Полная версия:
Никита Юношев Окурки
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Схожие эмоции она оставляла за собой и когда я читал ей свои стихи, написанные к ней: я терпеть не могу посвящать стихотворения кому-либо, но присутствие того или иного человека в ней отрицать было бы глупо — даже одно слово вызывает слишком много ассоциаций. Опять же, я вовсе не художник и на все свои наброски я накидываю строки из своих стихов, чтобы придать им хоть какую-то ценность. Портретист из меня тоже нескладный: очертания моих женщин едва несут какие-либо подробности, и что красота их глаз, что размер грудей исполнен принципиально одинаково. В каждой из них течет разная кровь, но на бумаге она предстает однотонными бездушными чернилами. Однако тогда же я начал проводить эксперименты со смешением, описывая именно наши встречи:
«губами оставляем следы на телах, не можем дать имя этой ночи. выбегаем из дома с полнотой чувств, нам становится так скучно. я бегу по одиноким рельсам, ты читаешь мои стихи. я падаю и истекаю кровью, ты лечишь меня своей любовью. мы идем по тихим дорогам, оставляем за собой табачный дым. видим дно чужих отношений, ощущаем ту жизнь, которую ненавидим. пьяны. желаемы. мы снова ложимся в мою кровать. обнажаем друг друга до костей и вновь губами оставляем следы на телах».А. настолько пленялась каждому своему упоминанию в моей поэзии, что к следующему дню читала мне ее наизусть, превращая в песни своим жарким, тонким голоском.
Но все же самое преданное, что я мог ей дать — сон. Когда мы вместе засыпали, то я подкладывал свою руку под ее шею, а она сворачивалась всем телом, как испуганный зверек, кладя голову мне на грудь. А. любила ворочаться, иногда шептать во сне что-то бессвязное, переворачиваться и стягивать с меня одеяло, но не взирая на все ее шалости, я никогда не отпускал ее. Для меня это стало негласным правилом любых отношений — ни один мужчина не смеет засыпать раньше женщины, и пусть я ее не любил, А. тогда была моей женщиной.
Спустя три недели я предложил ей стать парой, но, как я и думал, эта попытка оказалась неудачной — А. попросту не верила в мои слова: «Это не смешно. Не говори об отношениях, зачем ты так надо мной издеваешься?».
«Я правда хочу быть с тобой, хочу, чтобы ты была моей, Алый» — убеждал ее я, смотря в прошибающие честностью и грустью глаза. Так я смотрел на нее, смотрел и думал, что ведь она любит меня, она хочет быть со мной — от чего я ее этого лишаю? Разве меня будет любить кто-то сильнее? Почему я не могу полюбить ее в ответ? Спустя пятнадцать минут доказательств, что я не шучу и не издеваюсь, она, плача от радости, согласилась.
Второй цвет, который мог мы подойти для А. — розовый: розовые обои в ее комнате, розовый топ, что я подарил ей во время одной из прогулок, ее ужимки, девичий смех. Порой А. была похожа на маленькую девочку, так мило и наивно желавшую, чтобы на нее обратили внимание. С моей стороны оно стало исчезать постепенно, с приходом осени и началом холодов.
А. отчислилась из-за нескольких долгов, так что виделись мы редко. Я не был занят поисками работы, и учеба для меня уже тогда перестала иметь хоть какую-то важность. Если А. чувствовала себя плохо или одиноко, то я делал ей одолжение тем, что выслушивал ее по телефону. Наши свидания случались только по моему желанию, в те дни, когда я начинал скучать не то по ней, не то по ее голому, влажному телу — она же скучала всегда и всегда ей было меня ничтожно мало. Чем дольше я сохранял расточаемую дистанцию, тем сильнее забывал о том, что у меня есть А. — ее никогда не было в моих планах хотя бы на ближайшее будущее, даже на грядущий день: «Мы с тобой слишком хороши, чтобы тратить время впустую» — говорила она, не замечая моего тягостного страха, что впустую тратит время только она, оставаясь со мной. Если я начинал по ней скучать, то эти чувства пропадали, стоило ей только открыть рот.
Со временем я перестал испытывать к ней что-либо кроме злостного раздражения. Меня бесил ее громкий смех. Меня бесило, что она выше меня. Меня бесило, что у нас с ней одинаковый размер ноги. Меня бесили ее очки. Меня бесило, что во время секса она никогда не снимала носки. Меня бесило, если она забывала, что хотела сказать или не могла вспомнить какое-нибудь мое слово, произнесенное несколько месяцев назад. Меня бесило, что у нее есть такой мужчина, как я, явно не стоящий и взгляда в свою сторону. Когда мы начинали говорить о чувствах друг к другу, А. печально, стараясь скрыть слезы, желала мне, чтобы я «нашел ту, кого буду любить всю жизнь». Она понимала, что ей таковой не стать, пусть и надеялась на это — я же считал, что таковой не стать никому.
В конечном итоге, меня бесило, что ничего из этого не является хоть сколько-нибудь весомой причиной ее ненавидеть. Я сам влюбил ее в себя своим лукавством, бесстыдством и вульгарностью — теперь же меня бесит, что она на это все повелась и пытается дать мне узнать другие черты, но я их брезгливо отвергаю. Отвергаю ее саму — в чем же здесь ее вина?
Моя ослепительная, добрая А., изувеченная моей дуростью, я бы стер все увиденные закаты, опадающие на мое лицо, лишь бы только еще раз увидеть на себе твой влюбленный взгляд. Ни одна из твоих скованных мыслей, ни одно из заплетавшихся слов, ни одна из масок отчаяния не скроют от меня милость твоих черт. Любой из твоих красочных нарядов стоило бы сменить на доспехи и защищаться от бури моих бесчувственностей и сомнений. Никто не вправе обладать ни тобой, ни твоей чуткостью, ни твоим белоснежным лицом. Ни капли ненависти мне не найти ни на тебя, ни на твою красу.
Ровно, как и хотя бы каплю любви.
Однажды мы встретились в парке, где было много моих знакомых, ничем не примечательных для А. — фотографы, художники и музыканты, с которыми я поддерживал пустые искусственные беседы, наводящие на нее сплошную скуку. Между мной и А. больше не было того разрушения, которое мы всегда обращали к другим людям — теперь я разрушал и опустошал нас с ней, опустошал как банки пива или пластиковые стаканы с шампанским в тот вечер. Так я вышел из парка за алкоголем с одной дурой-художницей, которая, пока мы переходили через дорогу, призналась: «Я такая несуразная, когда выпью, любвеобильная… Можно тебя поцеловать?». Я податливо протянул к ней свои губы. В нескольких десятках метров в этот момент меня отреченно и болезненно ждала в парке А. — я сам спрятал ее от себя где-то очень глубоко, и смотрел на ее любовь, как на блик угасающей после соитий страсти.
Спустя два дня я во всем признался ей по телефону, стараясь списать тот поцелуй на то, что я был пьян, что все было слишком быстро, случайно. А. пришлось все обдумать и выдержать мучительную, оглушающую паузу прежде, чем сказать: «Думаю, мы с этим справимся». Действительно простить меня и смириться с тем, в кого она влюблена, у нее бы получилось. Это было бы обреченно, но больше я не мог смотреть в ее глаза честно. Сердечность А., чистота ее души становились моим грехом, она все сильнее утверждали меня как грязь, об которую я глупо и злобно вытирал чистые полотна ее любви ко мне. У меня появилась еще одна причина для ненависти.
Мы стали чаще ругаться и могли этим заниматься где угодно. Иногда мы ненадолго выходили на тропу перемирия, как, например, в мой день рождения: А. тогда подарила мне сборник моих стихотворений, приправленный десятками написанных ей иллюстраций, но ни одна из них не красовалась возле тех, где А. была бы описана, будто она старалась свести свое присутствие в моей жизни на нет даже в памяти.
Ссоры множились. Особенно зыбкими они оказывались у нее дома: я поглядывал на белый потолок в ее комнате и неизменно обращал внимание на заостренные лампы — мне хотелось сделать их наконечником стрелы или копья, которым А. могла бы меня поразить вместо слов о своих переживаниях. Если же эти ссоры проходили у меня, то, оставаясь у себя в комнате в сокрушающей отчужденности после ее ухода, я приходил в себя лишь тогда, когда начинал примерять на себя заранее уготовленную мне роль в этом мире — быть тем самым бунтом и революцией где, когда и с кем угодно. Не поэтом. Не любовником или богемой. Быть ебаной грязью.
Когда-то А. спасла мне жизнь просто тем, что поцеловала меня. Теперь же ее поцелуи меня убивали, в ее слюне будто прятался уже знакомый яд, ведь были они воплощением той любви, от которой мне хотелось отказаться.
«я падаю и истекаю кровью, ты лечишь меня своей любовью».И я это сделал.
Была последняя неделя декабря, двадцать пятое число. Встретившись, я тут же растерялся, размышляя, как это все чудовищно, как грубо, подло — вот, вот же она, сидит и смотрит на меня теми же глазами, в них так же видна мечта о море и все еще есть шанс вместе с ней рухнуть на песок в далекой и счастливой старости. Но А. уже сама отлично понимала, к чему ведет моя истерика: «Пока я рядом, мы будем вместе, а расстанемся, когда я уеду домой. Сегодня последний день, когда я буду твоей любимой… Дай мне немного оттянуть это чувство?».
Лежа в постели, неторопливыми взмахами мы разделись. С каждой секундой я сильнее напрягал свою руку, сжимая ее горло, а в блестящих глазах А. почти был виден экстаз. Она была готова вот-вот начать задыхаться и тогда я стал целовать ее в губы, не зная, чего хочу больше: окончательно лишить ее воздуха или поделиться собственным? Я ненадолго отслонял от нее свое лицо, пока мы целовались, а наши губы скрепляла длинная тонкая слюна. Перестав ее душить, я обхватил ладонями ее лицо — А. наконец открыла глаза и так, глядя друг на друга, мы кончили. Я тут же рухнул головой на ее плечо, уткнувшись своим в ее губы. Она вся промокла и ее волосы, прилипшие к влажному от пота лбу, напоминали ветви. Мне нравилось ощущать эту слякотность тела, умываться в спелости ее влаги, ворочаясь лицом в шее. Тяжело хрипя в разные стороны, я чувствовал бешеный ритм биения ее сердца, руки, обхватившие мою спину и то, как она втягивает свой живот, пока на него с ребер стекает наш пот. Ее лицо несколько раз меняло свой оттенок: от привычного аленького до фиолетового, чтобы в какой-то момент приобрести бледность, как у трупа, как у чистого листа. Но не того, с которого можно было бы начать новую счастливую историю. И единственным покойником в той постели тогда оказался я.
«громкими шагами стираем обиды, вместе с памятью о ненужных словах. когда-то были неразлучны, но сейчас лучше оставить память о наших телах».Для меня это прощание было не просто потерей А., но принятием другой жизни, в которую пустить я бы ее не смог.
В следующий раз мы встретимся через двенадцать дней — у А. был день рождения. Мы долго сидели и обнимали друг друга, но каждый по-своему: она, вероятно, понимая, что все еще меня любит, а я с полным пониманием того, что так крепко вжимаюсь в ее спину в последний раз.
Я проводил А. до дома — в ее планах было переодеться, немного отдохнуть, успеть прийти в себя и поехать кататься на машине с каким-то новым знакомым — через две недели я узнаю в нем ее следующего избранника. Прощаясь, она задумчиво сказала: «Знаешь… Когда ты умрешь известным поэтом, я перечитаю все твои стихи, сделаю из них библиографию, я посмотрю все твои интервью… и напишу книгу».
«Обо мне?» — сдерживая смущение и улыбаясь, уточнил я.
«Нет, можешь не обольщаться» — усмешливо опровергла мои догадки А. — «…Я напишу книгу о каждой, кого ты касался и кого ты бросил».
«Думаю, сможешь рассчитывать на мировой бестселлер».
«Думаю, да» — согласилась А., уже не сдерживая смех — «Обещаю, что сделаю все для этого».
«А почему именно когда я умру?».
«Потому что только после смерти тебя живого некому будет любить. Даже мне».
«А можешь пообещать еще кое-что?» — попросил я.
«Что же?».
«Обещай мне, что ты подхватишь простуду или, может, тошноту, когда я умру».
«Обещаю» — в последний раз произнесла она.
А., не снимая улыбки со своего лика, поцеловала меня в щеку, направляясь к двери, но остановилась. Она обернулась. Так, будто предыдущего взгляда в меня ей не хватило, нужно было наверняка запомнить все мои черты — не будет же она писать о любовницах того, чьего лица не помнит? Она посмотрела на меня, еще раз улыбнулась и зашла домой, закрыв за собой дверь. Я же развернулся и отправился к себе, чтобы в скором времени начать копить для ее книги своих будущих любовниц. С первой, самой любящей и трепетной из них я только что попрощался навсегда, думая лишь об одном — «теперь я грязь».
Глава вторая. Винстон тонкий. «Грязь»
С того дня, как мы попрощались с А. и моего решения о полном пересмотре того, кем я являюсь, прошло два месяца. Вернее, два отвратительных месяца и один день — было седьмое марта. За это время мало что изменилось и возможно, если бы мы не расстались, я бы дал нашим с А. отношениям шанс на нечто стоящее.
Я стал подрабатывать фотографом, снимая детские праздники, глазел на последний в городе трамвай и шел по метелям и сугробам домой пешком, думая лишь о том, что дома мне хочется видеть горячий ужин и женщину, ожидающую моего прихода и готовую расправить свои руки для объятий. Короче, скука и пошлость. Может, я мог бы тогда стать прилежным остепенившимся семьянином, тратящим заработанные копейки на любимую, но правда в том, что единственный шанс для А. на что-то хорошее был в моем отсутствии.
Статус «грязи» как таковой я тоже толком не оправдывал, да и в чем он заключался? Просто одна из многих глупых установок на жизнь девятнадцатилетнего оборванца, вдруг осознавшего, что оказанного внимания ему мало, от кого бы он его не получал. Пару раз я выпивал в баре один, с кем-то знакомился, в лучших случаях целовался и успевал коснуться плеч или колен новоиспеченных незнакомок, но возвращался домой я в таком же одиночестве, как и приезжал. Немногим, что могло прояснить воспоминания о прошедшей ночи были кубики льда, которые я прикладывал к вискам по утрам.
Пил я тогда не так часто, но много. Лишь однажды у меня была напрасная возможность провести ночь не наедине с собой, в ледяном одиночестве: познакомившись в осточертевшим мне кабаке с новой заложницей мы успели выпить несколько коктейлей до того, как поехать к ней домой. Ее имя выскочило из моей головы, стоило ей обнажить грудь, так что даже условной заглавной буквы для нее мне не найти. Я тоже успел полностью раздеться, но половому акту помешали резвые удары во входную дверь и ее испуганный выкрик: «Он нас убьет!». Она быстро помогла мне собрать раскиданные вокруг кровати вещи в одну мусорную кучу, отправив их на открытый хрущевский балкон вместе с моей тушей. Я сидел на корточках и старался одеваться так, чтобы мою голову не было видно через окно разъяренному каратисту, осматривающему квартиру и устраивавшего скандал, пока мое тело осыпали февральские снежинки. Так я просидел до утра, после возвращаясь домой под сплющенный провожающий взгляд спального района.
И вот наступила весна. Ее солнечные лучи, рассекающие сугробы на пару с непрекращающимся снегопадом превращают город в одну большую слякотную пропасть. На улице уже тепло, и я хожу в расстегнутом пуховике с обмотанным вокруг шеи шарфом. Год назад я готовился к тому, чтобы вот-вот отправиться на первую прогулку с А., но даже пришедшее тепло не было способно рассеять мутную туманность в моей голове. Иногда мне хотелось с ней встретиться, узнать, как ее дела, но больше, конечно, рассказать о себе, как будто ей нужно было знать, на какую жизнь я променял наши с ней отношения. По непонятным причинам от меня отвернулись все наши однокурсники, чья неприкрытая ненависть в отношении меня демонстрировалась смешками и перешептыванием за спиной. Кажется, кем-то был распространен слух, якобы я занимался оральными ласками в кабинке туалета с одной рыжей грудастой девчонкой, которая успела всех выбесить своим своенравным характером. Мы же с ней могли перекинуться парой фраз и предел интимности, который мы позволяли — подпаливать друг другу сигареты.
Как-то раз я зашел в уборную и заметил, что один из писсуаров был заполнен открытками с моими стихами — я сам делал их и печатал на работе, позже аккуратно вырезал и раздавал всем, кто приходил послушать мои чтения на открытых микрофонах во время больших перемен. Я воспринимал их как своеобразный билет на представление, где я являюсь главным артистом и, несмотря на этот инцидент, я до сих раздаю их всем, с кем знакомлюсь — маленькая память обо мне, которую можно хранить в бумажнике. Собственные работы, будь то мои ранние стихотворения или литературоведческие анализы разных произведений я ставил выше самих критериев оценок и молча кивал головой, когда их начинали критиковать — их ценность для меня самого было мне очевидна. Что касается моего словесного бунтарства, то он никогда не переходил на личность человека, так что когда мне становилось скучно, я начинал незатейливые споры со всей своей группой просто от безделья, переводя направление занятия в сторону собственных интересов и открывал рот лишь тогда, когда мне вообще хотелось что-то сказать.
Все это было похоже на глупую причину найти повод нас с ней изолировать ото всех, но меня в какой-то степени даже забавлял факт, что что-то схожее у меня было с А. Впрочем, об этом никто и никогда не догадывался: лучше своих чувств мне удавалось прятать лишь следы неосязаемой страсти. Даже так мне приходилось поддерживать эту вынужденную отстраненность: усаживаться на последние ряды в лекционных залах, прятаться за обратной стороной корпуса, когда я хотел покурить или опускать серый взгляд, если я проходил мимо групп толпящихся бывших приятелей.
Выскочило новое утро: я проснулся от писка своих электронных часов — серебряных «Касио», которые начинали звенеть с приходом каждого нового часа. Так они сообщили мне, что я проспал первую из двух пар. Мне никогда не были близки науки, в том числе и гуманитарные, настоящим филологом я себя также никогда не считал, а грамотно выбирать слова я научился благодаря собственной начитанности. Можно сказать, что я изгнанник любых институтов, от социальных до семейных. Но вынужденный ли? Вся суть протеста, который я нес в образовательный процесс, заключалась либо в том, что я прогуливал пары и шел пить пиво, либо пил пиво перед парами и уже на них засыпал.
Уже после занятий мне позвонил мой приятель, работавший лаборантом в лингвистическом корпусе: в преддверии выходных в честь женского дня он уже успел выпить прямо на кафедре французской литературы и предложил мне продолжить вместе с ним это дело в каком-нибудь баре. Он успел получить мое согласие прежде, чем я сбросил трубку: вдалеке я увидел одноклассницу, с которой мы не встречались со средних классов. Она тоже меня заметила и, вдвоем расплываясь в улыбке, мы обнялись.
Довольно быстро мы оказались у нее дома: мне как раз нужно было чем-то занять себя перед тем, как провести остаток вечера в баре. Общие наши воспоминания о временах школьной скамьи дополнялись ее неоднократными удивлениями тому, как сильно за это время я изменился: стал опрятнее выглядеть, больше улыбаться и шутить, пусть и остался таким же худощавым. Мне было приятно встретить ее спустя столько времени и кроме того, как ее занесло в тот же вуз, что и меня, мне было интересно слушать ее саму. Она и в школе была хорошей девчонкой: всегда давала мне списывать, ругалась на мальчиков, если на физкультуре они пинали в меня мяч и даже будто немного расстроилась, когда мне пришлось перевестись в другую школу.
Пожалуй, это был первый сердечный диалог с кем-либо со времен расставания с А. Даже несмотря на то, что выбор стать «грязью» сам по себе был сомнителен и будто был предпринят только за тем, чтобы принять собственные слабости, это был выбор искренний. И «искренний» здесь слово ключевое — кем бы я ни был, как бы не поступал, я делал это со всей честностью по отношению к себе и всегда старался эту честность демонстрировать другим людям.
Моя одноклассница заварила травяной чай, переоделась в ванной, и присела ко мне, ожидавшему ее на плохо заправленной постели. Я уперся спиной к стене, поглядывая за легкой метелью за окном, пока она разливала нам кипяток и садилась напротив меня, упершись ладонями на колено и подставив на это сооружение свой подбородок. Так мы просидели достаточно, чтобы чай, к которому мы так и не притронулись, успел остыть, а мои часы снова прозвенеть— так они напомнили мне о планах на вечер и том, что скоро бы уже стоило уходить. Пасмурный пейзаж за окном до сих пор освещал зеленоватые, где-то ободранные стены ее жилища, прикрываемые фотографиями из каких-то фильмов. На полу в огромных стопках друг на друге громоздились книги по психологии и эзотерике, а на входной двери красовались строки: «НЕ ВЫХОДИ ИЗ КОМНАТЫ, НЕ СОВЕРШАЙ ОШИБКУ». Все эти детали создавали слегка опечаленное, но уютное настроение, при том, что все вышеперечисленное я терпеть не мог.
Покидать это место не хотелось. Впервые за два месяца появилась девушка, с которой мне было просто любопытно поговорить, немного посмеяться, разделить давно забытые мной воспоминания. Мы сменили позу и легли параллельно друг другу, уткнувшись лицами в голый потолок — с него на нас глядела в ответ давно перегоревшая лампочка. Я начал свой длинный монолог: вспоминал А., как груб я был к ней и ее любви, как я надеюсь, что ничего подобного в новых отношениях ее не ждет.
Смех и улыбка сменились на тоску в голосе, а затем и в ком, повисший в горле, в едва слышимый крик падшего человека. Говорил я, не проявляя никакого интереса к собеседнику — самым важным для меня было просто оказаться услышанным. Во время рассказа она повернулась ко мне, утверждая свое присутствие рукой: она поправляла мои волосы, убирая их за уши, гладила мою кисть или рисовала странные узоры на груди или животе. Всего этого я не замечал до того, пока ее ладонь не стала скользить все ниже по моему телу, остановившись возле промежности. Она расстегнула ширинку моих брюк и двумя пальцами начала поглаживать мой пенис через ткань.
«Что… Что ты хочешь сделать?» — прервал я свой рассказ.
«Как, что? Утешаю тебя…» — ответила она, так проникновенно и живо, будто делала мне одолжение, словно ее действия не отличались от объятий — «Я внимательно слушаю, продолжай» — утвердила она, сжав мой член так, что я судорожно пискнул.
Я старался говорить дальше, но теперь бессвязность моих слов подкрепилась еще и пониманием всей абсурдности ситуации: «Почему меня нельзя было просто выслушать и уже потом пытаться стянуть с меня брюки? С чего я вообще взял, что ей интересно было все это знать?». В иных случаях все действия направлены именно на то, чтобы соблазнить собеседника и ни для одной из сторон это откровением не является. Так, маленьким дополнением, попыткой показать себя с лучшей стороны, чтобы вызвать интерес. Моя одноклассница была красива, ее обтягивающая майка хорошо дополняла формы грудей, и мне также нравилось, как она по озорному игралась со своими ступнями, закрытыми в белых мешковатых носках, постоянно их вращая. Но все это было деталями домашней, укромной стороны девушки, которую я не видел много лет. Сама по себе эта прелюдия не имела никакого смысла, ведь прелюдия выше действий, направленных на возбуждение партнера: в случае любовных отношений это необходимый момент нежности, а в случае исключительно страстных — попытка стать ближе к человеку за счет проявленной нежности.
Сосредоточиться и попытаться найти удовольствие в том, как она старалась добиться моего возбуждения у меня не получилось — она была аккуратна, но это не было нежностью и не было даже частью самопровозглашенной мной ранее «грязи». Это была пустая трата моего времени и тщетная попытка вылить все эмоции, накопленные за последнее время.
Так я окончил свой рассказ: мои часы запищали, как бы вместе со мной сказав быстрое: «Хватит. Пора». Резким движением я поднялся, из-за чего ее рука дернулась и соскочила с моего члена, ударившись о постель. Я встал с кровати, подошел к столешнице, залпом выпил уже многократно успевший остыть чай и пошел к входной двери одеваться. Она лишь молча за всем наблюдала, после подойдя ко мне, чтобы проводить, сказать растерянное и смущенное «Пока», напоследок неловко обнять и закрыть за мной дверь.
Я медленно спускался по лестнице и вывалился на улицу, неспешно направляясь в сторону бара. В его помещении меня поджидали только бармен и тот лаборант, остальных гостей в нем не было. Я сидел, раскинувшись на стуле, неторопливо потягивал невкусное теплое вино и выбирал музыку — остановился я на альбоме «Black Celebration» группы Depeche Mode. У меня не было желания ни о чем говорить, тем более рассказывать о событиях последних нескольких часов. У моего нудящего собеседника планов на этот вечер тоже не было, так что мы договорились опустошить оставшуюся бутылку вина и разъехаться по домам. Так бы мы и провели этот вечер, вяло выпивая и слушая любимую музыку, если бы бар не стал заполняться все новыми посетителями, многие из которых были моими давними знакомыми, практически всех из которых объединяло одно — они были студентами моей мамы, преподающей видеосъемку. Я снимался в их фильмах, записанных на телефон, проводил лекции в кинотеатре до и после показа кино или частенько выступал моделью для их авторских съемок. Я не был знаком со всей этой творческой компанией, но мы часто выпивали на разных выставках или показах, а мое участие во всяческих экзаменационных работах, по их мнению, давало им дополнительные баллы — разве могло быть иначе, если на экране фигурирует единственный сын одного из членов комиссии? На самом деле это было не так, и когда моя мама делилась со мной отзывом о режиссерских потугах кого-нибудь из своих студентов, она могла неплохо оценить и мои потуги — правда, актерские, но вместе с тем добавляла, что моя сутулость на экране выглядит еще хуже, чем в жизни.