты, иногда протягивая их друг другу — единственный шанс на касание, но каждый раз тщетный. Никакого интереса к нашим персонам мы не проявляли и, скучая на лекциях, мне оставалось лишь молча и тоскливо глядеть за тем, как она делала в своей тетради какие-нибудь наброски. Лишь изредка наши пересечения оказывались более заметными, но сводились они к тому, что мы сверяли конспекты или первого раза, когда мы друг друга коснулись: А. села на татами перед моими согнутыми ногами, чтобы прижать мои ступни, пока я выполнял задания на физкультуре. Произошло это спустя три месяца после знакомства, и в тот момент мое лицо было таким же красным, как и ее при аномальном морозе.

Настал декабрь. В завершающие его дни я распрощался со своей тогдашней девушкой, обожавшей заводить истерики в моменты деятельного страдания. Обязательным их условием являлись навеянные эзотерикой витиеватые идеалы, одним из которых была ее неестественная худоба, при которой кости выглядывали через кожу с такой силой, что рисковали ее порвать, а за ее фигурой имелись черты маленькой несозревшей девочки — к каждой новой встрече она становилась тоньше собственной тени. Затеяв новый скандал, она намекнула, что я совращаю и насилую ее, просто касаясь губами или поглаживая плечи, так что в припадке ярости она ударила меня тыльной стороной ладони по лицу: «Ты не смеешь! Космос стремится к порядку, а я…».

«Ну вот и пиздуй тогда на орбиту!» — выкрикнул я, накинув на себя куртку и уйдя прочь, чтобы в будущем больше никогда ее не встретить.

Она выступала против того, чтобы я ел мясо («Я не буду с тобой целоваться — у тебя во рту плоть мертвого животного!») и уж тем более она ей не нравилось мое курение («Пить чай и заливать травы кипятком тоже самое, что и курить сигареты»), так что одной из немногих женщин, при которых я мог не прятаться с сигаретой в руке была А., но никакому сближению между нами это не способствовало. Зимой мы все также не общались, но вдобавок к этому еще и наши встречи заметно сократились. Я редко посещал занятия (как и она) и практически ее не встречал, из-за чего стоять на улице под опадающими снежными хлопьями мне зачастую приходилось в одиночку.

С приходом весны мой холод и одиночество начали таять вместе со снегом, и вся пережитая зимой тоска благополучно была спрятана в сугробах. Данное обстоятельство было замечено и самой А., ранее сумрачно подглядывающей за моим непринужденным шагом по университетским коридорам, что позволило мне заново услышать ее голос, когда мы сели рядом: «Теперь уж запомнил, что мы учимся вместе?» — смешливо, точно ради собственной забавы, интересовалась она.

«Говори со мной почаще и может не забуду твое имя» — отшутился я.

Начался новый курс лекций. По случайному совпадению рядом с А. всегда оказывалось свободное место, так что я никогда не терял шанс подсесть к ней. Несмотря на то, что мы уже начали произносить в адрес друг друга более одного слова, развить беседу это не позволяло: опять мне приходилось лишь томно поглядывать за ней, пока она сидела слева от меня, опершись виском на плечо, и утомленно перечеркивала цифры, играя в судоку. У А. была особая любовь именно к этой стороне, левой — на лекциях, прогулках или несколько позже, когда мы вместе засыпали, она всегда занимала положение слева, делая исключение только лишь в том случае, если с этой стороны оказывался край постели, от которого я защищал ее своим телом.

После одного из занятий я встретил нескольких ее приятелей, внезапно для самого себя солгав им, что А. якобы уже давно ушла домой, тут же побежав ее перехватывать, чтобы моя ложь не всплыла наружу. Поймав же ее, я принялся сочинять сказ о том, что кроме меня никто ее дожидаться не стал. Вряд ли она мне тогда уже нравилась, но, пожалуй, мне хотелось проверить это наверняка. Так мы начали видеться каждый день теперь после пар, сохраняя один и тот же маршрут, от обшарпанных кабинетов нашего вуза до ее частного дома, едва отличимого от барака, проходя по тем же улицам, через те же переходы и беря все время одну и ту же еду. Со смехом, сквозь который чувствовались отчаяние и обида, она рассказывала о себе, о том, как несправедливо с ней могли обходиться парни, заодно обзывая «шлюхой»; причем А. допускала, что это могло бы быть для нее уместной формулировкой, тогда как я впервые брал ее за руки, гладил ладони и старался убедить в том, что это не так. А. всегда была слишком низкого мнения о себе, очаровательно чувствительна и ранима, так, что легко принимала желчный говор других людей за истину, но переубедить ее мне никогда и ни в чем не удавалось. Как-то мы сидели рядом с ее домом и, под конец встречи, она своим легким голосом в поэтичной манере пела разные «песенки» — так она их называла. На этом внимание, которого я удостаивался, заканчивалось, и в один из дней после очередной прогулки я лежал дома в своей кровати, беспомощно размышляя о том, что мне ее никогда не трахнуть.

Курс лекций подошел к концу и наступил апрель, в первые же свои часы оставив меня в дураках — валяясь в постели и замышляя следующий променад с А., меня застал врасплох звонок бывшего одноклассника: «Привет… Спишь, нет? Там это… Маяк погиб… Прямо на улице. Какие-то твари насмерть забили». Маяк — мой ближайший товарищ со школьных времен, вечно спасавший меня от скуки своими байками, анекдотами или никотином — любовь к курению я перехватил от него, неумолимо глазеющего за тем, как я давлюсь дымом, впервые держа сигарету. Себя же он развлекал постоянно, то выхватывая из моих рук блокнот с черновиками стихотворений, зачитывая их всему классу, то вступая в различные передряги, итогом которых становились размазанные по всему лицу побои. Последняя из них кончилась для Маяка трагично, стоило ему, как он любил говорить, «тащить на рэ» толпу каких-то ублюдков, пристающих к его девушке. Ситуация быстро вышла из-под контроля, когда выяснилось, что у одного из участников потасовки с собой имеется нож. На похоронах мое бедро то и дело покалывал украденный нами вместе патрон: «А ведь он недавно курить бросил… Помню еще, мы с ним как-то поспорили, мол, кто первый сдохнет, тот лох. Выиграл, сука…» — услышал я от одного из одноклассников.

Всю следующую неделю я провел в молчаливом трауре, иной раз перетекающем в безмолвную истерику и озноб, что проносились по всему телу. Больше всего меня опустошало то, что в своей боли я был совершенно не одинок: сколько таких, как я, столкнувшихся лицом к лицу со смертью сверстника, но так и не знающих, что им делать дальше, с жизнью уже своей? А. же, первое время только догадывающаяся о том, почему наши ежедневные встречи прекратились, довольно быстро свыклась с ситуацией, дожидаясь меня на улице, беря за руку и отводя курить сигареты. Своими пальцами она гладила мою кисть и мысль о том, что в разные моменты мы по очереди держали друг друга за руки, успокаивала меня сильнее опадающего пепла.

В последующие дни контакты между нами становились ближе, слова интимнее, а сливающиеся воедино руки могли вынести уже целую прогулку, не ограничиваясь только безумной сценкой. Так она позвала меня на день рождения к одной из своих подруг — появился шанс впервые выпить с ней, познакомиться с ее окружением и остаться на ночь. Тем вечером, уже дома, нарядившись в черные брюки и серый свитер, я стал обшаривать всю квартиру в поисках заправленной зажигалки. Обратившись к столу, я нашел желаемое, заодно наткнувшись на лазоревую табакерку — в ней, врастая в оба края, пряталась сигарета, когда-то отданная мне Маяком: «Сигарета — это кисть, это мое перо. Все свои лучшие строки я написал, не вынимая сигарету изо рта. А вот ты? Нахуя тебе сигареты?» — полюбопытствовал я.

«Чтоб не сдохнуть» — поглаживая выбритый висок, ответил Маяк.

Спрятав сигарету за ухо, я вышел в подъезд на лестничную площадку. Становилось прохладно. Сквозь окно было видно, что звезды уже отощали, а луна свернулась в уродливый блин. Отовсюду ко мне подкрадывалась тишина и, стараясь не затевать с ней распрей, я включил в наушниках песню «I’m Waiting For The Man», поднес пламя к краю сигареты и затянулся. Ничего, кроме терпкого остатка во рту я не почуял, дым заполонил мои легкие до того, как успел прозвучать голос Лу Рида. Легкая дрожь пробежала по всему телу, ударив своим ледяным острием прямо в набрякшее сердце. К башмакам стекло несколько капель пота. Постепенно в моих глазах начало темнеть, и эта темнота имела объем: она меняла свои формы и переливалась, будто гремящее море или шелестящие черные шторы в лишенной света комнате. Мои ноги подкосились и оторвались от земли, пустив тело вниз по лестнице.

Очнувшись, первым делом я почувствовал странное жжение на деснах. Ко рту подступили маленькие слезные капли, щекочущие нос и размазанные по всему лицу, мокрому и скользкому, будто ледяная глыба. Оторвав голову от ступеней, я заметил крохотную лужицу крови и, проверяя языком целость губ, запнулся о передние зубы, чуть не порезавшись — от них остались только осколки. Даже глядя на часы мне не удавалось посчитать время — их стрелки будто сбегали за пределы полюса. Стоило мне потянуться вверх и напрячь колени, я плашмя рухнул обратно наземь.

Жадно глотая доносившиеся с окна потоки воздуха вперемешку с пылью, я оперся спиной к стене, прижав колени к груди: «Я ведь могу здесь так и остаться… Просто тихо умереть. Маяк…» — услышал я, вытирая с лица снова непроизвольно выступившие слезы — «Ведь он точно также желал когда-то отучиться, просто работать, ему не надо многого… Было. Сейчас он мертв, и чем же занят я? Чем буду заниматься потом, все так же слагать глупые стишки, которые никто никогда не прочтет? Убей, убей…».

Эти слова были похожи на отголоски вдыхаемого мной яда, на потерю координации и, хотя они произносились моим голосом, все же им не являлись — тем не менее все время, что я валялся на лестнице, они подстрекали меня к смерти. Самым страшным во всем этом были сложно уловимые пары безумия, витавшие в моей голове, как едва заметные нотки «Лакоста», растворявшегося от меня в дуновениях ветра. Я стал слабо повизгивать, предвкушая потерю рассудка как необходимую жертву в этой борьбе между жизнью и смертью. У меня не было ни единого козыря, которым я мог бы противостоять парившему в моем сознании сумасшествию. Долго шаря по воспоминаниям, как по карманам, передо мной всплыло лицо А. и ее оброненное в телефонном разговоре «Я тебя так уже жду…».

Значит, умереть я не мог — вот оно, мое оружие, моя А., преданно ждущая и уже успевшая разволноваться оттого, как долго меня нет. Найдя в себе силы подняться, я стал ковылять вниз к выходу, заказав и быстро нырнув в такси. Только в салоне, поглядывая в переднее зеркало я обнаружил полностью разбитую правую часть лица и, улыбаясь во весь рот, три разбитых зуба: «Этой ночью я либо ее поцелую, либо убью себя» — на этот раз уверенно твердил голос уже мой.

Выйдя из машины и позвонив А., она тут же вышла на улицу, и я наконец ее увидел, ее, в широких шортах, едва закрывающих бедра и тонкой черной майке. Не взяв ключи, она пару раз закрывала дверь подъезда, чтобы согреться — кроме моей потери в пространстве даже в знакомых местах это стало одной из причин, по которой я не увидел ее сразу. Я тут же подбежал к ней, снял с себя пальто и укрыл им ее плечи, а она гладила ладонями мои щеки: «Никит, что с тобой? Что случилось?».

«Я…я…. А-а-а….» — я протяжно завопил ее имя — «…Я очень сильно к тебе спешил!».

Зашел в гости я к самому завершению праздника, толком не успев познакомиться ни с кем из гостей: чудный повод для нас с А. занять один из трех диванов, начав готовиться ко сну. На улице уже светало, так что даже сквозь шторы передо мной ярко блестело ее лицо, но не долго — А. тут же повернулась ко мне спиной. Я лежал и, не целуя, проводил губами линию вдоль ее голых плеч, снимая с нее одеяло — в общем, делал все, чтобы она повернулась ко мне лицом. Это сработало, но не так, как мне бы того хотелось: «Ты какой-то гашенный. Ты меня пугаешь…» — А. искала любые отмазки — «А еще у тебя нет зубов. Сейчас я с тобой целоваться не буду».

«Но я так по тебе скучал…» — внезапно прошептал я.

«Заткнись, заткнись…» — приказала она и закрыла лицом одеяло.

Я переложил свою голову ближе к ней, так, что наши губы едва коснулись друг друга, и А. поцеловала меня, спасла, со всей нежностью и интимностью, что только могла предложить окружающая нас обстановка. Давала она нам, однако, немного, и после того, как не успевшие заснуть ее подруги не сдерживали своего восторга, мы вместе выбежали в подъезд к окну. По ощущениям мы там провели несколько минут, лишь после узнав, что отсутствовали более часа — вслед за мной, задыхаясь в яде поцелуев, уже А. начинала сомневаться в порядке времени. Целуясь, и без того высокая А. вставала на носочки, так что мне приходилось откидывать свою голову назад, медленно соскальзывая вниз и путаясь в созвездиях ее выжженных родинок, от чего ее дыхание каждый раз сбивалось, а тело начинало дрожать.

В следующий раз мы увиделись спустя несколько дней, случайно встретившись с ней на улице возле нашего университета. Зубы мне восстановили, но сделали это настолько скверно, что свою и без того редкую улыбку мне совсем не хотелось кому-то являть; хотя А. было не трудно меня заставить это сделать.

Пришлось немного подождать, пока все студенты, с которыми мы учились, разойдутся, чтобы поцеловаться — ей очень нравилось напоминать мне о том, что первой все-таки поцеловала меня она. Сошлись мы на том, что подобная условность встреч нам подходит, но переспит А. со мной только после того, как мы станем парой. Она была мне мила, но понятия о любви у нас с ней явно различались: А. была готова мне отдать все, что у нее было, пока я считал саму любовь глупостью и выдумкой — видеть мне ее попросту не приходилось и последняя девушка, в адрес которой я относил это слово, обвинила меня в изнасиловании. Отчасти мой отказ от отношений был спасением для А. — в тот момент они были обречены на провал, так что мне пришлось искать другой способ затащить ее в постель. Само это желание было для меня выше типичного плотского удовлетворения, скорее, оно показывало, как, не взирая на рост, высоко она передо мной стояла, как важно мне было доказать самому себе, что помимо рытвин своей чувственности она могла бы доверить мне и свое тело. Спустя много времени, когда на смену всей этой слюнявой романтике и взаимной проникновенности придут нескончаемые ссоры и ругани, я окажусь прав — безопасность и около-любовные чувства я смогу испытывать только находясь внутри нее.

Пока что мне предстояло подтвердить эту теорию: как-то прогуливая пары у нее в гостях, мы успели разлечься на ее кровати и расплыться в круговых поручных ласках, договорившись о продолжении у меня дома через несколько дней — до той ночи же мы повторяли все сюжеты и тропы наших свиданий, с разницей в том, что теперь мы без конца целовались. В условленную ночь А. приехала поздно вечером и было думала предложить включить какое-нибудь кино, но я уже поставил составленный мной ранее плейлист и начал ее раздевать. Мы переспали и с этого момента пошли в разнос, рушилось все: все барьеры и скованности, спинка и ножки родительской кровати, стены, по которым стучали мои соседи, рвалась одежда и моя кожа, когда А. вцеплялась в нее ногтями. С той ночи мы стали одной разрушительной, мародерствующей силой, и это было выше того максимума, который, как я думал, я мог ей предложить: мы сбегали с занятий, чтобы целоваться в коридоре, возвращались, держась за руки, ругались при толпах студентов, трахались в кабинках туалетов торговых центров, в закрытых кабинетах нашего университета, в подъездах, на разбросанных по столу листах реферата, у друзей или у меня дома. Сплошная страсть и неугомонность, а сама А. была лицом на алом флаге моего бунта.

А. — алый цвет: цвет ее крови на моих простынях, цвет моих царапин на спине, искусанных губ, вина, что мы пили, ее щек, колен и локтей после секса, кончиков ее крашенных волос, ногтей, цвет моего поделенного на нас двоих бунта, революции, не то культурной, не то сексуальной. Во всяком случае той, что точно бы поддержали французские студенты в конце шестидесятых, может даже Годар или Трюффо, ни один из фильмов которых мы так и не досмотрели, но досмотреть бы и не удалось, ведь А. испытывала ревность к чему угодно — к моим воспоминаниям, к проходящим мимо девушкам, нашим знакомым или даже к кино, будто была уверена, что сюжет или актеры могут завлечь меня куда сильнее нее, сидящей рядом.

«Алый» — самое нежное из прозвищ, которое я только мог для нее выбрать, отталкиваясь еще и от цвета ее губ, с которыми она могла делать все, что угодно: прятать, поджимать, вытягивать вперед, уводя в сторону, делая задумчивое выражение лица, легонько зажимать, но никогда не кусать — это она всегда оставляла для губ моих. Особая страсть у А. была к тому, чтобы их облизывать, отчего они оказывались мягкими и свежими, как мякоть, во время поцелуев и липкими, как смола, когда она подносила к ним сигарету: «К моим губам прилипла сигаретка, поможешь достать?» — она обожала так со мной заигрывать, точно зная, что я молча наклонюсь ближе к ней, легким движением руки достану сигарету из ее рта и поцелую в губы. Как-то я пролежал обнаженным в кровати больше пятнадцати часов, не выпуская ее из своих объятий — секс, непродолжительные разговоры, сигареты, заранее спрятанные под матрасом, разбросанные вдоль кровати бутылки охлажденной минералки, пустые кружки, наша одежда и А., милая моя алая А., утоляющая минутную жажду спрайтом или медленно стекающими со дна бутылок винными каплями, после захлебываясь в оргазмах, — стоило ей сделать ровно один глоток и все начиналось сначала.

Все это было к разговорам о страсти, но никак не о любви, ведь любовь — цвет красный. Отталкиваясь от своего таланта в живописи, А. могла бы мне предложить целую палитру из любых цветов, которые я бы только пожелал. Я же художником никогда не являлся, и все мои знаки внимания ограничивались игрой на публику: бывало, я заявлялся в гости к ней и ее подругам, выбивая дверь и крича «Кто-то видел мою девчонку?», или завуалированно рассказывал о наших с ней свиданиях, делая вид, будто рассказываю о встречах с другими девушками. А. все прекрасно понимала и медленно, но учтиво расплывалась в улыбке.