Ника Лунара Не смей бежать... просто бойся до смерти

Вид у неё был краше в гроб кладут: под глазами темнели круги от недосыпа, нос посинел от холода, лицо бледное, а губы искусаны. Наслоила на себя шмоток: поверх вчерашней футболки натянула плотную домашнюю кофту, сверху дутую куртку, явно пытаясь не околеть ночью на полу. В руках мертвой хваткой сжимала дешёвую потертую сумочку, будто та могла её защитить.

— Д-доброе утро... — еле слышно выдавила она, и её зубы мелко застучали то ли от холода, то ли от дикого страха.

Я оглядел её с ног до головы. Жалости я к ней не испытывал. На зоне сопли быстро высыхают, но смотреть, как девка ловит колотун в собственной квартире, было паршиво.

— Утро, — хрипло отозвался я, не меняя позы. — Живая, значит. А твой резиновый матрас, я гляжу, проверку не прошёл.

Она густо покраснела, а потом сразу побледнела ещё сильнее, вспомнив свой ночной косяк. Пальцы сильнее стянули ремешок сумки.

— Извините... я... я больше не буду. Я на работу. Уже ухожу, — выпалила она, подбираясь боком к замку, готовая дать дёру при первом удобном случае. — Я вернусь поздно. Очень поздно. Меня не будет слышно, обещаю...

— Стоять, — коротко бросил я. Всего одно слово, сказанное негромко, но с той самой интонацией, от которой люди ломают шаг.

Девка застыла как вкопанная, даже дышать перестала. Её испуганные глаза округлились, уставившись на меня в ожидании худшего.

Чайник на плите за спиной глухо забурлил, пуская густой пар. Я отвернулся, крутанул вентиль газа и плеснул кипятка в алюминиевую кружку, куда сыпанул заварки из пачки. Пусть настаивается. Потом снова повернулся к ней. Надо было обозначить правила прямо сейчас, до того, как я уйду в город искать концы старых дел.

Значит так, сирота, — я сделал шаг вперед, и она инстинктивно влипла в наличник. — Повторять не буду, запоминай с первого раза. Я сейчас ухожу. Вернусь к вечеру. Чтобы к моему приходу этой резиновой дряни в спальне не было. Если я еще раз ночью услышу этот хлюпающий пластик — выкину в окно. А где и на чем ты будешь спать вообще не мои проблемы. Это первое.

Она часто-часто закивала, соглашаясь на любые условия.

— Второе, — я подошёл ближе, разглядывая её посиневший нос. — Хату я тебе не оставлю. Метры мои, и я здесь обоснуюсь всерьез. Так что мой тебе совет: пока бегаешь по своим работам, загляни в банк или к юристам. Пусть возвращают деньги за эту сделку. Совместного быта у нас не выйдет. Я человек сложный, привычки у меня специфические. Жизнь я тебе устрою весёлую , сама сбежишь через неделю. Поняла меня?

— П-поняла... — прошелестела она, едва не плача.

— Ну раз поняла — свободна. Шагай на свою работу.

Девчонка не заставила себя ждать. Рванула к выходу, загремела замком, а через секунду грохнула тяжелая металлическая дверь. В прихожей наконец-то стало тихо.

Я допил чифир, но ещё какое-то время стоял у открытого окна кухни, пуская дым в сырой апрельский воздух. Окурок привычно раздавил о подоконник и медленно прошёл по квартире.

За пять лет здесь всё переиначили: чужие светлые обои, даже линолеум, кажется, перестелили.

Я остановился возле прохода в комнатку и задержался взглядом на громоздком шкафу у стены. Именно там. Я сам двигал его на нужное место. Судя по едва заметным следам на паркете, девка во время своего косметического ремонта так и не смогла его сдвинуть. Значит, всё ещё было на месте. Отцовский тайник. Единственная вещь в этой квартире, которая действительно стоила денег.

Я прикинул расстояние на глаз. Чтобы найти его, нужно точно знать, какую половицу вскрывать. Теперь пора было заняться главным — выйти и узнать, у кого из моих бывших знакомых завалялись мои деньги. Деньги решают всё. А раз тайник цел, я всё еще не проиграл.

***

Лера.

Холодный утренний воздух ударил в лицо, едва я выскочила из подъезда, но даже он не помог продышаться. В горле чувствовался болезненный спазм. Я бежала через двор, не разбирая дороги, пока не налетела бедром на ветки старого карагача. Ткань куртки с треском натянулась, в колено ударила тупая боль. Только это меня и затормозило. Я схватилась за ржавую перекладину детских качелей, и из меня наконец вырвалось всё, что копилось с ночи.

Слёзы хлынули сплошным потоком, горячие, злые, пахнущие тем самым дешёвым лимонным мылом, которым я вчера вечером отмывала кафель в ванной. В его ванной. В квартире, за которую я каждый месяц перечисляю банку половину своих грошей.

«Чистая хоть? Не заразишь меня ничем?»

Его хриплый, прокуренный голос до сих пор стоял в ушах. Меня всю колотило так, что зубы бились друг о друга с противным сухим стуком. Этот человек... он ведь даже пальцем меня не тронул, просто стоял рядом, огромный, устрашающий, а у меня в груди до сих пор всё было стянуто ледяным жгутом.

Я понимала: жаловаться некому. В полицию? Что я им скажу? «Пришел прописанный жилец и занял диван»? Участковый посмотрит на его штамп в паспорте и вежливо пошлет в гражданский суд. К инспекторам по надзору? Так они сами прикрепили его к этому адресу. Для системы всё сходилось, а то, что посреди этого порядка застряла я, никого не волновало.

Я сирота. Это слово всегда казалось мне просто штампом из документов, но сегодня оно обрело физический вес. У меня нет тыла. Нет отца, который приехал бы и выставил этого зэка за дверь. Нет матери, к которой можно прибежать, зарыться лицом в халат и отсидеться. Я одна. Совершенно. Стою посреди холодного двора, а в кармане куртки лежит телефон, на котором высвечивается баланс: двести рублей до следующей пятницы.

Идти некуда. На самую паршивую комнату на окраине нужны деньги, которых нет. Позвонить Ксюхе? Она сама снимает угол в двушке с тремя девчонками, там на полу приткнуться негде. Да и Ксюха сейчас на сутках в больнице, у неё у самой жизнь — вечный бой.

«Чтобы к моему приходу этой резиновой дряни в спальне не было...

В ушах до сих пор стоял его голос. Купить раскладушку? Самая бросовая в строительном стоит тысячи три. У меня их нет. Просто нет. Если я потрачу последние копейки, мне до конца недели придётся жрать обойный клей, который остался в прихожей.

Значит, матрас он выкинет в окно. Сделает и глазом не моргнёт, я видела его лицо. Ему плевать на слёзы, на три работы и на то, что я вообще существую. Для него я просто сорняк на его метрах, который нужно выкорчевать.

Я вытерла лицо рукавом. Паника отпускала, оставляя внутри тупую, серую исполнительность. Мозг, спасаясь, переключился на примитивный бытовой расчёт. Раз матрас нельзя, значит, я его сдую и спрячу в шкаф. Буду спать на полу. Просто на досках.

Накидаю зимние вещи. У меня есть старое мамино пальто, которое я вожу с собой как память, есть пуховик, пара свитеров. Куртка Ксюхина, которую она мне отдала для ремонта. Если всё это расстелить слоями на паркете, получится какая-никакая подстилка. Главное — понизу тянет. Из подпола сифонит жутко, дом старый. Нужно как можно больше тряпок, чтобы не застудить почки.

От этой мысли к горлу подкатила тошнота. Я представила, как буду лежать в темноте прямо на полу, слушать, как в зале дышит этот страшный человек, и бояться даже повернуться на другой бок, чтобы случайно не зашуршать куртками.

Но это был единственный способ выжить и не оказаться на улице. Заначки не осталось: все свободные деньги уходили на закрытие платежей, а за фриланс — переводы технической документации, которые я ковыряла по ночам, агентство должно было выплатить только через полторы недели. На выходных нужно сдать ещё три текста на заказ для строительного сайта, но до этих выходных надо было как-то дожить. И как-то спать.

Я посмотрела на часы на телефоне — без двадцати семь. Нужно было ехать на первую, основную работу. День в риелторском агентстве обещал быть тяжелым: мне нужно было сидеть на холодных звонках, улыбаться клиентам, предлагать им уютные квартиры и оформлять чужие сделки, пока моя собственная жизнь летела в пропасть.

Самое паршивое во всей этой истории было то, что я сама работала в недвижимости. Я знала этот рынок изнутри. Знала, как юристы проверяют объекты, как оформляются выписки из ЕГРН. И всё равно умудрилась так страшно, так фатально влипнуть. Поверила человеку, который называл себя профессионалом. Купила квартиру мечты, а получила капкан с пожизненно прописанным зэком.

Унизительный план с обустройством ночлега на полу начал обретать другие, более «офисные» очертания. На работе, в подсобке агентства «Мегаполис-Групп», где хранился старый реквизит для показов квартир, уже несколько месяцев стоял огромный пыльный тюк. Туда свалили вещи, которые когда-то использовали для подготовки объектов к продаже, а потом заменили новыми. Кажется, внутри были какие-то покрывала и огромный старый шерстяной плед в клетку.

Обычно этот хлам рано или поздно отправляли на помойку. Если я тихонько, пока шеф не видит, заберу тот плед и пару старых рекламных баннеров из плотного винила, чтобы постелить их на паркет и отсечь сквозняк, никто даже не заметит. Да, всё это пыльное, пропахшее складом. Но лучше спать на старом пледе, чем застудить почки на голом полу в апреле.

Я заставила себя подняться, поправила сумку и быстрым шагом двинулась в сторону остановки. Нужно выдержать этот день.

Телефон ожил и яростно завибрировал на рабочем столе прямо посреди обеденного перерыва, когда в офисе стало относительно тихо. Большинство сотрудников ушли на перекур или в столовую, а я сидела, уставившись в монитор на открытую базу квартир, и тупо размазывала ложкой по пластиковому контейнеру остывшую гречку. Аппетита не было вообще.

На экране высветилось: «Ксюха».

Я схватила трубку, оглянулась по сторонам и, прижав телефон к уху, почти побежала в дальний угол офиса, туда, где за высокими архивными шкафами стоял нерабочий кулер.

— Да, Ксюш... — мой голос сорвался на сиплый шепот.

— Лерка! Ну чё там?! — Ксюха затараторила в трубку так громко, что мне пришлось убавить звук, чтобы её сочный, прокуренный альт не разнесся по всему кабинету. Сквозь динамик донеслось звяканье посуды, судя по всему, она только что сдала смену в больнице и наконец-то добралась до чая. — Приехал? Ты как там вообще, не родила от страха? Алло, Лер, ты чего молчишь?

От её нормального, живого голоса у меня внутри будто плотину прорвало. Слёзы, которые я всю утреннюю планерку честно давила в себе, снова подступили к горлу. Я зажала рот ладонью, шумно втянув воздух сквозь пальцы.

— Ксюх... он... он пришёл, — выдавила я, чувствуя, как прыгает подбородок. — Поздно вечером... Ключом дверь открыл.

— Так, стоп, — тон Ксюхи мгновенно изменился. Весь её весёлый запал испарился, включился режим дежурного медика. — Лерка, не реви. Слышишь меня? Говори нормально. Он тебя тронул? Сделал что-то?

— Нет, пальцем не тронул, — я быстро вытерла щеку ладонью, оглядываясь на дверь шефа. — Но он... Ксюш, он огромный. От одного вида мороз по коже. Из-под ворота его футболки видна синяя зоновская наколка. Он на меня так посмотрел, подошел вплотную, у меня дыхание перехватило. И фразочки эти его... лагерные. Спросил, из какого я агентства и чистая ли я, не заражу ли его ничем... Я думала, прямо там сознание потеряю. Если он захочет что-то сделать, я же от него не спасусь. Физически не смогу!

В трубке стало тихо. Ксюха на том конце провода грязно, зло сматерилась.

— Твою мать... Урод лагерный, решил малолетку припугнуть, — процедила она. — Права качает. Лер, ты заявление на него написала? Участковому звонила?

— Какое заявление, Ксюша?! — я понизила голос до шипения. — На каком основании? Он там прописан. У него законное право там находиться. Полиция даже ехать не станет на то, что сожитель на меня страшно посмотрел. Он меня не бил. Он просто... он дал понять, что выживет меня оттуда.

— Так, ладно, — Ксюха тяжело вздохнула. — Давай ко мне. У нас, конечно, в комнате повернуться негде, девчонки ворчать будут, но на пару дней на матрасе устроим...

— Не устроим, — глухо оборвала я её. — Твой арендодатель прошлый раз за одного гостя чуть вас всех не выставил. К тому же... я не могу просто сбежать, Ксюх. Квартира моя! Я за неё кредит плачу! Если я сейчас уйду и оставлю ему ключи, он её за месяц превратит в притон, а мне всю жизнь за эти стены банку платить? Я не могу. Мне идти некуда, денег на съем жилья нет, ты же знаешь мою ситуацию. До аванса двести рублей осталось.

— Блин, Лерка... Ну а спать-то ты как там с ним будешь? В одной комнате, что ли?!

— В зале его диван. Он его сразу занял, мои вещи скинул, — я с трудом протолкнула ком в горле. — А мне сказал, чтобы к вечеру моего матраса надувного не было. Пообещал, что если он ночью услышит, как засвистит насос, он этот матрас вместе со мной в окно выбросит.

— Вот же скотина... — Ксюха аж задохнулась от возмущения. — Слышь, а раскладушку у кого-нибудь перехватить? Давай я по своим девчонкам поспрашиваю?

— Ксюш, даже если найдешь, как я её заберу? — я шмыгнула носом, чувствуя, как паника сменяется тупой, серой покорностью. — На такси у меня денег нет, в автобус меня с этой железной дурой никто не пустит, а на себе я её через полгорода не дотащу. Да и не унесешь ты её тихо, он увидит — взбесится. Я... я шмотки на пол накидаю. Старое мамино пальто, пуховик. А ещё у нас тут, в подсобке... короче, там старый шерстяной плед лежит, его выбросить хотели. И виниловые баннеры рекламные. Я их заберу. Постелю на паркете, чтобы не так дуло, сверху куртки... Главное — тихо сидеть, чтобы он меня вообще не слышал.

— Ты с ума сошла? На полу в апреле? Почки выплюнешь! — прикрикнула Ксюха. — Лерка, это опасно! Мужик только с зоны, бог знает, что у него в голове!

— У меня нет выбора, Ксюш. Мне нужно отработать день. Вечером ещё переводы сдавать... Ладно, у меня перерыв кончается, шеф идет. Я позвоню потом.

Я сбросила вызов до того, как Ксюха успела вставить ещё одно возмущенное слово. Засунула телефон в карман и подошла к раковине в туалете, чтобы в сотый раз за этот день плеснуть в лицо ледяной водой. Зеркало отразило бледную, осунувшуюся девчонку с опухшими глазами.

«Соберись, — приказала я себе, вытирая кожу жестким бумажным полотенцем. — Просто соберись. Забери плед, дождись вечера. Главное выдержать эту ночь».

Вечер навалился на город внезапно, принеся с собой колючую сырость и мелкую морось. Из офиса я выползла в начале восьмого, чувствуя себя выжатой до капли. Голова раскалывалась от сотен бессмысленных телефонных разговоров, а в руках был мой главный груз — огромный, туго завязанный черный мусорный пакет, который я с трудом утащила из подсобки.

В пакете лежали два тяжелых, жестких рекламных баннера из толстого винила — я еле скрутила их в плотные трубки — и тот самый старый шерстяной плед в крупную бордовую клетку. Завхоз даже бровью не повел, когда я спросила, можно ли забрать этот хлам.

Автобус до моей окраины тащился бесконечно долго. Окна запотели, пассажиры хмуро жались друг к другу, а я сидела на заднем сиденье, вцепившись в свой пакет, и неотрывно смотрела на размытые огни фонарей. Внутри была мертвая пустота. Паника ушла, оставив вместо себя только глухое, тупое равнодушие.

Когда я наконец вышла на своей остановке, у меня уже по-настоящему подкашивались ноги. Пакет казался неподъемным. Он больно бил по коленям, винил шуршал на всю улицу, привлекая ненужное внимание редких прохожих. Я шла по темному двору мимо облезлых пятиэтажек, и каждый шаг давался с трудом.

Вот и мой подъезд. Тот самый, в который я ещё четыре недели назад заходила с гордо поднятой головой, сжимая в кармане ключи от собственной квартиры. Собственной... Какая же я была дура.

На четвертый этаж я поднималась как на плаху. На каждой площадке останавливалась, тяжело дыша и прислоняясь лбом к холодной, пахнущей известкой стене. Я оттягивала момент. До ужаса, до дрожи боялась того, что увижу за дверью. Вдруг он уже устроил там лагерный притон? Вдруг там сидят его такие же страшные друзья?

Подошла к двери. В замочной скважине было темно. Значит, изнутри ключ не вставлен. Из-за двери не доносилось ни звука. Полная, зловещая тишина.

Руки тряслись так сильно, что я трижды не могла попасть ключом в скважину. Металл противно скрежетал, и мне казалось, что этот звук разносится по всему подъезду. Наконец, замок поддался. Я мягко надавила на ручку и толкнула тяжелую дверь, молясь про себя только об одном, чтобы в прихожей никого не было.

В квартире было темно. И пахло... совсем не сивухой или дешёвой водкой, как я накручивала себя весь день. В нос ударил густой, въедливый запах табачного дыма, замешанный на глухом, горьком аромате чифира.

Я тихонько проскользнула внутрь, стараясь не шуметь своим огромным пакетом, и аккуратно прикрыла за собой дверь. Шагнула на линолеум и замерла, прислушиваясь к темноте.

Из зала донёсся тяжёлый, ровный выдох. Глаза постепенно привыкли к полумраку, и сквозь проём я разглядела его силуэт. Дамир сидел на диване. В темноте ярко вспыхивал и гас красный огонёк сигареты. Он курил прямо в комнате, и его огромная фигура в густых тенях казалась ещё массивнее.

— Пришла, сирота? — раздался из темноты его низкий бас.

От этого внезапного звука я вздрогнула всем телом, сильнее прижав к себе шуршащий полиэтилен.

— Ну заходи, че на пороге жмешься.

Он не стал дожидаться, пока я сдвинусь с места. В темноте скрипнули пружины дивана, силуэт качнулся вперед и вырос во весь рост. Дамир сделал шаг к стене, щёлкнул выключатель, и коридор залил резкий, бьющий по глазам свет. Он стоял в одной черной футболке, из-под коротких рукавов которой бугрились мощные мышцы, покрытые плотной вязью татуировок. Сами пальцы и кисти рук у него оставались чистыми, без наколок, но от этого его тяжелые кулаки не выглядели менее опасными.

Он сделал два размашистых шага в мою сторону и остановился прямо напротив, возвышаясь надо мной, как скала. Взгляд его темных, прищуренных глаз сразу упал на огромный баул в моих руках.

— Чё ты там притащила? Показывай, — велел он, протягивая руку.

Я даже пикнуть не успела, как он просто выдернул у меня этот несчастный мусорный пакет. Вес, от которого у меня весь вечер отваливались руки, Дамир, кажется, даже не заметил, перехватил одной левой, словно там лежал пух. Он развернулся, бросил пакет посреди зала и бесцеремонно разорвал его сверху донизу.

Я замерла у порога, боясь пошевелиться, и со стыдом наблюдала за этой сценой.

Дамир запустил внутрь свои огромные ручищи, выудил сначала один свернутый в тугую трубку рекламный баннер, на котором крупными буквами ещё читалось: «Купи квартиру мечты», а потом вытащил тяжелый, свалявшийся шерстяной плед в бордовую клетку. В сухой воздух квартиры тут же взметнулось облачко серой пыли. На всю комнату отчетливо пахнуло заброшенным подвалом, старым картоном и сыростью.

На лице Дамира отразилось такое неподдельное, дикое изумление, что его густые брови медленно поползли наверх, к самому ежику коротко стриженных волос. Он перевел взгляд с баннера на плед, потом уставился на мою персону, словно у меня на голове внезапно выросли рога.

— Это чё за мусор? — он кивнул на пакет, и в голосе прорезалось искреннее, глубокое обалдение. — Ты чё, на помойке целый день баки потрошила, сирота? Решила мне свалку в дом притащить?

— Это... это не свалка, — я сглотнула, чувствуя, как щёки заливает краска жгучего, унизительного стыда. — Вы... вы же сами сказали утром. Чтобы матраса надувного не было. Что вы его в окно выкинете, если он зашумит.

Дамир молчал. Он стоял, по-прежнему держа в одной руке пыльный плед, а в другой кусок жесткого рекламного пластика, и его взгляд становился всё более тяжелым.

— Ну сказал, — медленно, с расстановкой произнес он, делая шаг ко мне. — И чё дальше? Какая связь между моим приказом и этим дерьмом?

— Я... я на этом спать буду, — шепотом призналась я, окончательно опуская голову, чтобы не видеть его лица. Больше всего на свете мне сейчас хотелось провалиться сквозь этот паркет к соседям. — У меня нет денег на раскладушку. Вообще нет. До аванса ещё полторы недели. Я постелю баннеры на пол, чтобы снизу не дуло, сверху этот плед и куртки. Другого у меня всё равно нет.

В зале воцарилась такая тишина, что было слышно, как на кухне монотонно журчит старый холодильник. Дамир просто стоял и молча разглядывал меня.

Глава 4.

Дамир.

Когда утром за девчонкой грохнула входная дверь, я еще пару минут стоял у кухонного окна, цедя горький черный чифир. За стеклом накрапывал серый, промозглый дождь.

Дёргалась вся перед уходом, аж руки тряслись. Но верить этому испугу и её покорному виду я не собирался. Жизнь приучила: чем сильнее тебя жалостью разводят, тем техничнее потом кинут.

Я допил чай, швырнул кружку в раковину и пошел в каморку, ту самую, где девка свила своё временное гнездо. Мне нужно было проверить главное. То, ради чего я вообще вернулся в эту обшарпанную хрущёвку, а не растворился на окраинах сразу после освобождения.

Комнатка была крошечной. Посередине лежал сдутый синий винил, в углу — пара стопок книг. Я подошел к стене, присел на корточки у плинтуса за старым полированным шкафом и проверил половицы. Все было на месте. Ровный советский паркет, покрытый потемневшим лаком. Никаких следов вскрытия.

Прямо здесь, под бетоном и досками, лежал глухо заваренный стальной кейс. Моя единственная подушка безопасности, о которой не знала даже бывшая, когда сдавала меня ментам пять лет назад. Присутствие этой девки ломало мне все карты. Её нужно было выживать отсюда. И побыстрее.

Я провел ладонью по потемневшему паркету. В памяти всплыл голос отца: «Если однажды покажется, что всё потеряно, откроешь. Но только тогда». Тогда я был пацаном и решил, что старик драматизирует. А сейчас стоял на коленях посреди комнаты после пяти лет лагеря и понимал — батя как в воду глядел. Я попробовал подковырнуть крайнюю планку кухонным ножом, но дешёвое лезвие с хрустом обломилось у самой рукоятки. Твою мать. Паркет отец укладывал на совесть, на черную мастику — она за столько лет в камень превратилась, пальцами не отколупнёшь. Нужен был нормальный инструмент, хотя бы прочная фомка или тяжелая плоская отвертка, чтобы поднять настил без лишнего шума. Пришлось отложить дело до завтра, пока Руслан не подгонит все необходимое.

Ближе к девяти я уже сидел в глухом, неприметном сквере на окраине, натянув капюшон куртки пониже на глаза. Мобильник, купленный на вокзале с рук, завибрировал.

— На воле, Стальной? — раздался в трубке хриплый голос Руслана. Единственного человека из прошлого, кто не переметнулся к моим врагам.

— На воле, — коротко отозвался я, затягиваясь сигаретой.

— Слушай, я пробил, что ты просил, — Руслан заговорил тише, сквозь динамик послышался глухой стук автомобильной двери. — Твою бабкину квартиру приставы пустили с молотка. Слишком долго без движения стояла. Слили за копейки. Покупатель по документам девчонка какая-то, Лазарева Валерия. Двадцать один год.

— В курсе. Столкнулись уже, — процедил я, глядя на серые лужи под ногами.

— Уже познакомился? — в голосе Руслана послышался интерес. — И чё она?

— Да ничё. Трясётся. Купила, дура, жильё на свою голову. Строит из себя невинную овечку. Заикается, про сиротство плетёт, про три работы. Я ей утром гайки закрутил, так она чуть в обморок не грохнулась и свалила. Видеть её тут не могу. Мешается.

Руслан на секунду замолчал, а потом выдал то, о чем я и сам думал:

— Дамир, не верь её соплям. Ты же знаешь, как эта система работает. Какая, к чёрту, сиротка в двадцать лет сама покупает недвижимость с торгов? Странная история. Проверю её. Что-то тут явно не бьется.

Внутри всё привычно подобралось. Ну конечно. Сама она эту хату на аукционе выкрутила, как же.

— Логично, — выдохнул я вместе с дымом. — Или засланная казачка... Или просто пешка, которую кто-то использовал. Но сама она эту квартиру не нашла. Не верю.

— Вот и я о том же, — подтвердил Руслан. — Ты там аккуратнее. Руками её не трогай, под статью не лезь. Потерпи пару дней, я порою под неё и под её агентство. Узнаем, кто за ней стоит.

— Русь, и ещё одно дело, — перебил я его, сбросив пепел. — Мне инструмент нужен. Короткая прочная фомка или пара хороших плоских отверток с силовой ручкой.