Никита Юношев Окурки

Глава третья. Белый Лаки Страйк. «Манчестер-вебкам»

Принято считать, что родителей не выбирают, но мой опыт говорит об обратном. Выбор всей мужской линии в моей семье был обусловлен мамиными предпочтениями, которые в ее юношестве пусть и были весьма сомнительными, учитывая, что во мне течет кровь блудливого мажорного чеченца, бросившего нас еще до моего рождения, но в конечном итоге подарили мне лучшего в мире отчима — пусть я никогда не называл его «папой», родственная связь с ним мне очевидна. Это по-своему шок, приходить в шестилетнем возрасте к его родителям и понимать, что перед тобой — твои новые бабушка и дедушка, на которых ты обязан произвести впечатление. Уже тогда я старался делать это своей любознательностью и вежливостью, после чего, прощаясь, податливо у них спросил: «А я вам хоть немножко понравился?». В ответ я получил растроганное лицо моей новой бабушки и встречный вопрос: «Милый, ты еще спрашиваешь?».

Так вот в детстве мы с мамой часто путешествовали по съемным тесным квартиркам. Она старалась найти хоть сколько-нибудь приличную работу, закрепиться в небольшом провинциальном городе и забрать меня из деревни от бабушки, где она провела почти все свое детство. Мне же еще с раннего возраста были понятны все боли разлук и масштабы расстояний, которые увеличивались с каждым годом: однажды, когда мне было около четырех лет, мы с ней не виделись практически круглый год — из-за работы она могла навещать меня всего раз в несколько месяцев, так что видя, как по рельсам надвигается поезд, в который она вот-вот заскочит, я прижимался к ней всем своим крохотным телом и рвал связки до потери голоса, умоляя ее никуда не уезжать.

Сейчас мне девятнадцать, и я еду в электричке «Барнаул — Новосибирск» на музыкальный концерт. Передо мной сидит мой приятель, до которого мне, в общем, никогда не было никакого дела, в том числе и сейчас — удобный компаньон, способный забронировать нам дешевую комнатушку на одну ночь, угостить меня пивом или обеспечить теплой одеждой: несмотря на вторую неделю июня, все утро шел дождь, сопряженный сбивающим с ног ледяным ветром. Такое отношение к дружбе, как и к любым другим отношениям, во многом сформировалось после ночи с химерой, обнаженной ниже пояса — о тех событиях я мог упомянуть разве что вскользь, сохраняя все откровения моих осознаний на кончике языка.

Погода соответствовала дрожащему пейзажу за окном, что менялся каждую новую секунду: вот полупустые станции, вот нескончаемые лесополосы, а вот бескрайние, захудалые поля, вдали которых виднелись одинокие мрачные дома. Благодаря всем этим картинам мне стало вспоминаться детство — мама всегда садила меня у окна городских автобусов или поездов, поддерживая мою невинную пытливость к окружающему миру. Позже это стало привычкой.

В сумке моей припрятан всякого рода хлам: раскладной нож, перцовка, штопор, полная пачка белых «Лаки Страйк», книга «Фрагменты речи влюбленного» Ролана Барта, заброшенная мной на сороковой странице и хранящая в себе фотографии разных актеров и музыкантов — по приезду в город я решил расклеить их на случайной стене, объединив все эти карточки цитатой из какой-нибудь песни. Вариантов для красивой фразы было немного, но я старался найти нужные слова, слушая альбом группы Joy Division «Unknown Pleasures». Я пролистывал песни, ища в них подходящие строки, пока параллельно мелькающему виду за окном в моей голове проносились воспоминания. Не только из детства.

Зазвучала одна из любимых — «Love will tear us apart». Под нее я вспоминаю последний вечер: я встретился с аспиранткой в лингвистическом институте, которая была влюблена в меня, когда я встречался с А. Как и о большинстве влюбленностей в меня об этой я также догадывался, но игнорировал — еще одно общение, где можно строить дружелюбную маску и получать все, что хочешь. Интерес ко мне она потеряла сразу же, как я расстался с А., так что не общались мы с ней примерно такое же время, до того момента, пока случайно не встретились на улице и она не предложила прогуляться.

Я говорил с ней так, будто передо мной стояла А.: вот она, слушает обо всех моих приключениях, но совсем без гордости (можно подумать, А. бы ее за меня взаправду испытывала). Весь свой рассказ я заключил простой фразой, которая лишь отчаянно закрепляла за мной мутное, пошловатое бельмо — пресловутая грязь: «Я отказался от общения, от доверия. Я отказался от близости с людьми, от любой, кроме интимной. Да и разве можно назвать это интимностью, когда все, что мне нужно — нежное, хрупкое тело? Сомневаюсь».

«Так у тебя же толком после нее и не было никого» — задумчиво подметила подруга.

«Знаешь, когда мы были с А., у нас иногда заходили разговоры обо всем этом, и она не понимала, почему я готов променять ее на нечто подобное» — игнорируя ее замечания, продолжил я — «Вряд ли бы она, конечно, это поняла, как и любая другая на ее месте. Я говорил ей, что моя поэзия о любви, более того, о любви несчастной — разве могу я о подобном писать, когда сам с этим не сталкиваюсь? А. лишь сочувственно и так, знаешь, честно, как обычно она это делала, противилась подобным словам, говорила, что если мои стихи будут написаны ценой моего падения, несчастья, то она перестанет их читать. Если честно, я думаю, уже давно не читает».

«Но ведь ты сам взял на себя эту ношу, разве нет? Почему ты решил, что не ты сам определяешь то, о чем ты пишешь, а наоборот? Можно подумать, ты оказался в плену или чужой власти».

«Потому что я слабый, слабый и глупый мальчишка, не верящий в собственное счастье» — впервые за вечер ее расслышав, я отвечал на вопрос — «Потому что я не верю, что я чего-то подобного достоин. Знаешь, моя бабушка обожает припоминать мне одну и ту же историю: как-то она забирала меня с детского сада всего в слезах, а на вопрос, почему я плачу, я жаловался, что какая-то девчонка отказалась выходить за меня замуж. Представляешь, да? Я всю жизнь мечтал о тишине, о семейном благополучии, но я просто не верю, что в моей жизни это могло бы случиться. Я не верю, что хотя бы еще раз услышу „Я люблю тебя“ и уж тем более не надеюсь, что скажу эти слова я. Даже если в мою жизнь вернется А., если она мне позвонит вся в слезах с мольбами дать нам еще один шанс, я откажусь. Так я сберегу ее, заодно польстив самому себе, что властью, о которой ты думаешь, надо мной никто не обладает».

«И что? Ты до старости будешь писать преисполненные тоской и нытьем стихи? Или ты хочешь стать одним из тех горемык, что только и могут проворно хвастаться о количестве женщин? Чего ты хочешь вообще?».

«Я хочу… Я очень хочу однажды ребенка, пожалуй, дочь, но я уверен, что она у меня появится от женщины, которую я любить не буду. И она меня тоже…» — играясь, я задумчиво крутил в руках пачку сигарет, не рискуя ее открыть» — «Подобная бесчувственная стабильность — все, что может меня ожидать. Видимо, свою любовь я могу подарить только людям с общей кровью» — с нервным смешком заключил я.

Весь этот монолог мелькал через проносящиеся за окном деревья, через волнистый тамбур и надпись на дверях «НЕ ПРИСЛОНЯТЬСЯ», через воспоминания, через строки песни, и я на самом деле задумался о разных путях. Я — поэт, но ведь мои ранние стишки отличаются от того, что я пишу сейчас? Я люблю это ремесло, я люблю само искусство слова, его силу. Я готов писать дальше, ведь поэзия является отражением пережитого опыта человека, тем, что люди могут испытывать друг к другу — это и отчаяние, и тягости, и ненависти, и любови. Так отчего я не могу любить? Отчего кто-то не мог бы полюбить меня? Я мечтаю о дочери, которой мог бы отдать всю свою любовь, но ее истоки изначально идут от любви к моим родителям, и значит, она бы уже была разделена — почему бы тогда сюда и не пустить любовь к какой-нибудь девушке? Я ребенок, родившийся в акте НЕлюбви двух молодых людей, но воспитан я самой Любовью — отчего же я строю весь этот сладкозвучный, но склизкий, противный образ? Зачем я рисую себе путь своего отца, если ничего, кроме имени, мне о нем не известно? Если моя мама, оставшаяся одна на руках с ребенком от мужчины, который ее бросил, нашла свою любовь, отчего бы и мне не поступить также?

Я не хочу быть той самой «грязью». Я этого не допущу. Я буду любить. И меня будут любить. Без всяких «тоже».

«Ничего страшного. Меня пока что не разрывала» — осознание, достойное бубни какого-нибудь Ерофеева, пусть мой маршрут был куда менее богат на передряги.

Мы вышли с вокзала и направились перекусить, после чего, блуждая по подземным станциям, переместились в хостел. Номера нам перепутали и случайно выдали тесную комнатку всего с одной небольшой кроватью, так что спали мы по очереди. Пока мой сосед сладко сопел за моей спиной, я пересматривал десятки привезенных фотографий — все их я распечатал на уже потерянной работе, когда мне было там нечем заняться; заодно и вырезал буквы из журналов, чтобы составить главную фразу сегодняшнего дня. Прошло несколько часов и наступило время идти на концерт, но в одиночку — мой товарищ подобной музыкой не интересовался, решив заменить ее живое исполнение блужданиями по городу.

Сколько бы раз я не приезжал в столицу Сибири, лучами солнца и отсутствием дождя она меня баловала крайне редко. Сегодняшний день город решил провести в типичной для наших свиданий пестрой хмурости. Так я мог позволить себе гулять или кататься в метро в одной лишь черной футболке, а слабые дуновения ветра охмуряли меня на пару с предвкушением концерта. Правило наблюдения за городом из окна, воспитанное во мне мамой, не изменяло себе даже когда я сидел в желтоватых вагонах — темный фон за панорамой сменял мимолетный вид с моста, когда поезд проносился от одного берега города к другому. Подобная живость вперемешку с ленивым покачиванием вагонов меня всегда завораживала.

Новосибирск — город контрастов, напоминающий поле испытания какой-нибудь боеголовки, но вместо осколков всю его площадь заполонили здания из абсолютно разных стилей и эпох. Одни и те же улицы могут как кичиться своей красотой, так и олицетворять настоящий инфраструктурный ад, запутанный лабиринт, где в шаге от новомодного района кроется чахлый сектор. Кроме непостоянного раздражения мне нравится подобная разносторонность, из-за которой каждый выход на его улицы становится настоящим приключением.

Эти же слова нельзя было отнести к ожиданию в здоровой толпящейся очереди в зал. Смогло его скрасить курение на улице с солистом — ему холод тоже оказался по душе, и он мог позволить себе угоститься моими сигаретами. Заодно в той же очереди я познакомился с очаровательной рыженькой девушкой с нелепой челкой и глуповатыми очками: она тоже пришла одна, и я предложил ей свою компанию. Позже мы сидели вдвоем на полу, неторопливо попивая пиво и ожидая концерта.

Он начался. С моей новой подругой мы кружились вблизи сцены и подпевали всем выскакивающим с микрофона хитам. События концерта мелькали вместе с красными вспышками, исходящими от стробоскопа, но ничем особенно интересным не отличались; разнилась лишь громкость криков подпевающей толпы от песни к песне и вибрация зала, исходящая от драк или танцев.

Моя новоиспеченная подруга носилась по всему залу, пока со сцены разъяренно доносилась одна и та же цитата из песни «Банды четырех»: «ЛЮБОВЬ — ЭТО ВЛАСТЬ ОДНОГО НАД ДРУГИМ».

Даже с учетом неоднократно выпитого алкоголя и всех сумасбродных происшествий последних нескольких часов, мне показались эти слова дуростью. Подобное определение куда как сильнее подошло бы для другого чувства — влюбленности. Влюбленность — грань между тем, каким человек представляется другому и тем, кем он является на самом деле. Это зависимость, точка пересечения ожиданий и реальности, настоящая власть, ведь объект вожделения может запросто манипулировать им, как только захочет — у него есть выбор: быть собой для себя и для влюбленного, или быть только тем, каким его желают узреть.

Это жуткая яма, где есть только один шанс на спасение, складный компромисс, чем и является, по сути, любовь: принятие того, каким человек является на самом деле, вне зависимости от изначальных ожиданий.

Вдруг я осознал, что одно вытекает из другого, в точности так же, как после заката наступает рассвет. Только в этом случае каждый сам волен решать, открывать ему глаза или нет, чтобы его увидеть. А ведь он так красив. Я выслушивал эти слова уже как «новый» человек, готовый перенять на себя чудное право любить. Пусть даже эта любовь разорвала бы меня на части.

Концерт окончился. По счастливому стечению обстоятельств вышло так, что все мои знакомые, с которыми я ранее ехал в электричке и во главе с моей новой подругой, собрались в одну толпу. В нее же вошло и еще несколько незнакомых лиц, до которых мне не было никакого дела, ведь я старался связаться со своим приятелем: точный адрес вместе с ключами от хостела находились только у него. Мы договорились, что в течение получаса он ко мне подъедет и мы вместе отправимся в гостиницу.

Следуя за толпой, я спустился в маленький бар, взял стакан воды и уместился за тесный столик. Большее уныние, чем его внешний вид, включающий разбитую кафельную плитку и криво висящие постеры фильмов на кирпичной стене, на меня наводила компания всех этих незнакомцев. Неоднократно предпринимая попытку зацепиться за их слова в бестолковом потоке речи, прерываемом нескончаемыми глотками пива, я уже думал было сдаться, когда мне стали доказывать, что Тарантино или Финчер «на самом деле снимают артхаусное кино». Я вспомнил про фотографии, которые хотел расклеить по какой-нибудь стене и решил, что этим как раз можно заняться, ожидая моего товарища. Так я стал шмонать свою сумку, выкладывая распечатки на стол и невольно привлекая этим к себе внимание. Рассказывая, что я, «местный сибирский поэт», приехал сюда всего на одну ночь на концерт, я стал раздавать те самые открытки со своими стихами. Единственную живость этих людей я почуял, когда они, чрезвычайно умиляясь, стали разглядывать подаренные им карточки: «А можешь оставить мне на ней свою роспись? Вдруг ты когда-нибудь станешь известным поэтом» — меня все это трогательно забавляло.