Нэд Николсон Последнее приключение странника

Глава 1. Космическая пробка, принципы стабилизации и реклама из ниоткуда

В иссиня-пурпурной глубине космического вакуума, среди горящих огоньков ближайших планет и мерцающих точек далеких звезд застыла нить разноцветных искр. Транспортная пробка длиной в парсек. Бесчисленное количество космических судов всех форм и размеров сгрудились друг за другом на широких полосах высокоскоростного инфракрасного шоссе.

Все двенадцать полос, ведущие к центральным мирам этой звездной системы, были заполнены легкими спортивными яхтами, грузовиками сверхдальнего следования, похожими на колоссальные поезда, маневренными пикапами служб доставки, такси разных классов комфортабельности, автобусами, несущими работяг от пояса астероидов на границе системы, туристические минивэны и множество других космических судов. Встречались даже звездолеты, способные преодолевать умопомрачительные расстояния между населенными звездными системами. В одном из таких звездолетов сидел я.

Эта сезонная пробка образовалась тут три цикла назад. Это, вроде бы, уже почти два дня по терранскому исчислению. Я посмотрел все фильмы, которые предусмотрительно скачал на планшет, в ноль разрядил портативную игровую приставку, безуспешно перерыл дорожную сумку в поисках зарядного кабеля, но так его и не нашел. Музыкальный плейлист с картриджа играл уже по шестому кругу, давно превратившись в фоновый шум.

До зоны покрытия сети еще далеко, а потому не было возможности воспользоваться даже квантовым гектографом, чтобы скачать хотя бы комикс или короткий сборник рассказов. На загрузку контента большего объема в космосе можно не рассчитывать. Любой массивный цифровой продукт, вроде фильма, игры или музыкального трека, стоило заранее записывать на носитель. Я знал, что могу встрять в очередную сезонную пробку, которые собирались в таких местах в преддверии галактических праздников, но подготовиться к этому плену не успел. В такие моменты отчаянного безделья я начинал печатать.

Я открывал заметки в коммуникаторе и набивал тексты подушечками пальцев. Это незамысловатое действо отлично развлекало. А мягкий дробный звук от соприкосновения кончиков пальцев с экраном ощутимо успокаивал. Иногда я записывал особо занимательные обстоятельства своих приключений. Порой в заметки проникали интересные мысли. Иногда я просто описывал все, что происходило вокруг. Прямо сейчас я этим и занимался. Я заперт в салоне своего ангравикара без возможности добраться до хоть какого-нибудь островка цивилизации.

Изредка над шоссе проплывали торговые автоматы со средствами первой необходимости, где можно приобрести химозные напитки, саморазогревающиеся коробочки с дрянной едой и сомнительные таблетки от головной боли.

Еще реже над пробкой пролетали мобильные санузлы — белые кубы с вяло свисающими шлюзовыми шлангами, которые способны присоединиться к любому космическому транспорту. По этим шлангам, как по пищеводам, водители и пассажиры могут проникнуть в мобильные санузлы, чтобы справить нужду, умыться или даже принять холодный душ из рециркулированной жидкости. Желающих воспользоваться такой роскошью было чересчур много, а мобильных санузлов на это шоссе направили слишком мало. Модули не справлялись с нагрузкой, постоянно где-то застревали и выходили из строя. Благо мне посчастливилось воспользоваться услугами санузла с десяток часов назад, и пока что я чувствовал себя неплохо.

Я посмотрел на свое отражение в зеркале заднего вида, а потом сфокусировался на отражении заднего сиденья. Там был расстелен спальный мешок, а внизу, на ковриках, образовались кучки из пачек от чипи, оберток от батончиков халвы и скользких от масла пакетов из-под вяленых крюнцев. Я пошарил за своим сиденьем в поисках нетронутого пакетика этих вкуснейших корнеплодов, удивительно похожих на говядину, но не обнаружил ни одного. Надо бы поглядывать за торговыми автоматами, проплывающими над пробкой, чтобы запастись еще снеками. Кто знает, насколько затянется столпотворение.

Я должен был давно уже привыкнуть к таким вот сезонным пробкам, парализующим движение космических шоссе в обитаемых звездных системах. Они образовывались всегда и всегда будут. Но я ни к чему не привыкаю. Для меня все будто происходит впервые. И радости, и разочарования. Такова особенность моего разума. Не знаю, что это — наивность или глупость. Я остро реагирую на события, с которыми сталкивался уже множество раз. Каждый раз я наслаждаюсь любимым треком по радио, будто слышу его впервые, и сокрушаюсь, когда обнаруживаю, что ногти на ногах опять чересчур отросли и пришла пора их стричь. Снова и снова я испытываю одни и те же эмоции будто впервые. И никогда ни к чему не привыкаю.

Эти сезонные пробки словно мрачные предвестники галактических празднеств. Какая-то изощренная традиция, зловещий ритуал — пострадать в пробке перед приездом в тихую обитель, где предстоит провести несколько блаженных дней отдыха.

Я помнил новогодние каникулы из далекого детства, когда родители загружали машину всякими нужными вещами и продуктами, а потом отец вез нас на дачу по заснеженной трассе. Путь был не дальний, по космическим меркам и вовсе смехотворный, но в дороге мы прозябали часами. Застревали в пробках тут и там, на отрезках вдоль городов и среди глухих лесов. Машин было так много, что двигались мы раздражающе плотно и мучительно медленно. А потом, наконец, съезжали с удушливой грязной трассы, петляли между сонными деревеньками и заезжали на парковку перед родным, но сумрачным и холодным домом. Его только предстояло отопить, снова обжить и украсить к Новому году. «Холодный дом» Вот бы у меня была сейчас эта книга, такая массивная, увлекательная. И почему я не вспомнил о Диккенсе, когда отправлялся в очередное путешествие?

В отличие от трасс на старой Терре, здесь, в пустоте космоса, можно было бы вылететь за пределы инфракрасных полос, подняться над плоскостью эклиптики и рвануть туда, куда нужно, пренебрегая всеми правилами космического движения. Космос велик, и места тут хватит на всех, к чему же создавать эти пробки? Таковы правила. Движение вне специальных полос, невидимых и неосязаемых, грозило пожизненным лишением лицензии на космические перелеты. В этом плане законодательства разных миров были единодушны.

В каждой звездной системе и даже в некоторых секторах мертвого космоса за порядком следили высокотехнологичные сенсорные башни Космической Службы Безопасности. Злостно нарушив правила, в ближайшем порту орбитальной станции или даже на посадочной платформе космического кафе горе-водитель получал уведомление о лишении водительской лицензии. Восстановить ее было практически невозможно, а потому все участники затора покорно ожидали возобновления движения. Впереди, кажется, случилось нечто серьезное, какая-то авария. Иначе бы мы все же двигались, медленно, с небольшими интервалами.

Как я вообще оказался в этой звездной системе? И как она называется? Вроде бы я сейчас где-то в созвездии Тельца. Транспорты вокруг излучали слишком много света, чтобы четко разглядеть звезды из кабины моего ангравика, но, кажется, я различил Гиады. Сдается мне, это система Кадат-Шесть. Или Семь. Здесь я оказался случайно, возвращаясь из очередного захватывающего приключения. Это был не отпуск и не праздный полет в никуда. Это моя работа.

Я основатель и единственный сотрудник Стабилизационной мастерской, расположенной на одном из бесчисленных ярусов Межпространственного Вокзала. Полагаю, вы знаете об этом месте, спрятанном вне пространства-времени, раз уж читаете эти строки. А может, вы обнаружили этот коммуникатор одиноко дрейфующим посреди космической бездны и сейчас читаете оборванные хроники пропавшего без вести. А может быть, даже мертвеца. Хотя, полагаю, я все же выживу в пробке и расскажу вам эту историю лично.

Так вот, моя мастерская стабилизирует психологизмы — эмоции, мечты и воспоминания. Я создаю из этих иллюзорных человеческих эманаций материальные объекты. Для того, кому эти вещицы не предназначены, они покажутся простыми безделушками, но моим клиентам такие вещицы помогают обрести уверенность и душевный покой. Люди обращаются ко мне за помощью, рассказывают свои истории и просят воссоздать для них нечто важное и ценное, превратить эфемерную концепцию в физический предмет — в макгаффин. Я создаю очень личные, сокровенные предметы, призванные укрепить хрупкие конструкции душ, изъеденных проказами судьбы. Я создаю крохотные островки спокойствия, придающие сил своим владельцам. В каждом таком путешествии я теряю частицу себя. Но взамен получаю нечто большее. Крупицу истинного бессмертия. И я считаю, что оно того стоит.

Порой случаются по-настоящему сложные заказы. Например, один старик хотел вновь почувствовать аромат, который вдыхал лишь единожды в глубоком детстве, но даже отдаленно не мог вспомнить, где обитал этот запах и что его источало. Я берусь даже за такие, казалось бы, невозможные заказы. Я нашел тот самый запах, заключил его в пузырек и отвез заказчику. С того момента прошло много лет, но старик до сих пор носит крохотную склянку в кармане жилета и изредка вдыхает тончайший аромат, пропитавший пробку. Тот запах, который старик называл «Люкарной», напоминает ему о давно утраченном доме и помогает не забывать, кто он и зачем живет. Он владеет крутым баром за холмами, которые не преодолеть ни одному смертному, и помогает храбрым законникам принять их судьбу. Но это совсем другая история. Однажды я расскажу вам ее целиком.

Вот в этом и заключается работа моей стабилизационной мастерской. С каждым возвращением в мастерскую я приношу с собой очередной элемент разгадки непостижимой Вселенной. Я включаю стабилизационное оборудование, загружаю в него требуемые для создания макгаффина компоненты, а сам погружаюсь в глубины сознания и добавляю новообретенный элемент к грандиозной картине бытия, которое начинаю понимать все лучше. Вполне возможно, к концу этой истории вы тоже испытаете откровение. Узнаете, как работают механизмы, вращающие космос.

Я постоянно нахожусь в пути и почти не бываю дома. Мой дом — это сам путь. Мотели на орбитальных станциях, рокочущие бездны пространства и времени, дикие планеты, истории чужих жизней и кабина этого удивительного ангравикара, на котором я избороздил множество галактик и даже сумрачные лакуны между Вселенными.

Я отвлекся от экрана коммуникатора и захрустел уставшими от долгого печатания пальцами. Мама бы точно наругала меня за это, если бы услышала. Но она сейчас занята в другой мастерской на противоположном краю бытия. Мои родители тоже создают макгаффины, но немного другие. Они мастерят винтажные талисманы, работающие в качестве катализаторов. Эти талисманы усиливают магию одного из самых древних и великих праздников. Они создают елочные игрушки, призванные укреплять семейные узы, воплощать светлые мечты и отгонять кошмары.

Я посмотрел вперед, на корму грузовика. Дальнобой, стоящий в пробке передо мной, вез на платформе циклопический оранжевый контейнер. На принтах, покрывавших его заднюю стенку, ничего было не разобрать. Слова оказались не отсюда. Откуда-то издалека. Можно было бы перевести символы через систему дополненной реальности в лобовом стекле ангравика, но мне не хотелось сажать заряд сверх меры. Вдруг я заметил знакомые буквы. И сразу же потерял их. Я прищурился и начал пристально водить взглядом по стенке грузового контейнера. На ней не было ничего, хотя бы отдаленно напоминавшего мой родной язык. Неужели показалось? Мне точно нужен отдых, хотя бы пару дней. Хотя бы денек. А потом приступлю к работе — что-то про медальку, давно потерянную, но очень ценную.

Наконец я снова обнаружил родные буквы. Надпись оказалась не на стенке грузового контейнера, а на лобовом стекле моего ангравика. Это была какая-то бумажка, случайно принесенная из глубин космоса. Небольшая, размером с тетрадный лист, она прилипла к стеклу и никак не желала отправляться дальше, в бесконечный дрейф. Я хотел было сдуть ее очистительной струей, но любопытство оказалось сильнее. Я наклонился вперед, перегнувшись через руль, почти уткнувшись лбом в стекло, но слова расплывались, струясь, будто не желали, чтобы я читал их таким пренебрежительным образом. Бумажка была покрыта чем-то жидким, будто росинкой. Я случайно надавил на руль, и по пробке раскатился протяжный гудок. Не звуковой, но ультрачастотный, принимаемый другими транспортами.

Я откинулся обратно на сидение, испытывая раздражение и стыд. Я совсем не хотел гудеть, но полагаю, что мои соседи по пробке с пониманием отнеслись к такому проявлению беспомощного гнева. Мне всерьез захотелось изучить эту странную бумажку. Я перегнулся через рычаги, торчавшие между сидений, и нажал нужную клавишу на пассажирской двери. Плоскость по ту сторону стекла затянулась эластичной мембраной. Я опустил пассажирское окно и вытянул наружу руку. Мембрана подалась, обволокнув пальцы с ладонью словно перчаткой. Я сразу же ощутил жгучий холод снаружи. Мембраны надолго не хватит, нужно поспешить. Обычно она держалась не дольше полминуты и предназначалась лишь для того, чтобы получать заказ у окна выдачи в космических закусочных. Технология не то чтобы необходимая, но полезная, если опасаешься поцарапать корпус любимого транспорта жестким шлюзовым рукавом.

Я весь напрягся, вытянулся, еще дальше протолкнул руку из салона и забарабанил пальцами по внешней стороне лобового стекла, пытаясь подцепить бумажку. Пальцы мои погрузились в какую-то вязкую субстанцию, дрожащую как желе. Мембрана сменила цвет, сигнализируя о том, что срок ее действия подходит к концу. Я заторопился, приноровился и ухватил комок едва различимого вещества. Активировал шлюзовой люк в двери и опустил туда находку снаружи. Выдернул руку из мембраны, та со струнным звоном задребезжала и исчезла, но после того, как я снова поднял окно. Индикатор над лючком в нижней части пассажирской двери мерцал, напоминая о содержимом в контейнере. Я открыл его и достал переливчатый сгусток, похожий на мыльный пузырь. Я протянул руку, чтобы вынуть из пузыря бумажку, но тот вытянул в мою сторону два усика. Они затряслись, а потом напряглись, угрожающе и в то же время безобидно. Они были крохотными, как зубочистки, но могли содержать нейротоксин, или другую смертельно опасную дрянь. Я действовал осторожно и вскоре сумел забрать у существа поклажу. Внутри него оказался китчевый рекламный флаер.

И ради этого я лез наружу? Признаться, я был несколько разочарован, но в то же время заинтересован. Почему буквы на бумажке были мне понятны? Почему я не мог прочесть их через стекло? Какова вообще была вероятность, что этот клочок прибьет именно к моему транспорту? Откуда они узнали, что я обожаю яблочные пироги? Что это за штука такая, медленно ползающая по пассажирскому сидению, шевеля прозрачной бахромой и пачкающая слизью обивку? Кто-то намеренно оставил этот флаер здесь. Я был почти уверен. Годы работы в стабилизационной мастерской научили меня доверять интуиции. С флаером было что-то не так. Я это чувствовал. Вот бы сейчас изучить этот клочок бумаги. Как жаль, что все оборудование у меня в мастерской. Ради таких вот срочных полевых исследований можно было даже задуматься над приобретением транспорта побольше. Но я мигом отбросил эту мысль. Этот ангравик я не променяю ни на что. Это было бы предательством. На такое я бы никогда не пошел.

Я покрутил в руках влажный флаер, разглядывая его и так и этак. Теперь он казался вполне обычной, заурядной рекламной листовкой, окончательно лишившись шарма таинственности. Просто бумажка, случайно принесенная сюда в утробе какой-то космической медузы, а я нафантазировал себе разного, сильно утомившись. Может, стоило перебраться назад и немного вздремнуть? Пробка, кажется, сдвинется еще не скоро. Ох уж эти праздники. Вечно от них сплошные неудобства. А новогодние праздники — самые мучительные. Они парализуют все, от траффика до желания что-либо делать. Работать не хотелось, сидеть тут в пробке — тоже. Хотелось наконец пройтись, размять спину, прилечь в нормальную кровать. И отведать пирога. Изумительного яблочного пирога.

Я снова уставился на флаер. Тупо глядел на изображение классического пирога, такого простого, заурядного, с сеточкой из теста, покрывающей темную начинку. Блестящую, почти черную, как космическая ночь, манящую, шепчущую, глядящую мириадами бликов прямо в душу. Я вновь и вновь слышал в голове рекламный слоган. Он будто бы отпечатался у меня на подкорке. Я отложил флаер, медленно, осторожно, будто тот был по-настоящему опасен. Волосы на затылке и руках встали дыбом, словно я оказался заперт в салоне ангравика один на один с неведомой тварью. Так оно и было. Этот сгусток не должен был здесь находиться. Он аномалия, предвестник страшных перемен. Я знал это, но не мог вспомнить, откуда.

Это какой-то инопланетный артефакт или клочок древнейшего проклятия? Или и то и другое? Что делать в случае столкновения с инопланетным проклятием? Об этом не сказано ни в одной брошюре для космических путешественников. Эта штука, несомненно, была опасна, но чем? Может быть, мне подскажут там, куда заманивает этот флаер? Там, где готовят изумительные яблочные пироги, лучшие во всех галактиках? Возможно.

Я попытался вытеснить из головы навязчивую мысль о пирогах, перебрался на заднее сиденье, подмял под себя спальный мешок и сунул локоть под крохотную неудобную подушку. Кое-как устроившись, я медленно и глубоко задышал, избавляясь от наваждения. Сгусток на переднем сиденье замер, немного сдулся и перестал переливаться. Неужели он живой? Неужто уснул? Жажда пирога не сведет меня с ума и уж точно не заставит вырваться из пробки, чтобы рвануть напрямик к этой пекарне. Нужно немного поспать и набраться сил. Если повезет, скоро я проснусь от ликующего гудка сзади, знаменующего, что поток наконец двинулся с места.

Глава 2. прерванный покой, пёс под капотом и межзвездный иней

Как и предполагал, я проснулся от ультразвукового гудка, раздавшегося откуда-то сзади. Ангравик принял сигнал и заполнил салон хриплыми звуками, похожими на синтезированный собачий лай. Я вздрогнул и открыл глаза. Во рту пересохло, хотелось пить. Я вылез из спального мешка, не помня, как забрался в него, и перебрался на водительское сиденье. В подстаканнике покоился остывший два дня назад кофе. Я брезгливо уставился на бумажный стакан, но все-таки протянул к нему руку, отчаянно надеясь, что донышко не промокло насквозь, и я не обольюсь холодным маслянистым кофе. Стаканчик выдержал. Выдержал и я. Страдальчески морщась, я прополоскал черной жижей горло и проглотил. Меня всего передернуло, но сонливость сорвало напрочь. Я похлопал обивку дверцы и включил зажигание. Погнали, братишка-пес!

Черный ангравик взревел и ринулся вперед, оставляя за собой неоновые полосы инверсионных следов. Он давно уже истосковался по скорости. Ему не терпелось посоревноваться в мощи и маневренности с остальными участниками движения, но я строго-настрого запретил ему буянить. Разрешил лишь немного пошалить. Ангравик надсадно загудел, отчего в салоне стало жарко. Чудесная технология, сокрытая под капотом моего звездолета, располагала безграничным потенциалом. Весь этот звездолет был необычным. Удивительным.

Однажды я уже рассказывал о его происхождении, одновременно неимоверно грустном и фантастически радостном. Никогда прежде я не испытывал такого сложного переплетения эмоций, как при первой встрече с этим ангравиком. Однажды у меня был пес, сильный, добрый, задиристый и неугомонный. И вроде бы даже умный, но скорее хитрый. Но собачий век короток. А жизнь полна опасностей. Для наших питомцев мы словно боги — для них мы почти не стареем, они же для нас скоротечны. Мы обретаем их щенками и отпускаем глубокими стариками. Они для нас — важный и ценный эпизод. А мы для них — вся жизнь. Целая Вселенная.

Я потерял своего верного друга в одном опасном, но судьбоносном для Вселенной приключении. Тогда я впервые услышал Небесные колокола. Они оглушали реальность, возвещая мой успех, и звоном уверяли, что Вселенная у меня в долгу. Вскоре она выплатила долг, вернула мне утраченного друга, но в иной форме. В теле этого грандиозного межзвездного болида. С тех пор мой братишка-пес всегда рядом. Теперь он может носиться быстрее света, сшибать луны с орбит и гавкать так громко, что слышно на световые годы вокруг. В его жилах течет нечто не поддающееся объяснению, какой-то кварк-глюонный бульон, что бы это ни значило. Его сердце стучит в унисон с той Вселенной, которая вернула должок.

Благодарный ангравик стал дерзко рыскать по инфракрасным полосам космического шоссе. Меня вдавило в противоперегрузочное кресло с такой силой, какой я никогда ранее не испытывал. Я боролся с тошнотой, беспамятством и сожалением о состоянии личного счета, с которого утекали финансы в уплату штрафов за превышение скорости. Но это того стоило. Я закрыл глаза и слился разумом с неудержимым черным монстром.

Я абсолютная сила. Я хаос во плоти. Я дрожу от предвкушения и немного боюсь. Мне страшно от того, какая бездна энергии сокрыта внутри моего тела, прочного, блестящего, совершенного. Кажется, предела и вовсе нет, я словно реликтовая частица, ничем не сдерживаемый, вечный и бесконечный. Я несусь навстречу космической бездне, которая кажется мне тесной. Еще быстрее, еще немного. И еще. Еще чуть-чуть, и я распорю стабилизатором континуум, рассеку широким носом мембрану бытия и устремлюсь в невозможность. Я – бездонный войд, я – бескрайняя туманность, я – звездный огонь, и я пылаю.

Я открыл глаза, мягко, но настойчиво разделяя разумы. Придя в себя, я положил ладонь на торпеду и успокоил друга. Ангравик замедлился и летел теперь вполне смирно, изредка сменяя полосы. Еще некоторое время я ощущал его задор, восторг и звериную мощь. Руки мои дрожали, а сердце колотилось как сумасшедшее.

Наконец я увидел вдалеке причину многодневного затора. Космический буксир, тащивший за собой ледяные астероиды к внутренним мирам, дрейфовал на боку неподалеку от шоссе. Вид у него был удручающий. Весь искореженный, изломанный, сочащийся струйками газов из пробитых систем. Энергетические тросы безвольной сетью колыхались в космическом течении. По всей видимости, буксир не справился с управлением или не рассчитал массу груза. Тросы порвались, и ледяные астероиды разметало по всему шоссе, вдребезги разнеся сотни судов.

Случилась не просто авария, но настоящая катастрофа. И чем масштабнее трагедия, тем медленнее движутся мимо нее очевидцы, притормаживая, чтобы разглядеть все в мельчайших подробностях. Мы жаждем созерцать катаклизмы. Кому-то достаточно поглядеть на буруны грозовых облаков, другим же требуется большего – кровавый спорт, смешная нарезка неудачных падений, жестокие фильмы и тому подобное. Людям не хватает адреналина, опасности и ужаса. Эти потребности заложены в нас на генетическом уровне. В наших уютных современных и безопасных мирах мы лишились многих страхов, но не позабыли их. Такова наша природа – голодать по кошмарам.

Астероиды, медленно вращаясь, поднимались над шоссе, как щербатые аэростаты, поблескивая темным индиго. Зрелище это заворожило меня. Лента трафика вдалеке потерялась в искрящемся жемчужном тумане. Широченный шлейф из ледяных кристаллов сыпался с астероидов на инфракрасное шоссе. Это было волшебно. В космосе будто пошел снег. Ангравик почуял морозную пелену и ринулся сквозь нее, как любил делать раньше, когда жил в мохнатом теле. Переливчатые градинки забарабанили по капоту, стеклу и стабилизаторам. Мы не притормозили, поравнявшись с эпицентром аварии, но лишь ускорились, оставляя это страшное происшествие позади.

Я наслаждался калейдоскопом космической метели и мечтал о горячем душе и вкусной еде. Братишка-пес тоже не отказался бы подзарядиться, а потому взял курс на ближайшую остановку – многофункциональный комплекс на обочине. Станция, скрепленная из нескольких железных астероидов, вмещала в себя заправочные доки, сервисы, кафе и закусочные, многоярусную парковочную платформу и даже парк аттракционов. Я проложил оптимальный маршрут к парковке, осадил скорость и поглядел на соседнее сиденье. Сдвинул брови, пытаясь что-то вспомнить. Неужели у меня был попутчик? Вроде бы нет. Ангравик почти никого не пускал в салон, кроме меня.

Я вез с собой что-то важное? Тоже нет, я бы воспользовался багажником. Что же я забыл? И вдруг меня осенило – пироги. Снова это навязчивое чувство, голод, но особенный, какой-то потусторонний, неутолимый, зовущий, требовательный. Я пошарил по сиденью ладонью, будто и правда надеялся, что флаер стал вдруг невидимым. Отстегнулся и посмотрел под сиденьем – пусто. Оглянулся назад, на горки мусора от снеков и смятый спальный мешок. Ничего похожего на флаер, который я отлепил вчера от лобового стекла. Как флаер сюда попал? Его кто-то принес. Что-то принесло. Нечто не отсюда, то чему здесь не место. Мне стало не по себе. Я попытался вспомнить, что было написано на той бумажке. Взгляд мой блуждал по лобовому стеклу и вдруг наткнулся на прямоугольный отпечаток, едва заметный, будто промасленный, на который не налип снег с ледяного астероида. Пекарня! А название? «Збруч»? «Здесь»? «Змерч»? Точно, «Зреч». Странное такое название, древнее, таинственное и ни капельки не зловещее.