Ника Лунара Не смей бежать... просто бойся до смерти

В трубке раздался тихий, понимающий смешок:

— А-а-а... Старик покойный всё-таки успел подготовить аварийный выход? Понял тебя, Стальной. Сделаем в лучшем виде. По деньгам перехвачу тебе тысяч тридцать на текущие расходы, чтобы на мели не сидел. Завтра с утра курьер всё вместе и привезёт.

— Ладно, давай, — глухо отозвался я, выпуская дым в сырой воздух. — Но особо не светись. Завтра жду инфу по девчонке.

Я отключил телефон. Инструмент будет только завтра утром, так что торчать в пустой хате весь день не имело смысла. До самого вечера я мотался по городу: прощупывал почву через старых знакомых, искал зацепки. Но мысли постоянно возвращались к квартире. В начале седьмого я вернулся домой. Свет включать не стал. Завалился на диван прямо в куртке и стал ждать в темноте, слушая, как в стекло лупит колючий дождь.

В начале девятого в коридоре завозились. Ключ в замке повернулся, дверь со скрипом отворилась, и в прихожую ввалилась она.

Я не двигался, слушая, как она скребётся у порога. Пытается не дышать, но шуршит на всю квартиру: волочит по полу что-то тяжёлое, объёмное.

Я молча поднялся с дивана и щёлкнул выключателем. Резкий свет залил коридор. Я подошёл. Девка так и замерла у порога, испуганно втянув голову в плечи. В руках она мертвой хваткой сжимала огромный черный мусорный пакет. Вид у нее замотанный, бледный, лицо осунулось, глаза уставшие. Артистка, блин, высший пилотаж. В её конторе знатно натаскали.

— Че ты там притащила? Показывай, — велел я, шаг за шагом надвигаясь на нее и намеренно давя массой.

Она и отпрянуть не успела. Я молча вырвал у неё пакет, швырнул его на пол и одним движением распорол плотный полиэтилен сверху донизу. Ожидал увидеть там всё что угодно — новые замки, диктофон или скрытые камеры. Но то, что вывалилось под ноги, заставило меня натурально опешить.

Из пакета с тяжелым шлепком выпали два скрученных в тугие трубки рекламных баннера из жесткого, глянцевого винила. На одном из них красовалась часть пафосного офисного логотипа. А следом вывалился старый, свалявшийся шерстяной плед в крупную бордовую клетку. Из разорванного целлофана тут же взметнулась серая труха, и в нос ударил густой, удушливый запах чулана. Так несёт от старого шмотья или из подвалов, где годами гниют коробки.

Я уставился на это дерьмо, чувствуя, как в голове со скрипом прокручиваются шестеренки. Такого я точно не ожидал.

— Это чё за мусор? — выдавил я, испытывая искреннее недоумение. — Ты чё, на помойке целый день потрошила баки, сирота? Ты мне решила свалку в дом притащить?

— Это... это не свалка, — она судорожно сглотнула, её щеки мгновенно залила краска жгучего стыда. Девчонка опустила голову. — Вы... вы же сами сказали утром. Чтобы матраса надувного не было. Что вы его в окно выкинете, если он зашумит.

Я молчал, разглядывая то грязный винил на полу, то её плечи. Девку потряхивало.

— Ну сказал, — медленно произнес я, сужая глаза. — И чё дальше? Какая связь между моим приказом и этим дерьмом?

— Я... я на этом спать буду, — шёпотом призналась она, окончательно уставившись в пол. — У меня нет денег на раскладушку. Вообще нет. До аванса ещё полторы недели. Я... я постелю баннеры на пол, чтобы снизу не дуло, а сверху этот плед и куртки свои накину. Я тихо буду лежать. Честно. Вы меня даже не услышите...

Я стоял неподвижно. Мозг зацепился за её слова, пытаясь увязать эту нищету с утренней теорией Руслана о риелторских подставах.

«Что это за хренова игра?» — думал я.

Если она лицо риелторской схемы, которая гребёт миллионы на левых торгах, то этот перформанс с бомж-пакетом — просто гениальный ход. Они решили взять меня на измор и на жалость? Притащила в хату откровенную гниль, чтобы показать, как злой уголовник угнетает бедную девочку? Ждёт, что я сейчас начну орать, выкину эти тряпки на лестничную клетку, а за дверью уже стоят её подельники с включённой камерой, чтобы зафиксировать прессовку и вызвать наряд.

Но тут до меня дошёл ещё один факт, от которого внутри всё окончательно закипело. Эта партизанка собралась круглосуточно дежурить в комнате, постелив свои тряпки прямо на мой тайник. Она же буквально уляжется животом на кейс. Инструмент Руслан привезёт завтра утром, а девчонка устроится ровно на тех половицах, которые мне нужно разворотить.

Эта ситуация начинала меня откровенно высаживать.

— На полу, значит, собралась спать? На баннерах? — я усмехнулся, и мой голос прозвучал тише. Я сделал ещё один шаг, почти касаясь грудью её плеча, заставляя задрать голову. — Проверяешь меня на прочность, Лазарева? Думаешь, я посмотрю на этот твой нищенский театр, расплачусь, растрогаюсь и пущу тебя к себе на диван? На жалость берешь? Чей это план, колись? Твоего начальника из агентства?

Девчонка отшатнулась к стене, будто я замахнулся. На лице проступил такой голый, шкурный страх, какой ни в одном театре не отрепетируешь. Она вцепилась ногтями в облупившийся дверной косяк и затрясла головой.

— Нет... нет, я ничего не думаю... какой начальник?.. я просто... мне правда некуда идти, — сипло выдавила она, и первая крупная слеза покатилась по её бледной щеке. — Я одна... у меня правда нет денег...

Я смотрел на неё сверху вниз, слушая, как она втягивает воздух. Либо это высший пилотаж и её надо в Голливуд отправлять, либо мы с Русланом крупно ошиблись, и девчонку реально пустили в расход, скормив системе, как расходный материал.

В любом случае, оставлять её в той комнате на ночь было нельзя. Не хватало ещё спать ложиться, зная, что у меня за стенкой чужая девка караулит место, где зарыто моё будущее. Если она засланная, ночью может устроить любой сюрприз, от обыска до звонка своим кураторам. Мне нужно было контролировать каждый её шаг, пока я не доберусь до кейса.

Я сделал шаг назад и демонстративно засунул руки в карманы джинсов.

— Слышь, Лазарева, — кивнул я на диван. — Спать будешь здесь, в зале.

Лера замерла, размазывая слезы по щекам. На лице появилось чистое недоумение. Она смотрела на меня так, словно решила, что ослышалась.

— А... а вы? — еле слышно выдавила она.

— А я в твоей норе перетопчусь, — отрезал я, качнув головой в сторону каморки. — Мне после лагерных шконок этот паркет матрасом пуховым покажется. Дверь в комнату всю ночь будет открыта настежь. Увижу, что в телефоне строчишь или у меня под дверью ошиваешься, полетишь вместе с вещами с лестницы. Без сюрпризов давай.

Она часто-часто закивала, соглашаясь на любые условия. Судя по тому, как шустро девчонка метнулась к дивану, мой приказ она сочла за величайшую милость. Наивная. Завтра утром Руслан подгонит фомку, и игра пойдет по моим правилам.

***

Лера.

Я лежала на огромном диване в зале, уставившись в черный потолок, и боялась сделать даже глубокий вдох. Наручные часы, оставшиеся на полу, монотонно тикали, отсчитывая минуты моей самой безумной и страшной ночи в жизни.

Диван был насквозь, до самой обивки, пропитанным им. Запахом Дамира. Горький, тяжелый табачный дым, кожа его куртки и какой-то резкий, мятно-дегтярный аромат дешевого мыла. Этот запах буквально обволакивал меня, просачиваясь сквозь шерстяной плед. Мне должно было быть противно, должно было быть до безумия страшно, но...

Под спиной было мягко и тепло. От батареи в зале грело куда сильнее, чем в моей комнатушке, где из угла вечно сифонил сквозняк.

Я сжала пальцами край пледа. В голове никак не укладывалось то, что произошло пятнадцать минут назад. Почему он это сделал? Почему выгнал меня сюда, а сам ушёл в ту ледяную клетушку, где из мебели — только сдутая резина, огромный старый шкаф и коробка с моими розовыми кружками? Зачем этому зэку, который утром обещал вышвырнуть меня в окно, отдавать мне диван и уходить на голый пол?

«На жалость берешь? Чей это план, колись? Твоего начальника из агентства?» — его хриплый голос до сих пор стоял в ушах.

Он думает, что я подосланная. Что мой начальник, или кто-то ещё, пытается его подставить. Боже, да шефу в «Мегаполис-Групп» вообще плевать, кто я и как выживаю! Для него я просто безотказная рабочая сила, готовая за пятнадцать тысяч рублей в месяц делать по сто холодных звонков в день. Какая мафия? Какие планы?

Из комнатушки не доносилось ни звука. Полная тишина. Словно там вообще никого не было. Дамир двигался и жил удивительно бесшумно для своих габаритов — ни единого скрипа половиц, ни тяжелого шага. От этой его невидимости становилось ещё сильнее не по себе.

Я зажмурилась, прогоняя из головы страшные картинки из криминальных хроник. Сирота. Тыла нет. Защитить некому.

Измотанный за день мозг в конце концов сдался. Постоянный стресс последних недель, утренний шок, тяжелый пакет, который я перла через весь город, и бесконечные звонки клиентам просто выключили меня. Я заснула внезапно, провалившись в глубокую, глухую темноту.

Проснулась я за десять минут до будильника, в пять пятьдесят утра. В зале было серо и очень тихо. Я подорвалась с дивана на автомате, судорожно оглядываясь. Пакет с баннерами так и лежал посреди комнаты, напоминая, что вечерний кошмар мне не приснился. Из каморки по-прежнему не доносилось ни звука.

Я на цыпочках, едва дыша, прокралась в ванную. Быстро умылась ледяной водой, даже не включая свет, чтобы не шуметь выключателем, и вернулась в зал. Собрала волосы в тугой хвост, натянула куртку и подхватила свою сумку. В каморку за одеждой и учебниками я даже соваться не стала — бог с ними, целее буду. К тому же сегодня в агентстве намечался свой ад. После работы ещё университет, потом редакция газеты. Сессия уже дышала в затылок. Четвёртый курс заочного журфака — это не шутки, практика в местной газете горит, хвостов полно. Преподы там строгие, за прогулы никто по головке не погладит, и оправдание «меня из комнаты выживает зэк» явно не прокатит.

Мой график и так напоминал круглосуточный конвейер на выживание: днем я до хрипоты пахала на холодных звонках в риелторском, каждый вечер дома переводила технические тексты и строчила копирайт на заказ, а все выходные напролет проводила в редакции местной газеты, где младшим репортером выгрызала зубами каждый копеечный гонорар за заметки, чтобы закрыть практику. Из-за такой нагрузки у меня половина хвостов в универе не сдана. Профессора на сессии будут строгие, по головке за прогулы из-за «проблем с сожителем-зэком» никто не погладит.

Обувшись у самого порога, я аккуратно взялась за ручку входной двери. Молилась только об одном — уйти до того, как этот огромный человек проснется и снова начнет сверлить меня своим тяжелым, пронизывающим взглядом.

Замок тихонько щёлкнул. Я сделала шаг на лестничную площадку и потянула дверь на себя, как заметила в глубине прихожей Дамира. Он стоял в тех же джинсах и черной футболке, взъерошенный после сна, кажущийся ещё шире и опаснее в утренних сумерках.

— Уходишь, Лазарева? — негромко, хрипло спросил он, прислонившись плечом к косяку.

— Д-да... мне на работу. И на учебу ещё, — заикаясь, выдохнула я, крепче вцепившись в ремешок сумки.

Дамир ничего не ответил. Он просто молча проводил меня пристальным взглядом, словно пытался прочесть мои мысли. Под этим взглядом я буквально вывалилась на лестничную клетку и поспешно притянула за собой дверь.

Только оказавшись на улице, под промозглым утренним ветром, я смогла нормально вдохнуть.

***

Дамир.

Едва дверь захлопнулась за Лазаревой, в квартире снова воцарилась тишина. Я постоял в прихожей ещё полминуты, слушая, как её торопливые, легкие шаги быстро затихают на лестничных пролетах. Не бежит — летит.

Я прошёл в зал, подошёл к окну и осторожно, чуть отодвинув засаленный тюль, посмотрел вниз. Через минуту девчонка выскочила из подъезда. Натянула капюшон куртки пониже, вжала голову в плечи и почти припустила бегом через грязный двор в сторону автобусной остановки.

«На работу и на учебу...» — пробормотал я под нос, вспоминая её заикающийся лепет у порога.

Я зашёл в маленькую комнату. Теперь этот плацдарм был полностью моим. Без свидетелей. Присел на корточки в углу за шкафом, там, где под слоем столетней мастики и дубового паркета лежал стальной кейс. Провел ладонью по стыкам досок.

Часы на мобильном показывали половину седьмого. Курьер от Руслана должен был подъехать к девяти. Времени было с запасом. Можно спокойно подготовить комнату, чтобы потом не терять ни минуты.

Я вытащил из каморки в зал этот сдутый синий матрас и швырнул под стену, к её баннерам и пледу. Пускай всё барахло в одном углу лежит. На подоконнике остался её пластиковый контейнер с недоеденной гречкой. Смотреть на это было тошно, но выкидывать я ничего не стал. Девка пашет на трёх работах, учится, таскает из офиса рваный винил, чтобы спать на полу... Если это игра, то они зашли слишком далеко, довели девчонку до полного истощения. Если нет...

В груди мазануло хмурой, душной злостью то ли на эту её нищету, то ли на всю ситуацию, но я сразу взял себя в руки. На воле сопли распускать нельзя, жалость — это первый шаг обратно на нары.

Ровно в девять утра в дверь коротко постучали условным стуком, три раза через паузу.

Я бесшумно подошёл, глянул в глазок. На площадке стоял крепкий парень в серой спортивной куртке, надвинутой на лоб бейсболке и с неприметным чёрным рюкзаком на одном плече. Свой, из людей Руслана, я его смутно помнил. Повернул замок и впустил его. Парень быстро шмыгнул в прихожую, скинул с плеча тяжёлый рюкзак и протянул мне.

— Здорово, Стальной. От Руслана, — негромко сказал он, косясь на обшарпанные стены. Видимо, не ожидал увидеть меня в таком клоповнике. — Здесь всё как просил. По девке Русь сказал к вечеру накопает полную раскладку, пока глухо.

— Понял. Спасибо, — коротко бросил я, забирая рюкзак. Лямка знатно оттянула руку.

Парень кивнул, развернулся и так же бесшумно исчез за дверью. Я закрылся на все замки, прошёл в зал и вывалил содержимое рюкзака прямо на диван, где ещё хранился слабый запах Лазаревой.

Сверху упала плотная пачка пятитысячных купюр, перетянутая банковской резинкой. Тридцать тысяч на текущие расходы. Смешная сумма по меркам моей прошлой жизни. Но после пяти лет лагеря и пустых карманов даже эти деньги были глотком воздуха. Но главное лежало на дне.

Я достал из рюкзака новенькую стальную фомку — короткий ломик с загнутым плоским концом, и пару мощных силовых отвёрток с толстыми гранёными ручками под ключ. Тяжёлый, рабочий инструмент, самое то.

— Ну что, Лазарева, — я перехватил фомку посредине и направился в маленькую комнату. — Сейчас посмотрим, на чём ты тут собиралась спать.

Зашел в каморку, упёрся плечом в полированный шкаф и с натугой оттащил его в сторону, освобождая угол. Вогнал плоский конец фомки в щель между плинтусом и паркетной доской. Сухое дерево отозвалось протяжным треском.

Стараясь сильно не шуметь, я действовал методично и плавно. Налегал на рычаг всем весом, вдавливая сталь глубже. Черная, засохшая мастика крошилась с сухим шуршанием. Одна дубовая планка подалась, обнажив ржавый гвоздь, за ней — вторая, третья... В нос ударил густой, удушливый запах старой пыли и пересохшего бетона.

Минут через двадцать на полу образовалась аккуратная прогалина. Очистив бетонное основание от засохшей мастики, я взял силовую отвертку и принялся аккуратно выковыривать куски рыхлого бетона по периметру едва заметного шва. Пальцы быстро покрылись серой грязью, под ногти забилась пыль, но я не обращал внимания. Наконец, стальное жало отвертки глухо уперлось во что-то твердое.

— Есть, — выдохнул я, смахнув пот со лба.

Подцепив фомкой тяжёлую цементную плиту-заглушку, я отвалил её в сторону. Из темной, узкой ниши на меня пахнуло холодом. Я запустил туда руку и нащупал широкую стальную ручку. Потянул вверх, напрягая спину. Из своего тайника медленно, с тяжёлым шуршанием, вышел плоский металлический кейс армейского образца. Небольшой, чуть шире стандартной папки формата А4 и толщиной с ладонь, покрашенный защитной зелёной краской.

Настоящий полевой сейф. Отец законсервировал его на совесть — все стыки крышки и четыре боковые защёлки-«лягушки» были наглухо залиты потемневшим от времени, липким пушечным салом. Зато железо под этой смазкой сохранилось идеально, ни единого пятнышка ржавчины.

Я перетащил кейс в зал и положил на диван. Силовой отвёрткой быстро содрал с защёлок засохшую консервационную смазку. Пытаться открыть их по-человечески даже не стал. Вогнал плоский конец фомки под первую защёлку и навалился всем весом. Стальной крепёж с сухим, пистолетным щелчком сорвало с заклёпок. Остальные три разделили его судьбу.

Я подцепил пальцами край крышки, преодолевая сопротивление прилипшей резиновой прокладки, и откинул массивную металлическую крышку.

Глава 5.

Дамир.

Внутри плотными рядами лежали вакуумные пакеты с долларами и швейцарскими франками. Рядом тускло блеснули три небольших банковских слитка чистого золота по полкилограмма каждый. Моментальная, абсолютная ликвидность.

Но самое главное лежало под деньгами. Я запустил руку на дно кейса и достал тяжелую, обтянутую темной кожей папку. Наследство отца, которое он собирал годами. Полный компромат на верхушку этого грёбаного города. Архивы, схемы, старые грехи судей, прокуроров и чиновников, которые и по сей день занимали самые высокие кабинеты. Пять лет мои недруги были уверены, что Стальной сгнил в лагере, что старые долги больше некому предъявлять. Ошиблись. Теперь у меня снова появились ресурсы. А значит, пришло время считать чужие долги.

Всю заначку светить было нельзя. Я вскрыл один вакуумный пакет, отсчитал плотную пачку сотенных купюр на оперативные расходы и сунул в карман. Остальное богатство уложил обратно. Пока светиться рано. Чем меньше людей узнают, что Стальной снова при деньгах, тем дольше они будут считать меня загнанным зверем.

Хлопнула массивная металлическая крышка. Я опустил кейс назад в нишу и накрыл цементной заглушкой. Паркетные доски легли на своё место как родные. Я отковыривал их аккуратно, не поколол, так что встали они плотно, встык. А чтобы зафиксировать этот пазл, я упёрся плечом в полированный шкаф и с надвинул его обратно. Тяжёлая махина намертво придавила доски своим весом. Теперь фиг кто догадается, что под этим гробом на ножках лежит клад.

Завершив дела с тайником, я выбрался в город, чтобы обменять часть зелени и обновить гардероб. К пяти вечера квартира встретила меня все той же унылой тишиной. Новые шмотки — джинсы, качественная черная кожанка и простая футболка, сидели идеально, но для девчонки это не должно было стать триггером. Руслан подогнал мне нормальную, простую легенду: друг встретил, перехватил деньгами на первое время, помог одеться. Никакого пафоса. Пока я здесь, я обычный освободившийся зэк.

С диваном пришлось повозиться. Хотел взять самый дешёвый раскладной, чтобы самому перебраться в зал, а девчонку вернуть в её комнату. Но, глядя на развороченный угол за шкафом, сразу отбросил эту мысль. Тайник я закрыл, но слишком свежими ещё были следы работы. Пока не пойму, кто ещё может сунуться в эту квартиру, оставлять её одну в той комнате было нельзя. Слишком много неизвестных.

В начале шестого я сидел на кухне, медленно помешивая ложкой багровую, наваристую жижу в старой бабкиной кастрюле. Борщ. Настоящий, густой, на хорошей говяжьей кости с рынка, с ароматом чеснока и свежего укропа. В лагере быстро учишься ценить нормальную домашнюю жратву, а готовить я умел всегда. Отец заставлял уметь всё, мало ли куда жизнь вывернет. Жизнь вывернула на нары.

После дневного разговора с Русланом в хинкальной у меня внутри до сих пор горело бешенство. Рус раскопал на девку всё: сирота, за душой ни копейки, пашет на телефоне и берет переводы, учится на заочном. И подружайка у неё одна на весь мир, такая же бесприданница Ксюха, которая сама ютится в комнате в коммуналке с тремя девчонками. Лера — идеальная мишень, за которую некому заступиться. Даже исчезни она завтра, искать особо некому.

Значит, Пётр, директор этой шарашкиной конторы «Мегаполис-Групп», решил провернуть красивую схему? Узнал про аукцион, нашёл девчонку без связей, которая отчаянно искала дешёвое жильё, и подсунул ей этот капкан под видом счастливого билета. Содрал комиссию, помог оформить кредит и «забыл» упомянуть о моём праве проживания.

Расчёт у крысы был простой: свои деньги он получил сразу. А дальше Стальной вернётся из зоны, девчонка испугается и сбежит. Останется с кредитом на шее, судами и квартирой, в которой не сможет жить. Рано или поздно сломается.

Красиво. По-крысиному.

Только этот риелторский стервятник не учел одного: я не дикое животное. Я стратег. И раз уж этот Пётр решил поиграть со мной втёмную, используя девчонку как таран, я приму правила. Но маску опасного уголовника я пока не сниму. Ради Леркиной же безопасности. Пускай боится меня до чёртиков, пускай плачет и жалуется своему начальничку, какой кошмар творится в её купленной хате. Чем искреннее она будет выть, тем сильнее расслабится эта гнида Пётр, уверенный, что его план работает как надо.

В начале девятого вечера в прихожей наконец провернулся ключ. С трудом, со скрипом.

Я остался сидеть на табуретке, накинув на лицо привычную маску безразличия. Дверь захлопнулась, и по коридору разнесся тяжелый, измученный вздох. Послышался шорох снимаемой куртки. Девочка еле шевелилась, едва волоча ноги и тихо шуршала сумкой.

Потом звуки стихли. Я прямо физически почувствовал, как она замерла у порога, втянув носом воздух. Домашний аромат мясного борща и чеснока заполнил всю квартирку, и для голодного человека это был настоящий капкан.

Я медленно поднялся, взял нож, лежащий на разделочной доске, и принялся ровными, тяжёлыми пластами резать свежую буханку чёрного хлеба, повернувшись спиной к дверному проёму.

— Лазарева, — негромко бросил я. Рука с ножом двигалась размеренно, лезвие со стуком входило в дерево. — Заходи на кухню. Разговор есть.

В дверях зашуршало. Я не оборачивался, но по звукам легко восстановил картину: девчонка замерла на пороге кухни, вцепившись в ремешок своей потрепанной сумки как в спасательный круг. Дышала часто, мелко.

— Я... я не голодна. Спасибо, — тихо выдавила она, и её голос дрогнул. — У меня там гречка в контейнере оставалась, я её...

— Гречку свою выкинь в помойку, — отрезал я, вогнав острие ножа в доску, и только после этого медленно повернулся к ней лицом.

Лазарева от моего резкого движения вжала голову в плечи, уставившись испуганными глазами на нож, а потом на мою новую качественную футболку. Свежий, опрятный вид её явно сбил с толку, но татуированный волк, отчетливо видный на моем крепком предплечье, быстро вернул девчонку в суровую реальность.

Я подошел к плитке, взял половник и щедро плеснул в глубокую бабкину тарелку обжигающий, багровый борщ. Сверху бросил приличный кусок говядины на кости и с тяжелым стуком поставил это варево на стол, прямо перед свободной табуреткой. Туда же пододвинул тарелку с горой нарезанного черного хлеба.

— Садись и ешь, Лазарева, — негромко, с нажимом произнес я, облокотившись ладонями о край стола и нависая над ней всей своей двухметровой массой. — Я наготовил целую бадью, продукты пропадут. Два раза повторять не буду. Из кадра валишься, смотреть тошно.

Она судорожно сглотнула, глядя на тарелку. Запах свежего мяса и чеснока в маленькой кухоньке стоял такой, что в тишине отчетливо заурчал её пустой желудок. Девчонка покраснела, переступила с ноги на ногу, но голод явно перевесил весь её испуг. Позабыв про гордость, она робко сделала шаг вперед и опустилась на самый край табуретки.

Я отошел к окну, взял огромную кружку с налитым чифиром и закурил прямо в форточку, полностью игнорируя её присутствие. Пускай расслабится и поест нормально.

Лазарева дрожащими пальцами взяла ложку. Сначала зачерпнула чуть-чуть, осторожно, будто ждала подвоха, но уже через минуту вовсю уплетала борщ, обжигаясь и напрочь забыв про свой страх. Смотреть на это было почти смешно — тонкая, хрупкая, бледная как поганка девчонка, уничтожала огромную порцию мяса с хлебом, словно боялась, что тарелку сейчас отнимут.

— Ну и как день прошёл на твоих галерах? — глухо спросил я, пустив струю дыма в открытую форточку. — Твой начальник... как его там? Пётр? Премию выписал за ударный труд?