- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Нэд Николсон Коп-стоп
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Джин навсегда запомнил несравненный вкус кэдбери. Иногда, поздним вечером после смены, в одиночестве жуя плохо разогретый буррито, он мечтал, с какой-то отстраненной меланхолией, что однажды найдет ту единственную девушку, настоящую родственную душу, и вместе с ней приобретет уютный домик в пригороде, похожий на особняк бабушки Пру. По субботам он будет косить лужайку, полировать «Торонадо» в гараже, пить холодный чай во дворе, сидя на пластиковом стуле в тени большого пляжного зонта, и выгуливать собаку, маленькую забавную таксу, которую назовет Кэдбери.
Теперь всему этому точно не бывать. А может, оно и к лучшему. Джин не был способен на такую жизнь и непременно бы все испортил. Рано или поздно. Лучше оставить эти прекрасные, щемящие душу образы в грезах, куда можно время от времени наведываться, выпив пинту-другую.
Язык Джина уже начал твердеть от выпитого за этот неимоверно долгий вечер, но соображал он еще вполне трезво. Он даже решил, что давно замолчал, замкнулся в себе и уже довольно долго сидит так, угрюмо глядя в лакированную столешницу барной стойки, разглядывая свой темный силуэт в отражении. Подняв взгляд, Джин обнаружил, что бармен оживился и вновь блестел своими озорными древними глазами. Казалось, ему было интересно абсолютно все, каждая, даже самая незначительная деталь жизни детектива, будто сам он никогда не покидал стен этого бара. Может, так оно и было. Страшная судьба — переправлять на тот свет законников, помогать им справиться с осознанием и принятием, но не иметь возможности самому покинуть это место. Но Монти же говорил, что принес Арсу какую-то награду, орден, точно. Значит, он способен выходить отсюда.
А может, это просто его работа? Бармен обучает посетителей посмертия, дает советы, выносит еду с кухни, щедро наливает, получает за это зарплату, ездит домой, иногда ходит к стоматологу по страховке. Это казалось чем-то невероятным, но Джин решил не интересоваться этим напрямую, ведь знал, что старик снова как-нибудь хитро уклонится от ответа. «Коп-стоп» будто бы помогал ему в этом, потворствуя во всех чудачествах. Еще хуже, если Монти вовсе откажется отвечать, тогда Джин снова почувствует себя неловко и глупо, будто лезет не в свое дело. Поэтому он просто продолжил свой рассказ.
Когда в пакетах из супермаркета не было ничего скоропортящегося, Джин с Пру заезжали на пляж. Днем там было не людно, не так, как утром или в вечерние часы, когда к океану съезжались ночные гуляки. В городке Пасифик-Гроув располагалось несколько школ дайвинга, и владели ими друзья бабушки Пруденс. В ближайшей школе она договорилась, чтобы малыша Джина научили пользоваться аквалангом и провели экскурсию к рифам. Детского оборудования тогда не изготавливали, и Джину пришлось осваивать громоздкое и тяжелое снаряжение, которое он даже не мог самостоятельно поднять на суше.
Вопреки всем трудностям, Джин остался под огромным впечатлением от своего первого погружения и навсегда влюбился в это занятие. Поначалу он нырял с инструктором, имя которого уже не помнил, а потом и сам, в одиночку. Вот с чего началась его тяга к поездкам в Калифорнию на каникулы. А окончательно укрепилась она через год, когда Джинджеру исполнилось тринадцать. Пру вручила мальчику ключи от сарая, где под жестким, добела выцветшим от солнца брезентом хранился дедов «Триумф», огромный мотоцикл, на котором тот в молодости изъездил все южные штаты.
Джинджер просто помешался на идее снова вернуть этот мотоцикл на дорогу. Мальчик копил деньги во время учебного года, экономя на всем, чтобы летом докупить нужные детали и подлатать стального коня, много лет спящего в сарае. Конечно, бабушка Пру не отпустила бы ребенка колесить по округе на древнем мотоцикле, но считала, что восстановление техники делает из мальчика настоящего маленького мужчину, и это было хорошо.
Джин познакомился с местными механиками из «Пасифик Моторс» и «Гроув Кастомс», от которых получал ценные советы по ремонту. А к пятнадцати годам, то есть через два изнурительных сезонных ремонта, сумел наконец завести дедов «Триумф». Рев мотора поверг юного Джина в неистовый восторг, напрочь отключив мозги. Тогда-то он в первый и последний раз получил от бабушки Пру взбучку. Крохотная старушка оказалась очень грозной и не без причины. Джин решил выкатить мотоцикл из сарая и обкатать его вдоль дороги. Место было тихое и спокойное, так что обошлось без происшествий, но бабушка сильно испугалась, а потому доходчиво объяснила Джину, с помощью крепких слов и хлесткого кухонного полотенца, что ему еще рано садиться за руль.
Но уже в шестнадцать Джин получил права и сумел, наконец, заполучить «Триумф» в свое полное распоряжение. Бабушка, с мокрыми от гордости глазами, вручила Джину дедов шлем и куртку из толстой свиной кожи. Куртка оказалась мальчику чересчур велика, дед Джина был очень крупным мужчиной. Пру, увидев Джинджера на подъездной дорожке в просторной косухе рядом с мотоциклом, сказала тогда, что он очень похож на деда. Что на миг ей даже почудилось, будто муж приехал из далекого прошлого, чтобы ее навестить. Ее милый, храбрый, сильный и добрый Морган.
Последующие каникулы у бабушки в Калифорнии были самыми счастливыми временами в жизни Джина. У него водилось достаточно карманных денег, у него был мотоцикл, он неплохо нырял с баллоном и даже подрабатывал в летней школе дайвинга, а еще у него была славная подруга, к которой он испытывал необычайные чувства. У Джина к тому времени сформировался сложный характер, одновременно мягкий и резкий нрав. Он легко заводился и готов был драться со всем миром, а в следующий момент признавал свои ошибки и сознательно приносил извинения. Но лишь в тех случаях, когда считал себя неправым. И если это не задевало его достоинства и чести его близких. В общем, с развивающимся характером все было запутанно и неоднозначно.
Джин неплохо ладил со взрослыми и даже с шерифом Пасифик-Гроув. У него никогда не было проблем с законом в этом городе. Однажды он даже позволил шерифу Маккензи прокатиться на своем «Триумфе». Мистер Маккензи уже сидел за рулем этого монстра, когда был молод. Он помогал Моргану, только вернувшемуся с войны, перегонять этот мотоцикл с канадской границы. Они с Морганом крепко дружили, а потому шериф оказался необычайно рад, что малыш Джин починил дедов драндулет, как он сам и выразился. Для шерифа все парни были малышами, а девушки — милочками. То был странный, но веселый и порядочный мужчина. Может, он и внушил Джину уважение к закону с ранних лет. Это чувство долга наложилось на крепкий фундамент воспоминаний об отце, которые олицетворяли жертвенность во имя высшего блага.
Свое восемнадцатое лето, после окончания школы и перед поступлением в колледж, Джин по традиции проводил у бабушки. Он изо всех сил наслаждался последним безмятежным временем. Брал от него все. Он катался на «Триумфе» ночами напролет, до самого города Санта-Круз, огни которого в прохладные летние ночи было видно с пляжей Пасифик-Гроув. Тем летом Джин съел сотни початков вареной кукурузы, выкурил свою первую пачку сигарет и напился до беспамятства. К счастью, в ту ночь он обошелся без мотоцикла, иначе непременно разбился бы насмерть.
И тем же летом он лишился девственности. По-настоящему, а не как раньше, когда девушка касалась его лишь рукой, и то на пару секунд, чтобы удовлетворить любопытство касательно того, каков же на ощупь орган у мальчиков в штанах. Это был настоящий секс, как у взрослых, с резинкой, самостоятельно купленной в аптеке, и матрасом под спиной. Правда, матрас находился в кузове фургона, который водил летний друг Джина — Марк. Или Майк. Он не мог вспомнить. Но отчетливо помнил, с какой благодарностью принял у друга ключи от авто, позаимствованной для Кино-ночи.
Там-то все и произошло, во время титров к фильму «Запретная планета». Остывшая пицца с чересчур острыми пепперони, от которых до утра щипало десны, теплая выдохшаяся кола с ванильным сиропом из кинотеатрального бара и вкус вишневой помады на губах его летней подруги. Ее звали Руфь, и Джин с гордостью рассказывал о ней одноклассникам, показывая фото, которое она однажды подарила ему. Он говорил, что она его летняя девушка и они очень друг друга любят. На самом же деле эти чувства простирались далеко за пределы обычной подростковой влюбленности.
Руфь не была красоткой по меркам своего времени, поэтому мальчишки за ней не особо-то и бегали. Но не была она и аутсайдером — хорошо училась, заводила пустяковые романы с мальчишками из параллельного класса, кокетничала перед старшеклассниками, которые потешались над этим, как и над любым другим проявлением интереса со стороны малолеток. Джин тоже не ограничивался летним романом, но всегда помнил о Руфь и испытывал какие-то неудобные чувства, когда переходил дружеские границы с другими девушками.
Для Руфь и Джина эти летние встречи были сплошным праздником, который начинался в первые дни каникул и заканчивался в последние. После школы Джин даже всерьез намеревался уехать жить в Калифорнию, чтобы найти работу в Пасифик-Гроув и связать свою жизнь с Руфь.
Подняв стакан, чтобы увлажнить иссохшее от долгого рассказа горло, Джин обнаружил, что тот пуст, а пена на стенках стала похожа на засохшую паутину. Он поднял глаза на бармена, который практически сиял от переизбытка ностальгической энергии детектива Джинджера. Старик выглядел вполне обычным поджарым живчиком, который весело проводит погожие деньки на пенсии.
Джин и сам на какое-то время позабыл о причинах, по которым оказался в этом месте. А когда вспомнил, не испытал почти никаких негативных ощущений. Лишь легкое неудовлетворение от отнятой у него жизни. Такая пустяковая, но обидная несправедливость. Краешек злости выглянул из бастиона самоконтроля. Злость потянула аппетитный воздух бара и скрылась обратно, не найдя причин пробуждаться.
Монти принял у Джина бокал, отложил его в ящик с грязной посудой, вынул из-под стойки новый и наполнил мутным пивом цвета лимонной цедры.
– Отличная ипа, – пояснил он, кивнув на бокал. – Имперская. Продолжай, пожалуйста.
Джин принял ледяной напиток и покосился влево, где через стул от него сидел мужчина, похожий на агента федерального бюро в отпуске — они даже в свободное от службы время одевались как для работы под прикрытием.
Мужчина лениво жевал арахис и старался не подавать виду, что тоже слушает рассказ Джина. Детектив почувствовал это, ощутил тщательно скрываемый интерес соседа, но был не против. Он даже вообразил, как и сам будет подсаживаться к новичкам, чтобы послушать истории их жизней, если решит задержаться в «Коп-стопе». А может, даже будет помогать Монти облегчать участь бедолаг, отдавших свои драгоценные жизни за правое дело.
Вдруг Джин вспомнил о покрытом пылью старике в шляпе, который совсем недавно заказывал виски. Или это произошло давно? Десять минут назад или целый час? Чем же он занимался, отчего стал настолько грозным, что источал опасность даже здесь, в самом безопасном месте из возможных? И хотел бы Джин стать таким же? Да, хотел бы. Где этот мужчина бывал, что творил, почему казался таким грозным? И что за запах от него исходил? Как перед майской грозой, одновременно свежий до головокружения и удушающий, как из пропитанного тленом и прахом склепа. И что за стежки?
Джин отстранился и почти закрылся в чертогах недобрых и мрачных вопросов, но Монти вовремя подставил ногу в захлопывающуюся дверь его разума.
– Ты непременно найдешь ответы на все свои вопросы, напарник, – мягко сказал Монти. – На некоторые из них смогу ответить и я.
– Обещаешь, напарник? – спросил Джин, распробовав, наконец, это слово.
– Обещаю.
– Ладно, тогда я закончу свою историю, а агент Смит решит, так уж ли она хороша.
Мужчина от неожиданности кашлянул и выплюнул орешек. Тот дробно застучал по лакированной стойке, оставляя на ней слюнявые пятнышки, и свалился вниз со стороны бармена.
Монти запрокинул голову и закаркал своим жутковатым, но обаятельным смехом. Следом усмехнулся Джин, а затем неловко крякнул и агент, невольно признаваясь в прослушке. Джин сделал большой глоток нового пива и удивился его необычному, но бодрящему вкусу. Он представил вдруг, что если бы у сосен были уши и в этих ушах была бы сера, то на вкус она оказалась бы именно такой, как этот напиток. Затем он принюхался, ощущая минеральный цитрусовый запах, исходивший от плотной пены, сделал еще один глоток и продолжил свою исповедь.
Глава 10. Закон невмешательства, верткий Монти и торфяной презент
Руфь была для Джина средоточием всего, что он ценил в людях. Ум, скромность, какое-то внутреннее очарование, красившее девушку и внешне. Джинджеру она казалась красивее любых актрис большого кино. Руфь обладала той самой нестандартной привлекательностью, которую так ценят искушенные мужчины. Но Джин не считал себя искушенным, он просто любил Руфь за то, что она дарила ему свое общество во время летних каникул. И за ту незабываемую ночь в фургоне перед кинотеатром под открытым небом. Но после окончания школы закончились и летние каникулы. Пути Джина и Руфь разошлись навсегда.
Решив не забегать далеко вперед, Джин прервался, отпил ипы, которая не собиралась согреваться, оставаясь такой же ледяной, как если бы только что вылилась из пивного крана. Детектив смаковал сильные хвойные ноты в напитке и размышлял над очередным ярким моментом из своего детства. Оказывается, они были. У него случилось невероятно спокойное и радостное детство, о котором он совсем позабыл. Воспоминания о котором похоронил под грудой мрака и ужаса полицейской службы. Пребывая на вызовы, Джин встречал несчастных детей, которых лишили беззаботного детства, и почему-то причислял себя к ним. Это было не так, он лицемерил, врал, в первую очередь самому себе. У него была отличная, завидная, шикарная молодость.
Ему было некого винить, он сам выбрал тот путь, что привел его в «Коп-стоп». Иногда он грустил, особенно тяжко приходилось в моменты одиночества, темными ночами, когда казалось, что рассвет не наступит. Джин грустил, как все, но никогда ни о чем не жалел. Возможно, эта его особенность помогла так быстро адаптироваться к посмертию и не сойти с ума в процессе откровений.
Джин вдруг ощутил непреодолимую благодарность к Монти. Бармен слушал его исповедь, и Джину правда становилось легче. Растворился в небытии какой-то моральный груз, который детектив упрямо тащил на себе всю жизнь, полную неверных решений и упущенных возможностей. Джин взглянул на старика поверх стакана и едва заметно кивнул, одними лишь ресницами.
Монти подмигнул ему в ответ. Определенно, из этого парня выйдет замечательный оперативник Якоря. Идеальный Вестник.
Джин закрыл глаза и расслабил, наконец, плечи. Как же это было прекрасно. Он оглядывался на лучшие моменты своей жизни, но теперь не грустил, что они прошли, а был счастлив, что они случились. Поездки на мотоцикле, жирные бургеры с картошкой фри, ярмарки, глупые выходки с друзьями и Руфь. И погружения. Точно, они. Джин страстно полюбил подводные прогулки вдоль рифов залива Монтерей.
Давным-давно, после очередного погружения, он научился настоящему контролю. Контролю дыхания и мыслей. Выверенным движениям и планированию каждого маневра. Он научился взвешивать каждое действие, которое совершал, и нести ответственность за каждое решение, которое принимал. Под толщей воды, в труднопроходимых местах, любая ошибка могла стоить жизни или, что еще хуже, как ему казалось тогда, порчи дорогостоящего оборудования. Мистер Блейк не простил бы его за потерю ребризера, да и бабушка бы очень огорчилась, если бы он не оправдал ее ожиданий. Джинджеру меньше всего на свете хотелось расстраивать бабушку Пру, которая столько всего дала ему. Благодаря ей Джин прожил лучшие дни в своей жизни. Вот под каким знаменем прошествовала вся его жизнь. Он старался изо всех сил и погиб ради того, чтобы мир стал хоть чуточку безопаснее для детей, которым только предстоит научиться ценить добро, чтобы бороться за него, когда настанет их черед.
С каждым летом Джин понемногу подрастал, впрочем, его организм закончил этот процесс довольно рано, отчего Джин остался почти на голову ниже своих сверстников. А после лета под щедрым солнцем Калифорнии его и вовсе можно было принять за итальянца, если бы не огненно-рыжие волосы и зеленые глаза. Мама рассказывала, что ее предками были валлийцы, а родословной отца он не знал вовсе. До сегодняшнего дня, пока об этом поведал Монти. Он сознавал себя американцем и вообще никогда не задумывался, каково это — жить где-то еще и быть кем-то другим. Ему казалось, что весь мир говорит на его языке, во всех школах учат одному и тому же, и всюду празднуют четвертое июля.
Маленький Джин даже не представлял, что в разных местах планеты подводный мир выглядит по-разному. Иначе он непременно захотел бы посетить все популярные и тайные места для погружений. А пока что зоной его исследований была огромная и чуждая область залива. Начинал Джин в местечках под названием Бухта и Ловерс-Пойнт, где тренировались новички. Там он учился двигаться и дышать, а также контролировать процессы в своем теле и разуме.
Он мог часами наблюдать за слаженными танцами косяков сардин, чьи бока переливались в солнечном свете и отбрасывали причудливые блики на песчаное дно. Его завораживали кроткие движения ярко-оранжевых рыб гарибальди, которые вели себя забавно и пугливо. Старшие дайверы называли их «Красными рубашками» или просто Джузеппе, но Джин не понимал почему, а когда спрашивал, те лишь усмехались. Джинджер никогда не сетовал на долгие и изнурительные тренировки на поверхности перед каждым погружением. Таков был порядок, и мальчик его соблюдал.
Подготовка к погружению — это сложный и комплексный процесс, без любви и уважения к которому нечего и думать о комфортном и безопасном плавании. Джин приезжал к берегу ранним утром и уезжал поздним вечером, если не намечались прогулки с друзьями. На берегу он общался с опытными дайверами, перенимал у них разные трюки и хитрости, да и просто наблюдал, запоминая, как делать нужно и как не нужно. Он научился понимать, где начинается его стихия и где она заканчивается. Он осознал, что после погружения попадал в другой мир, дикий и первобытный, живущий по своим законам, не прощающий ошибок. Этот таинственный край, который человечество никогда не изучит полностью, мог дать ответы на давние загадки, а мог отнять все без остатка.
В заливе Джин научился предчувствовать и распознавать опасность. Сначала такую пустяковую, на первый взгляд, как медузы и ламинарии. А потом и более серьезную угрозу в виде скатов и акул. Он учился рассчитывать свои силы и вовремя заканчивать погружение, чтобы не пострадать самому и не огорчить своих наставников. С ним погружались многие тренеры, а затем и просто опытные любители дайвинга. Главным правилом для юного Джина было — не погружаться в одиночку. Рядом всегда должен быть партнер, по крайней мере до тех пор, пока малыш Джинджер не сумеет самостоятельно донести баллон до воды.
Загорелые широкоплечие мужчины с сетками белых морщин на лицах добродушно посмеивались, что если крошка Джинни сумеет в один присест дотащить все оборудование до кромки накатывающей на берег волны, то его мигом запишут в недавно основанную «Профессиональную ассоциацию инструкторов по дайвингу», чего, конечно же, не случилось.
Джин находил особое наслаждение в подготовках перед погружениями и в приготовлениях после всплытия. Он ощущал в этом некий ритуал, который успокаивал эмоции и приводил мысли в порядок. Джину нравилось проверять экипировку, наполнять баллоны, закреплять грузила и подгонять маску. Он помогал новичкам, гордясь своим опытом и навыками, но никогда не показывал этого внешне. Старшие дайверы научили его тому, что лучше быть крутым, а не казаться. И Джин отлично овладел этим навыком. У него был крутой мотоцикл, крутые дайверские навыки и крутая бабушка, которая относилась к нему не как к несмышленому мальчишке, но как к мужчине. Джин был крутым, но никогда не выпячивал свою крутость напоказ.
Только от луковых колечек в излюбленной закусочной у него нещадно воротило кишки. Один раз ему даже пришлось спешно отступать в туалет, что было очень не круто. Тогда-то он и решил отказаться от колечек в пользу картошки фри, отшучиваясь тем, что так для нее остается больше места.
Когда Джин поднабрался опыта в погружениях, его стали брать в Каньон. Каньон Монтерей был настоящим царством чудес. Там водились рыбы покрупнее, иногда даже видели китов, приплывавших за крилем. Но самым таинственным и завораживающим местом в Каньоне был Лес. Настоящий лес под водой. С отвесного обрыва в глубину уходили холодные темные воды, а оттуда, из бездны, к поверхности тянулись длинные шлейфы ламинарий. Некоторые из них достигали в длину тридцати метров и казались просто бесконечными. В этом водорослевом лесу сформировалась неповторимая экосистема. Сотни видов рыб, большинство из которых Джинджер видел лишь единожды, шныряли тут и там, захваченные круговоротом этой странной, стремительной и опасной жизни.
Джин завороженно наблюдал за причудливым подводным миром, но никогда не пытался забрать что-нибудь с собой на поверхность. Ни ракушки, ни камешка. Таким было одно из главных правил настоящих крутых дайверов — будь почтителен. Не оставляй ничего после себя, не тревожь морских жителей и ничего не забирай с собой. Пусть туристы тащат домой всякие безделицы, но истинный дайвер, который ныряет по велению сердца, оставляет все на своих местах, а на поверхность поднимает лишь эмоции и впечатления. Друзья часто просили Джина принести со дна какую-нибудь ракушку или коралл, но он каждый раз пренебрежительно отвечал, что если они хотят сувенира, то могут купить его в одном из магазинов для туристов, расположенных вдоль береговой линии Пасифик-Гроува.
Друзья мирились с подобной заносчивостью Джина. Хоть он и был приезжим, но, в отличие от местных ребят, умел нырять, а значит, имел право называть Пасифик-Гроув своим домом. Впрочем, никто из детей и не делил людей на своих и чужих. Конечно, тут обитали радикально настроенные личности, но они не особенно распространялись о своих убеждениях в городе, который жил за счет туризма. Ведь нет худшего наказания, чем стать изгоем среди соседей, от которых зависишь. Общество, как система, неплохо само себя регулировало, это Джин понял, изучив жизнь подводного леса в каньоне залива Монтерей. Но порой обществу требовались люди, которые могли помочь сохранить и поддержать баланс. Крутые мужчины и женщины, которые ценили закон и порядок, уважали гармонию и оберегали ее любой ценой.
Джин допил пиво, отодвинул от себя стакан и глубоко вздохнул. Он слишком глубоко погрузился в воспоминания, и сердце стиснули ободы ностальгии. Детектив не любил это чувство, навевающее грустные мысли о том, что дальше будет лишь хуже, а лучшие моменты давно минули. Это упадническое, пораженческое настроение Джин всегда пытался гнать прочь. Но заросли водорослей, узкие кроны которых отбрасывали пятнистые тени на рифы непередаваемых оттенков и форм, все еще маячили перед глазами. И эти образы были прекрасны почти до слез.
Джин как-то по-собачьи тряхнул головой, прогоняя наваждение, и взглянул на Монти. Старик блаженно улыбался. Кажется, он даже не дышал, пока слушал рассказ детектива. Проморгавшись, Джин решился наконец сменить тему и спросить у Монти что-то о своем нынешнем положении. Выбить из старика хоть крупицу объяснений.
Но за мгновение до того, как детектив разомкнул губы, бармен вскинул голову и потянул длинным крючковатым носом.
– Кажется, на кухне что-то горит, – с напускной тревогой прервал он попытку Джина.
– Я ничего не чувствую, – прищурился Джин, но Монти поднял ладонь в предостерегающем жесте.
– Нет-нет, там определенно что-то сгорело. Мне надо проверить, а ты пока можешь пообщаться с местными.
– Но я – снова начал Джин и осекся, наблюдая за приближавшейся к его лицу сухой ладонью старика.
Она казалась не просто конечностью, но повелительной дланью. Так императоры древних империй пресекали ропот толпы и подавляли волю непокорных народов.
Монти не сделал ничего особенного, но спорить с ним тут же перехотелось.
– Возьми эту бутыль, – мягко сказал бармен, протягивая темный сосуд, из которой совсем недавно наливал мрачному типу в шляпе. – Возьми ее и стакан. Можешь не глотать это островное пойло, но оно поможет разговорить Джеда. А если заартачится, скажи, что я тебя послал.
– Ладно
– Ступай, напарник, а у меня тут дела, – закончил Монти и отправился на кухню.
Джин еще немного посидел, а потом взглянул на притаившегося агента, который упорно делал вид, что занят изучением бесчисленных бутылок на стене за стойкой.
— Ты ведь федерал, да?
— Ага, — мигом отозвался тот.
— Откуда?
— Из Бюро Контроля. Но это секретная информация.
— Ну еще бы, — вздохнул Джин, поднялся с табурета, размял ноги и направился в угол, где сидел суровый дед по имени Джед.
