Ника Лунара Не смей бежать... просто бойся до смерти

Ложка в её руке мгновенно замерла. Лазарева испуганно вскинула на меня глаза, не успев прожевать кусок хлеба. Кадык на её тонкой шее дёрнулся.

— П-Пётр Валерьевич? — тихо переспросила она, и в её голосе прорезалось искреннее удивление. — Откуда вы... откуда вы знаете его имя? Я же не говорила.

Я посмотрел на неё своим фирменным, мертвым лагерным взглядом. Окурок тлел между пальцев, дым утягивало в окно.

— Лазарева, ты реально думаешь, что я сидеть тут буду и ждать, пока вы со своим Петром меня вокруг пальца обведёте? — тихо сказал я, намеренно нагнетая жути. — Я про твою контору «Мегаполис-Групп» и про твоего начальничка знаю больше, чем ты сама. Так что давай, колись, чё он тебе сегодня наплёл про меня? Какую инструкцию выдал? Сказал караулить меня, пока я спать буду? Диктофон в комнате поставить? Что?

Девчонка побелела. Ложка со звоном выпала из её рук прямо в тарелку с борщом, разбрызгав пару красных капель по столу.

— Нет! — задушено вскрикнула она. — Никаких инструкций! Господи, да он вообще ничего не знает! Я... я пришла сегодня в агентство, хотела сказать ему, что тут... что вы вернулись. Хотела спросить, почему в документах про вас ничего не было!

Я сузил глаза, ловя каждое движение её лица.

— И? Что Пётр?

— А он даже слушать не стал! — из её глаз покатились слёзы, и она зло смахнула их тыльной стороной ладони. — Наорал на меня прямо при всех! Сказал, что если я сорву план по холодным звонкам, он вышвырнет меня без расчёта! Сказал, что мои проблемы с жильём его не волнуют! Я... я весь день на телефоне просидела, у меня язык отнялся, какие диктофоны?! Я просто хочу, чтобы меня все оставили в покое!

Она закрыла лицо руками, и её узкие плечи мелко затряслись от беззвучных, изматывающих рыданий.

Я молча смотрел на неё, и внутри окончательно встало всё на свои места. Тварь. Значит, девчонка пришла к нему за помощью, а он её просто наорал и выставил за дверь, рассчитывая, что мы тут сожрём друг друга. Ждёт, когда ситуация дойдёт до точки кипения.

Ну что ж, Пётр. Точку кипения ты получишь. Но совсем не там, где ждёшь.

Я придавил окурок в пепельнице и подошёл к столу. Лазарева от моей тени вся сжалась в комок. Я просто молча пододвинул к ней упавшую ложку.

— Хватит сырость разводить, тошно слушать, — отрезал я, заставив её вздрогнуть. — Слышь, Лазарева. Чтобы я больше про твоего Петра в этом доме не слышал. И бегать к нему со своими соплями не смей. Поняла меня? Это теперь наши с тобой терки. Сами разберемся.

Она робко подняла на меня заплаканные глаза, шмыгая носом.

— В смысле... наши?

— В прямом, — глухо бросил я, качнув головой в сторону коридора. — Марш в зал, на диван. Шкаф твой в каморке я чуть подвинул, коробки переставил, так что не ори, если чё не так лежит. Проверял, не спрятала ли ты там чё-нибудь левое от своего агентства. А теперь спать вали. Завтра у тебя опять твоя пахота, не хватало ещё, чтоб ты мне тут кони двинула.

Она послушно поднялась, утирая слезы, и тихонько побрела в зал. Я вернулся к окну и достал новую сигарету. Девка оставалась под контролем. Пётр пока ещё не понимал, что ситуация начала выходить из его рук. А экономический расклад на «Мегаполис-Групп» уже лежал у меня в кармане. Пора было готовить первый ход.

***

Лера.

Всю ночь меня преследовали кошмары. Мне снился огромный серый волк с татуированной шкурой, который методично, со страшным костяным хрустом разрывал на части Петра Валерьевича прямо посреди нашего офиса «Мегаполис-Групп». Самое жуткое было то, что во сне я стояла рядом и... не пыталась кричать. Я просто смотрела, как волка окутывает густой табачный дым.

Проснулась ровно в шесть утра. Села, плотно завернувшись в колючий плед. В зале царил серый утренний полумрак. В квартире тишина. Но теперь к привычному запаху сырости и старого дерева подмешивался тонкий, едва уловимый аромат чеснока и мясного бульона. Желудок мгновенно отозвался голодным спазмом, напоминая, что сытный ужин и страшный сосед мне не приснились.

Я вспомнила, как уплетала этот горячий борщ под тяжелым взглядом Дамира, и мне стало дико стыдно. Боже, я вела себя как бездомная собака, которую поманили костью! Разом выдала ему всё: и про крики Петра Валерьевича, и про свои долги, и про то, что защитить меня некому. Дура. Набитая дура. Нашла кому изливать душу — бывшему заключенному, который спит на спине, чутко реагирует на каждый шорох и держит под рукой кухонные ножи.

Но почему он не выкинул меня вчера? Зачем купил все эти продукты? И эти его слова: «Чтобы я больше про твоего Петра в этом доме не слышал... Это теперь наши с тобой терки».

В его хриплом голосе не было издевки. Там было что-то другое. Как будто этот человек привык не просто решать проблемы, а ломать их через колено.

Я на цыпочках прокралась в коридор. Почти бесшумно обувшись у порога, юркнула на лестничную клетку и заперла дверь на два оборота.

Весь день в агентстве прошел как в тумане. Я сидела в душном опенспейсе, прижав трубку к уху, механически наговаривая заученный текст: «Здравствуйте, «Мегаполис-Групп», меня зовут Валерия, у нас для вас уникальное предложение по коммерческой недвижимости...» Голос осип, перед глазами все плыло.

Я смотрела через стеклянную перегородку на кабинет директора. Тот, вальяжно развалившись в кожаном кресле, пил кофе и громко ржал, обсуждая с кем-то по телефону очередную «удачную прокрутку с арестованным имуществом».

Мне вдруг стало по-настоящему жутко от мысли, что Дамир может быть прав. Насчет Петра Валерьевича.

Нет. Это же бред. Дамир — бывший заключённый. Он мог соврать, чтобы настроить меня против единственного человека, который хоть как-то помогал мне с квартирой. Может, он просто хочет, чтобы я перестала искать поддержки и осталась с ним один на один.

Но тогда зачем ему вообще говорить про Петра? Проще было бы запугать меня и молча выгнать. Почему он так уверен, что начальник меня подставил?

Почему тогда Пётр Валерьевич даже не попытался разобраться? Почему не удивился, что в квартире оказался прописанный жилец? Почему просто накричал и выгнал меня?

Я зажмурилась, пытаясь прогнать эти мысли. Чем больше я вспоминала последние недели, тем сильнее расползалось внутри неприятное ощущение, будто какие-то кусочки мозаики наконец начали складываться в одну картину.

Мысль была дикой, она перечеркивала всё, во что я верила последние недели. Но все намеки про «эксклюзивную скидку для своих», про «быстрое оформление без лишних проверок», потому что «такие варианты долго не ждут», вдруг это действительно был просто капкан? Чистый расчет на то, что глупая девчонка принесет им все свои накопления, а потом исчезнет, испугавшись объявившегося уголовника?

Внутренности скрутило от липкой обиды и злости. Я ведь верила Петру Валерьевичу. Думала, он ко мне как к родной отнесся, сироте помог... Неужели меня действительно просто подставили под удар, зная, что этот лагерный волк вернется и сожрет меня?

В обеденный перерыв я закрылась в полутёмной служебной каморке, где стоял старый кулер, и набрала Ксюху. Нужен был хоть один трезвый голос, иначе мозги бы окончательно закипели.

— Ксюш, это я, — тихо зашептала в трубку, косясь на пластиковую дверь. — Помнишь, я говорила, что квартиру с торгов Росимущества купила? Пётр уверял, что мне невероятно повезло.

— Ну да, — отозвалась подруга, шурша какими-то бумагами на своей стороне. — Ты ещё радовалась, что Пётр твой мировой мужик. А что?

— Мне кажется, он подставил меня, Ксюш. — Горло сдавило, в глазах снова защипало. — Тот зэк, Дамир... Он там прописан пожизненно, понимаешь? И он говорит, что Пётр всё знал. Специально подсунул мне эту квартиру. Получил свои деньги, а меня оставил с многолетним кредитом и чужим жильцом. Он думал, что я не выдержу, сбегу, а долг всё равно останется на мне.

— Да ладно?! — ахнула Ксюха. — Ни фига себе... Погоди, а этот зэк? Он что, бьет тебя? Выгнал? Лерка, не молчи, мне полицию вызвать?!

— Нет, не надо полицию, — я шмыгнула носом, вытирая щеку. — В том-то и дело, что нет. Он... он странный, Ксюш. Огромный, страшный, взгляд такой, что помереть хочется прямо на месте. Но вчера он... сварил борщ. Хотя он вообще не похож на человека, который должен варить борщ. Килограмм мяса туда ухнул. Заставил меня насильно съесть целую тарелку, потому что я «из кадра валюсь». А спать ушёл в мою комнатку, мне диван в зале отдал.

Ксюха в трубке на секунду замолчала, переваривая информацию, а потом выдала:

— Так, стоп. Зэк варит тебе борщи и уступает спальное место? Лер, ты уверена, что он зэк, а не твой ангел-хранитель с трудной судьбой?

— Да какой ангел! Он на меня так орал вчера, расспрашивал про Петра, думал, что я шпионка какая-то. Но его слова мне покоя не дают. Я сегодня посмотрела на нашего директора... и мне стало страшно. Вдруг Дамир действительно прав? Насчет Петра.

— Ужас какой... — прошептала Ксюха. — И что ты делать будешь? Обратно к нему пойдешь? Мне страшно за тебя.

— Пойду, — глухо ответила я. — Идти мне больше некуда. К тому же Дамир сказал, чтобы я к Петру со своими соплями больше не совалась, мол, это теперь «наши терки». Не знаю, что это значит, Ксюш. Ладно, побежала я, перерыв кончился.

Домой я не шла — волокла ноги. После смены в агентстве пришлось ещё три часа сидеть за ноутбуком, сдавать срочный технический перевод инструкции к какому-то промышленному насосу. Глаза вытекали от усталости, спина ныла.

К дому я подошла уже в одиннадцатом часу вечера. Окна нашей квартиры на четвертом этаже горели мягким, желтым светом. Сердце привычно пустилось вскачь от страха, когда я поднималась по темной лестнице. Чего ждать сегодня? Нового допроса?

Я тихонько открыла дверь и прошмыгнула в прихожую. Быстро скинула кроссовки, готовая, если что, юркнуть в зал на диван и прикинуться ветошью. Я повернулась, чтобы пройти в комнату, и... замерла на месте, едва не выронив сумку.

Моего старого, продавленного дивана не было. На его месте, пахнущий новой фабричной обшивкой, дорогой тканью и свежим деревом, стоял роскошный, огромный двухместный диван-еврокнижка благородного темно-серого цвета. Рядом на полу аккуратной стопкой лежало новенькое, запечатанное в полиэтилен постельное белье, две пухлые подушки и мягкое флисовое одеяло.

Я стояла посреди комнаты, хлопая глазами, как дурочка, и не верила собственному зрению.

Из комнатки бесшумно, как тень, вышел Дамир. В черной футболке, волосы мокрые после душа. Он остановился, скрестив на груди мощные татуированные руки, и хмуро посмотрел на меня сверху вниз.

— Друганы сегодня привезли, у них на складе конфиската без дела валялся, — глухо буркнул Дамир, качнув головой в сторону новой мебели. — Твой старый клоповник мы на помойку выкинули, спать на нем было невозможно, пружины в бок тыкали. Твой рекламный хлам и плед там же, на гнилье только вшей разводить.

Я перевела взгляд с новенького дивана на его суровое лицо.

— Спасибо, конечно... Но где будете спать вы? В комнатке же вообще ничего нет?

Дамир поморщился и как-то странно, натянуто повел левым плечом, словно ему было больно шевелиться. На лбу у него прорезалась глубокая складка.

— Я там на твоем резиновом коврике поворочался, из угла сквозит так, что мне всю поясницу к чертям заклинило, — хмуро процедил он, сдерживая раздражение. — На второй диван у меня бабок нет, подъемные от кента не резиновые. Тебя на гнилые баннеры я тоже больше не положу, не хватало ещё, чтоб ты мне тут пневмонию выдала. Так что расклад такой: диван, как видишь, двухместный, широкий. Еврокнижка. Поместимся. Ложись на свою половину и не отсвечивай. Два раза повторять не буду.

У меня внутри всё просто оборвалось и ухнуло в ледяную бездну. Поместимся?! На одном диване? С ним?! Мозг мгновенно дорисовал самые жуткие, кошмарные картинки.

Огромный, двухметровый мужчина, весь покрытый агрессивными тюремными татуировками, со шрамом у виска... и я, хрупкая девчонка, на одном спальном месте в пустой квартире. Вся его забота с борщом в секунду показалась мне изощренной уловкой хищника, который просто прикармливал жертву, чтобы усыпить бдительность, а теперь загонял в угол. Спать в одной постели с уголовником — это была черта, за которую я переступить не могла.

— Я... я вспомнила, мне надо... мне в редакцию надо, срочно! Ночной выпуск! — заикаясь, соврала я первую попавшуюся глупость, пятясь к выходу.

Дамир даже бровью не повел. Он просто молча сделал шаг назад в коридор, перекрывая своей огромной фигурой проход, и указал подбородком на белье.

— Лазарева, хорош тупить. Ночь на дворе. Застилай и ложись. Я женщин без спроса не трогаю. Не по этой части. Так что засунь свою панику в задницу.

В глазах на мгновение потемнело. Всё. Это конец. Меня предали в агентстве, у меня нет денег, а теперь этот огромный зэк окончательно лишил меня права выбирать где спать. Психика, державшаяся весь день, просто сдала. Я бросилась к кладовке, схватила рюкзак. Начала вслепую пихать туда ноутбук, зарядку, паспорт, кошелёк. В голове стучала одна мысль: бежать. Прямо сейчас. В ночь, под дождь, куда угодно.

Замок щёлкнул. Я распахнула тяжёлую железную дверь, готовая вылететь на тёмную лестничную клетку, как вдруг пальцы Дамира намертво вцепились в моё плечо.

Дамир даже не бежал, он просто сделал два шага и вырос за спиной, как бетонная стена. Удержал на месте одним движением. Другой рукой он с тяжёлым махом захлопнул дверь прямо перед моим носом и провернул ключ в замке, тут же выдернув его из скважины.

— Пусти! Пусти меня, слышишь?! — закричала я, пытаясь вырваться, колотя локтями назад, по его каменной груди. — Я не буду здесь жить! Забирай свою квартиру, подавись ей! Пусти!

— Лазарева, заткнись, соседей разбудишь, — тихо, но с такой леденящей, неоспоримой силой приказал он, что я невольно осеклась.

Он развернул меня за плечи к себе. Из-за разницы в росте пришлось закинуть голову. Его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. Челюсти сжаты, взгляд жесткий, прищуренный.

— Куда ты побежишь, дура? — раздельно, хлестко выдохнул он мне в лицо, обдавая запахом горького табака. — Ночью? В носках? На улицу? У тебя бабки есть на съем или на гостиницу? Твой Пётр из агентства тебя выпотрошил до копейки, ты на проезд крохи считаешь. На вокзале на лавке спать будешь? Или к подружке своей поедешь?

— Не ваше дело! — выдавила я, чувствуя, как по щекам катятся слёзы. — Пустите меня! Вы не имеете права меня удерживать!

— Не смей бежать, Лазарева, — голос стал ещё тише, потяжелел. — На улице тебя сожрут и не поморщатся. Сиди здесь. Я сказал — не трону, значит, не трону. Я своё слово не нарушаю. Завязывай дёргаться. Мне твои истерики даром не нужны.

Он медленно разжал пальцы, отпуская плечо. Я обессиленно привалилась спиной к закрытой двери, чуть не сползая по ней на пол. Навалилась дикая слабость.

Он был прав. Абсолютно, жестоко прав. Бежать мне было некуда и не на что. Я была в полной, абсолютной ловушке: финансовой, юридической и бытовой. Я вдруг поняла, что уже не плачу от страха. Я плакала от бессилия.

— Застилай диван. Я лягу с краю, спиной к тебе. Ты только не крутись как пропеллер.

В голове стоял сплошной белый шум. Трясущимися руками, путаясь в углах, я кое-как развернула новенькое, хрустящее белье. Оно пахло чистотой и фабричным хлопком. Непривычный, почти забытый запах нормальной жизни.

Дамир не помогал, просто стоял, привалившись плечом к косяку, и молча наблюдал за моими суетливыми движениями. Казалось, что я сдаю самый важный экзамен в жизни.

Когда с постелью было покончено, я, не снимая одежды, прямо в джинсах и застиранной оверсайз-худи, забралась на самую дальнюю половину дивана, вплотную прижавшись спиной к холодной стене. Свернулась калачиком, подтянув колени к груди, и натянула флисовое одеяло до самого подбородка. В груди стучало так, что, казалось, этот грохот слышен на всю комнату.

Дамир тяжело вздохнул, выключил свет и подошел к дивану. Мебель даже не скрипнула, когда его масса опустилась на противоположный край. Диван лишь слегка качнулся, принимая его вес.

Он лег ровно так, как и обещал спиной ко мне, на самом краю, монументальный, неподвижный, прямой. Между нами оставалась добрая половина широкого матраса, но я всё равно отчетливо чувствовала исходящее от него плотное тепло. В тишине квартиры его мерное, глубокое дыхание звучало как метроном.

Я думала, что не смогу уснуть. Надеялась караулить каждый его шорох, но дикая усталость, нервный срыв на работе сделали свое дело. Стоило мне закрыть глаза, как сознание просто провалилось в темную бездну без сновидений.

***

Дамир.

Когда она рванула к двери, я только убедился, что поступил правильно. Оставь я её одну в комнате или вообще дай выбор, ночью бы сбежала. А утром Пётр получил бы именно то, чего добивался. А мне пришлось бы вытаскивать эту дурочку неизвестно откуда.

Когда этот балаган наконец закончился и мы улеглись, буквально через пол часа в комнате установилась тишина, нарушаемая только мелким, сиплым сопением девчонки. Уснула. Я лежал неподвижно, закинув руки за голову и глядел в темный, покрытый трещинами потолок.

В нос въедался чужой запах, какой-то дешевый девчачий шампунь с ароматом ромашки, который теперь стоял в бабкиной ванной. За пять лет лагеря, среди вечного пота, сырых шинелей и вони махорочного дыма, я напрочь отвык засыпать в одной комнате с кем-то, кто не матерится во сне и не прячет заточку под матрасом.

Эта забитая, дерганая девчонка в квартире выглядела инородным телом.

Сон не шёл вообще. Мышцы после дневной работы фомкой приятно поднывали, но мозг продолжал крутить схемы. Завтра Руслан даст отмашку по «Мегаполис-Групп», и завтра начнется игра на уничтожение.

Я повернул голову, мельком глянув на сжавшийся под одеялом силуэт.

«Спи, Лазарева, — подумал я, закрывая глаза. — Завтра начнётся то, о чём ты пока даже не подозреваешь».

Глава 6.

Дамир.

Я проснулся около четырех утра. Внутренние часы, намертво отдрессированные режимом, сработали идеально.

Спину после нормального матраса наконец-то отпустило: тупая, ноющая боль в пояснице, заработанная на полу комнатки, почти прошла. Я аккуратно, чтобы не издать ни звука, повернулся на бок и перевел взгляд на дальнюю половину дивана.

Лазарева спала безмятежно. Весь её дневной панический страх, колючая гордость и партизанская оборона полностью испарились, стоило ей отключиться. Я приподнялся на локте, изучая её лицо. Она спала, уткнувшись носом в подушку, смешно поджав под себя одну руку. Длинные русые волосы разметались по простыне, открывая тонкую, беззащитную шею. Я скользнул взглядом по её лицу и снова уставился в потолок.

На контрасте в памяти мгновенно, яркой вспышкой, возникло лицо Эльвиры. Бывшая жена... Ухоженная, лощеная, идеальная сука, которая привыкла вытягивать из меня всё до последней копейки. На её внешность уходили прорвы денег. Лучшие косметологи, спа-салоны, дорогие шмотки. У Эльвиры никогда не было морщин или синяков под глазами, она всегда знала, как подать себя, чтобы выглядеть безупречно. И эта холеная, фальшивая картинка в итоге слила меня, предав ради шкурных интересов и отправив на нары.

Я снова посмотрел на Лазареву. Самое паскудное было в другом. Лера даже не пыталась выглядеть красивой. Не красилась, не крутилась перед зеркалом, не строила из себя ничего. Одевалась в какое-то бесформенное тряпье, бледная, под глазами залегли глубокие тени от вечного недосыпа, на запястье отпечатался след от дешевых пластиковых часов. Замухрышка, загнанная девчонка, у которой год назад погибли родители. В свои двадцать лет она осталась круглой сиротой, без какой-либо поддержки, и теперь просто выживала, хватаясь за любую подработку, чтобы удержать эту злосчастную квартиру. Ей некогда было даже в зеркало глянуть между своими звонками и переводами. И всё равно взгляд цеплялся за её лицо чаще, чем мне хотелось. Было в этих правильных, тонких чертах что-то редкое, не испорченное переделками, какими щеголяли бабы в моей прошлой жизни. Чем дольше я на неё смотрел, тем сильнее это бесило. Мне было вообще не до женщин. Не сейчас.

Я всё чаще ловил себя на странной мысли. Эта девчонка цеплялась за жизнь так же упрямо, как когда-то цеплялся я. Не сдавалась, хотя причин опустить руки у неё было достаточно. Она гнулась от усталости, но не ломалась. Хныкала от страха, но всё равно шла вперёд. Настоящая.

Она зашевелилась во сне, тихонько вздохнула и натянула одеяло чуть выше, пряча нос от утренней прохлады.

Я усмехнулся про себя, откинулся обратно на подушку и уставился в потолок, закинув руки за голову. Раскатал губы, конечно. О девчонках он думает. Мне прошлую жизнь возвращать надо, долги отдавать тем, кто меня за решетку упек. Надо распорядиться тем, что отец оставил в кейсе.

Старик Абрам Харитонович знал, что делал, когда оборудовал этот тайник в бабкиной квартире. Тертый был мужик, крещенный девяностыми, он всегда твердил мне: «Дамир, легальный бизнес — это зыбучий песок. Сегодня ты царь, а завтра тебя сдадут свои же. Всегда держи глухую нычку там, куда ни одна ищейка не сунется».

Отец всю жизнь строил из себя жесткого, сурового промышленника, ворочал легальными заводами и контрактами, но изнанку этой жизни знал назубок. В свое время старик собирал не только информацию на тех, кто сегодня рулит этим грёбаным городом. Он педантично фиксировал доли в бизнесах, старые долговые расписки, соглашения и обязательства, оформленные через подставных, но верных лиц. Старик собирал этот архив юридических рычагов не ради банального шантажа, а как глухую, непробиваемую страховку для семьи. Именно эта отцовская броня, его железные уроки и старые связи, которые я успел перенять до его смерти, в свое время и помогли мне взлететь на самый верх, создав собственную строительную империю.

Враги думали, что со смертью старика его секреты сгорели, а когда упекли меня за решетку решили, что концы окончательно запрятаны в воду. Они просчитались. Теперь у меня есть ресурсы, чтобы начать разворачивать эту войну.

И в этой войне Пётр со своей риелторской конторой «Мегаполис-Групп» станет первой фигурой, которую я собью с доски. Эта гнида хотела уничтожить девчонку, использовав её против меня. Они хотели сломать её, вышвырнуть на улицу нищей и сломленной, сделав виноватой в моих проблемах.

«Не выйдет, Петя. — Я скосил глаза на спящую Лазареву. — Эта девчонка попала в мою зону ответственности. Пока она под моей крышей, никто её не тронет. Сначала я размажу твою схему, а потом посмотрим, как ты запоешь».

Я закрыл глаза. До подъема оставалось ещё два часа.

В семь утра Лазарева подорвалась с дивана так, словно под ней сработал будильник с часовым механизмом.

Я не спал уже добрый час, но глаз не открывал, притворяясь неподвижной глыбой у края. В тишине квартиры её попытки тихо выбраться из западни звучали громче оркестра. Она замерла у стены, явно соображая, как преодолевать препятствие в виде моего двухметрового тела.

Диван слегка просел, когда она, затаив дыхание, начала медленно переползать через мои ноги. Тонкая, почти невесомая, она умудрялась едва касаться простыни, но её колено всё равно мимолетно, как крыло бабочки, задело мою голень. Внутри что-то коротко резануло, но я даже не шевельнулся. Девчонка, преодолев полосу препятствий, спрыгнула на пол и, кажется, наконец выдохнула.

Дальше всё пошло по отработанной схеме: почти бесшумная возня в коридоре, плеск воды в ванной. Я приоткрыл один глаз, наблюдая через узкую щель прищура за её силуэтом в дверном проеме. Лазарева в своей оверсайз-худи, которая висела на ней как на вешалке, тихо схватила потрепанную сумку с ноутбуком.

На кухне она даже к холодильнику подходить не стала, побоялась лишний раз дверцей хлопнуть. Покрутилась у раковины, хотя я отчетливо услышал, как у неё голодно заурчал желудок. Гордая и напуганная. Ушла с пустым желудком. Вот же упрямая. Лучше будет голодать, чем попросит кусок хлеба.

Когда входная дверь наконец захлопнулась и её легкие шаги затихли на лестнице, я поднялся. Прошел на кухню, налил себе кружку черного кофе и закурил. Пора было приниматься за дело. Сидеть в этой коробке бесконечно я не собирался.