Нэд Николсон Коп-стоп

Глава 7. Малая нужда, загадочные стежки и эмоциональная улика

Джин промочил горло новым пенным, откашлялся и наморщил лоб, припоминая, с чего бы начать свой рассказ. Какая-то странная эмоция начала нервировать его. Новое и необузданное ощущение. Незнакомое ранее чувство колоссальной ответственности. Не за посетителей бара, а за себя самого. Джин давно разорвал отношения с церковью, не ходил туда по воскресеньям, не упоминал бога всуе, чертыхался иногда и не следовал некоторым заповедям. Он лишь жил по чести и делал то, что мог, чтобы обезопасить мир вокруг. Поэтому он и стал полицейским.

На службе платили не очень, да и условия были паршивые. Но Джин придерживался верных убеждений и хотел, чтобы его родные, знакомые и те, кто не мог защитить себя сам, могли жить в безопасном мире. А еще, чтобы обуздать свою злость и направить ее в нужное русло. Джин привык к ответственности, как привыкает к ней любой разумный человек, владеющий огнестрельным оружием. Когда можешь лишить жизни с десяток человек в считанные секунды одним лишь движением пальца, невольно начинаешь осознавать ответственность за свои поступки. И бороться с коварным чувством могущества.

Сейчас же Джинджер ощущал немыслимую ответственность за собственное будущее. Почему-то не перестрелка на обочине, оборвавшая его жизнь, а именно этот момент казался наиболее важным. Джину предстояла долгая исповедь перед барменом, и для этого нужно было рассмотреть весь свой жизненный путь. Не просто окинуть ностальгическим взглядом, но вникнуть во все нюансы. От того, насколько складным и честным окажется рассказ, будет зависеть, на что Джин сможет рассчитывать дальше.

Он будто оказался перед чашей весов, наклон которых покажет, достоин ли он для чего-то большего или нет. Джин сделал еще глоток, но не от жажды, а для храбрости, и постарался вспомнить какое-нибудь значимое из самых ранних воспоминаний, с которого стоило бы начать рассказ длиной в тридцать лет с момента его рождения.

Стоило Джину ухватиться за одно яркое событие, как за спиной распахнулась входная дверь. Джин не обернулся, целиком погрузившись в глубины памяти. В зале прозвучали короткие приветствия, а затем у стойки справа показался высокий силуэт. Джин повернул голову и встретился взглядом с тощим мужчиной в ковбойской шляпе, серой от дорожной пыли, и таком же пыльном плаще. Почти синхронно они обменялись приветственными кивками.

— Ну как прошло? — поинтересовался Монти вместо приветствия. Он выглядел сдержанным, почти напряженным. Будто предчувствовал неладное.

— Паршиво, — отозвался незнакомец. — Плесни-ка чего покрепче.

— Сколько? — сухо спросил Монти, повернувшись спиной к мужчине, приподнялся на мысках и достал с верхней полки покрытую паутиной бутылку.

Джин решил, что Монти интересуется количеством, которое следовало налить, но бармен действовал плавно и непрерывно. Он вынул из-под стойки красивый хрустальный стакан с массивным дном и низкими стенками и наполнил до половины.

— Двести шестьдесят два стежка, — хрипло исторг незнакомец.

— Хреново, напарник, — то ли с сочувствием, то ли с укором произнес Монти.

— И еще восемьдесят под вопросом.

— Очень хреново.

— Сам знаю.

Незнакомец принял у Монти стакан и отправился к одному из двух кресел в дальнем углу зала, где было темно и безлюдно.

— Ужин? — поинтересовался вслед ему бармен.

— Не сегодня. — Отозвался мужчина, сняв на ходу шляпу, оголяя лысеющую макушку.

Джин ощутил вдруг, как разглаживается незримая граница его зоны комфорта, в которую незнакомец вторгся, приблизившись к барной стойке. Безотказно сработало чувство опасности, которое Джин воспитывал в себе с ранних лет. Этот человек в шляпе был опасен. Катастрофически опасен. Но не для Джина или кого-либо в баре, а вообще. В его движениях было что-то волчье. Джин вспомнил историю о могущественном и ужасном Фенрире, которую читал в школьной библиотеке, готовя доклад о скандинавской мифологии. А еще этот запах. Не дурной, но отталкивающий, будто наэлектризованный. А может, это все от пропыленной, давно не меняной одежды. Незнакомцу не помешал бы горячий душ и мягкая постель или хотя бы диван.

Хорошо, что у Монти есть комната-другая для таких вот уставших посетителей. Джин искоса глянул в ту сторону, куда удалился незнакомец. Мужчина опустился в бордовое кожаное кресло с массивными подлокотниками и нацепил шляпу на абажур лампы, стоявшей на крошечном столике рядом, отчего полутьма вокруг него сгустилась еще сильнее. Незнакомец сгорбился, вперил тяжелейший взгляд в янтарный напиток, да так и замер.

— Кто это? — поинтересовался Джин у бармена.

— Напарник. — просто ответил Монти.

Кажется, настроение у него испортилось окончательно, и он не пытался этого скрыть. Монти расстроился даже сильнее, чем когда впервые увидел Джина, и это немного уязвило детектива.

— А что за стежки?

— Сейчас это не важно, — отрезал Монти.

— Ладно, — протянул Джин. — Хочешь узнать, как я научился плавать?

— Отчего бы и нет? — ответил Монти, натянуто улыбнувшись.

Старик не прятал своих эмоций, часть которых отозвались в душе Джина безотчетной тревогой.

Детектив попытался распробовать это неприятное ощущение и отметил, что нечто похожее он ощутил еще тогда, когда Арс вышел из туалета. Тогда он решил, что то была лишь досада Монти от разрушения важного момента, который переживал Джин. Но теперь детектив чувствовал, что здесь замешано нечто иное. Что-то глубинное и неочевидное. Какой-то разлад на непостижимом уровне сознания. Будто первая улика на пустой доске доказательств, какие составляют киношные агенты ФБР. Сам Джин ни разу не создавал подобных аппликаций, но всегда очень хотел. Пусть пока что эта улика полежит в картотеке его разума, а потом он попытается раскрутить это дело.

Монти снова занял свое место у полок с крепленым и казался уже не таким хмурым, если судить по одной из разгладившихся на его лбу морщин. Улучшилось ли его настроение в предвкушении очередной истории, или он снова прочел мысли Джина и остался доволен его проницательностью. Детектив интуитивно учился пользоваться новыми инструментами восприятия реальности, и это было хорошо.

Глава 8. Странные побрякушки, прочные связи и мнемоническая фисташка

Тускло сверкнул браслет на запястье бармена. Джин попытался вспомнить, был ли этот аксессуар раньше. Вроде был. Бледно-золотой металл с переливчатыми прожилками, сложная, не поддающаяся логике витая гравировка, искусная работа. Детектив попытался оторвать взгляд от этого странного украшения, но не сумел. Попробовал снова, и наконец неясное влечение отпустило его. Он даже на миг испугался, что же заставило его так зациклиться. Было в этой вещице что-то, вызывающее манию. Этой блестящей штукой хотелось обладать. Зачем Монти носит ее? Это какой-то трофей или символ самоистязания?

Только сейчас Джин начал четко видеть бармена. То ли раньше ему было не до того, или старик каким-то образом скрывался. Значило ли это, что Джин прошел некое испытание и Монти позволил наконец себя рассмотреть? И это лишь добавило новых загадок, которые не решить обычными методами, к которым Джин приучал себя всю жизнь. Это одновременно пугало и казалось восхитительным. Наверное, как управлять новым спортивным авто с задним приводом, или что-то такое. Джин вдруг ощутил румянец стыда на щеках и опустил лицо. Как же мелко я мыслю, как какой-то деревенский простак, оказавшийся в светском обществе Нью-Йорка.

Сейчас Монти выглядел еще древнее, чем Джин отмечал ранее. Было в его образе что-то далекое, нездешнее. Детективу вспомнились музейные экскурсии в школьные годы. Там он видел древнегреческую статую, на которую был был похож бармен, застывший в тяжелых раздумьях по ту сторону барной стойки. Не на атлетически сложенных молодцов с гладко выбритыми торсами и курчавыми волосами, а на мыслителей, с залысинами над висками, орлиными носами и худыми, жилистыми телами. А может, на скандинавских богов, худых и высоких, закутанных в мантии из вороновых перьев. Их маленький Джин видел на гравюрах в энциклопедии Британники, которую мама однажды купила у коммивояжера.

Но это все ассоциации. Сам же Монти был намного старше этих образов, вытесанных из мрамора и ясеня тысячелетия назад. Джин не особо увлекался историей древнего мира и не знал народов, живших раньше греков. Даже история собственной страны казалась ему богатой и насыщенной, а потому он и вообразить себе не мог, насколько древние тайны скрывает Старый свет.

В юношестве Джин мечтал отправиться в Европу, поглядеть на ветхие замки, попить кислого эля и погулять по мощеным улицам старых городов. Тогда он представлял себе страны Старого света чем-то вроде штатов, между которыми можно ездить на авто, и очень удивился, когда бабушка рассказала ему о границах и даже об автомобилях в Англии, которые ездят не по той стороне дороги. Теперь Джину вряд ли удастся воплотить свою мечту. Сейчас ему предстоит исповедаться и проследовать на тот свет. Но почему детектив постоянно ощущал возраст бармена, будто прожитые им эпохи незримо кружились вокруг? Может, потому, что само это место было частью Монти? Отражением всего, что тот успел впитать за свою сверхъестественно долгую жизнь? Очередные загадки.

Бармен стоял неподвижно, словно идол, разодетый в пижонские клетчатые брюки и такой же жилет поверх идеально отутюженной рубашки с закатанными по локоть рукавами. Он как-то иронично наблюдал за попытками детектива систематизировать новую реальность. В его морщинах угадывалась позабавленность, но не надменная, а гордая, будто он наблюдал за первыми неловкими шагами годовалого сына.

Джин снова прочистил горло и начал рассказ, медленно погружаясь в теплые детские воспоминания. Наконец он прочувствовал эту таинственную магию повествования, восхитительное ощущение дрейфа в небытие, уносящее и рассказчика, и слушателей в далекое прошлое на потоках памяти. И помогал ему в этом Монти, излучая призрачное золотистое сияние, сплетенное из тончайших нитей ностальгии.

Каждое лето родители отправляли меня к бабушке на другой конец страны. Мне это не нравилось, но каждый раз, стоило увидеть ее старый викторианский особняк, как я ощущал себя по-настоящему счастливым. У бабушки, в Калифорнии, у меня были друзья. Много друзей. Некоторые из них были местными, другие же, как и я, приезжали погостить у своих стариков или в кемпинги, или снимали коттеджи на побережье. Последние были богачами и с нами почти не общались. Были среди них заносчивые мажоры, но то ребята постарше, и мы их не интересовали, разве что ради объектов для насмешки-другой.

Бабушка жила в южной части залива Монтерей. Не самое популярное место у туристов, но в удачный сезон местные неплохо зарабатывали на своем гостеприимстве. Открывались летние отели, детские лагеря, множество стоянок для кемперов, над которыми не переставая поднимался дым от передвижных коптилен. Повсюду располагались закусочные на колесах, устанавливались зонтики на верандах кафе, пустыри заполнялись ярмарками разной степени паршивости. Местный цирк обретал вторую жизнь, и оттуда постоянно пахло кукурузой, сладкой ватой и конским навозом.

Каждую ночь, засыпая в кровати под окном нараспашку, я пытался расплести сложный букет запахов, приносимый ветром с цирковой ярмарки. Звуки веселья путались и терялись в сосновых рощах, но запахи долетали до меня в полной мере. Пахло мутной водой от сосисок для хот-догов, почерневшим маслом из фритюрниц, прокисшим пивом, порохом от фейерверков, соленым попкорном и чем-то приторным, не помню уже, может быть, яблоками в карамели. А может, это был какой-то специальный запах, который распыляли там, чтобы стимулировать праздный аппетит посетителей.

Иногда ветер менял направление и гнал соленый воздух с длинных песчаных пляжей. Морем пахло всегда, но особенно приятным этот запах казался после заката. Может, потому что солнце переставало сушить водоросли, и ветер становился не таким йодистым. Когда я был совсем маленьким, мне нельзя было гулять допоздна, но в последующие летние каникулы это изменилось. Бабушка у меня была замечательная, и лет в тринадцать даже вручила ключ от сарая и подпустила к дедову мотоциклу, пылившемуся там.

Дед давно умер, и я почти не помнил его лица, а может, и вовсе не помнил, оживляя лишь его образ с фотографий. Помню, что он вернулся со Второй мировой, но после нее прожил недолго. Натерпелся там всякой жути, вот она его и подкосила. Наверное, почти как Арса. Бабушка рассказывала мне, как он иногда сажал меня трехлетнего к себе на колени и вещал что-то про высадку в Нормандии, про секретное задание, про какую-то нечисть.

А может, это и вовсе бабушкины воспоминания, которые она пересказывала, когда я достиг сознательного возраста. Она любила разглядывать фотографии деда с войны. Он привез оттуда несколько штук. Бабушка всем сердцем любила деда и всегда говорила, что я очень на него похож. Такой же красивый и храбрый. Такой же замечательный. Говорила, что меня ожидают великие дела и невероятные приключения. Кажется, она оказалась права, не так ли?

Монти неопределенно пожал плечами, и от этого движения бутылки на полках за его спиной загудели, как рой рассерженных пчел, требующих продолжения истории. С кухни запахло брискетом, возвращая Джина обратно в бурные воды воспоминаний. Он сделал большой глоток пенного из кружки и погрузился в грезы с головой.

Вечерами, когда я был еще слишком мал, чтобы гулять самостоятельно, мы сидели на кухне, пили рутбир, любимый напиток деда, который бабушка не очень-то жаловала, говорила, что у нее зубы от него сводит. Но она постоянно держала полдюжины бутылок в картонном боксе, то ли покупая их специально для меня, то ли правда верила, что дед вот-вот заявится на порог и попросит откупорить ему холодного рутбира. Сидели мы такими тихими прохладными вечерами, слушали гудение холодильника «Фриджидейр» и рассматривали снимки их молодости. Я очень четко запомнил фотографии деда с его сослуживцами. Они никогда не виделись после возвращения домой. Да, впрочем, немногие и вернулись.

То была страшная война, дед постоянно рассказывал об этом, хоть он и не застал ее самые мрачные годы. Я и сам до сих пор не понимаю, как Советы справились со всем этим. Я не помню рассказов деда, но помню, как сильно они меня пугали. А вот пересказы бабушки были не такими ужасающими, будто ей дед ничего особенного не говорил. Почему же он позволял себе говорить такое мне, совсем крохе? Была ли это какая-то нездоровая жестокость, привезенная им с войны, или же он считал правильным с малых лет внушить мне отвращение к кровопролитию? Зачем он вообще отправился туда, за океан, чтобы терпеть все эти ужасы? Изнывать от голода и холода, страдать от ранений, трястись от страха под свист снарядов и визг обезумевших сослуживцев, вжимаясь лицом в глинистую жижу на дне окопов?

— Это связь. Сложная штука. Этакая абсолютная форма справедливости и долга, — ответил Монти разом на все эти риторические вопросы.

— Что? — отвлекся Джин. — Я услышал тебя, но что это значит?

— Твой дед был сыном русских эмигрантов второй волны. Послереволюционных. В нем текла русская кровь, и он знал язык, не так ли? Может, помнишь, как он бурчал что-то непонятное себе под нос? Какие-то быр-фыр-выр? То был русский язык. На войну его тянула не книжная романтика, не глупая бравада, но чувство долга и связи.

— Ты знал моего деда? Но откуда?

— Не сейчас, напарник.

— Ладно.

Так вот, бабушка показывала мне фото деда и его сослуживцев, зачитывала имена, написанные карандашом на обратной стороне фотографий. Были там и пожелания, и грубые шутки, и много чего еще. Но в основном имена, места и даты. Особенно жутко было видеть здоровых высоких парней в чистой форме, улыбающихся в камеру, и знать, что они погибли там. Где-то в грязи, огне и грохоте. Разорванные и растерзанные. Жалкие останки человеческих тел. Точно, я вспомнил! Были на тех фото и странные каракули, как объясняла бабушка, написанные на кириллице. Мне они казались похожими на арабскую вязь.

А еще я запомнил одного солдата, он был сильно старше остальных. Дед рассказывал, что он частенько спасал его и остальных ребят от верной смерти, но делал это как-то странно, лихо, будто его вела сама судьба. Он словно был под защитой чего-то колоссального и непостижимого. И что вблизи него солдаты слышали какой-то гул, исходящий будто извне. Из-за пределов этого мира. На оборотах некоторых фотографий было несколько таких пожеланий деду, что-то про колокола.

— Да хранит тебя звон небесных колоколов. — кивнул Монти.

Джин замер, весь изнывая от изобилия загадок, распирающих голову, но лишь кивнул и продолжил:

– Но судьба его не уберегла. Он пропал без вести и, скорее всего, погиб. Не помню, как его звали, вроде бы Уайт. Глен Уайт, или типа того.

— Может, Вайд?

— Точно, — нахмурившись, поправился Джин. — Вайд. Вы были знакомы?

— Ага.

— Вы служили вместе? — предпринял очередную попытку Джин. — Вы тоже воевали?

— Нет, — снова дернул плечами бармен. — Не то чтобы. Не там.

Джин сощурился на Монти, пытаясь его прочесть. Но старик снова затаился. Он явно был в теме происходящего. Он знал деда, знал этого Вайда, он точно был там. А что, если он воевал против них? Нет, это абсурд. Но отвергать такую возможность не стоило. Джин сохранил эту мысль и добавил в свою мысленную картотеку улик.

Монти распогодился и слушал рассказ Джина с энтузиазмом. Он даже налил себе стакан воды. Джин отметил это и обрадовался, что старик все-таки имеет какие-то мирские потребности. Что он не призрак или галлюцинация.

— Монти, — с нажимом начал Джин, — а ты расскажешь мне об этом Вайде взамен на мой рассказ?

— Он бросил жребий.

— И что это значит?

— С него началось все это.

— Я тебя не понимаю, и меня это раздражает.

— Не злись, напарник, — поднял Монти руки в примирительном жесте. — Просто тут слишком много всего, чтобы так с ходу рассказать. После моего упоминания о мистере Вайде ты пытаешься убедить себя, что мне около семидесяти или типа того, я прав?

Джин оценил ложную тропинку, которую указал ему Монти, но следовать по ней не собирался.

— Типа того.

— А если я скажу, что мне в сто раз больше, ты поверишь?

— Нет.

— Вот и славно. Значит, ты не настолько безумен.

— Не настолько, чем кто?

— Ох уж эти детективы, — отмахнулся Монти, обратившись к подошедшему мужчине в красивом темно-синем кителе.

Джину показалось, что Монти чересчур резво принял заказ на четыре порции свиных ребер с бататом и луковыми кольцами, обрадовавшись такой удобной возможности увильнуть от ответа. На какое-то время. Джин был благодарен старику за компанию, ужин и пиво в это тяжелое время, но хотел бы получить еще и ответы. Хотя бы часть ответов на те вопросы, которые уже задал. Все здесь казалось слишком запутанным, и Джину было почти физически невыносимо блуждать в неведении. Это чувство словно зуд где-то на подкорке, который не утолит ничто, кроме ответов, какими бы безумными они ни оказались.

Монти наполнил четыре литровые кружки лагера, поставил Джину миску фисташек и пообещал, что вскоре вернется, чтобы услышать продолжение истории. Джин кивнул, подцепил пальцами один орешек, разделил скорлупу и отправил зеленое ядрышко в рот. Сложил половинки скорлупы на салфетку перед собой и попытался вспомнить, на чем прервал свой рассказ. Вроде бы на дедовом мотоцикле. Или на первой настоящей любви. Или на салюте в честь Дня независимости. Джин разжевал еще один орешек и вспомнил еще кое-что важное. То, ради чего он и затеял этот рассказ. Вкус фисташкового мороженого из кафе на пляже, где он учился нырять.

Глава 9. Калифорнийское лето, стальной конь и безобидная прослушка

Городок Пасифик-Гроув казался маленькому Джину настоящим захолустьем. Маленькой страной на самом краю мира. Место это было тихим, безопасным и опрятным, но тогда, в начале шестидесятых, когда Джинджеру не было и десяти лет, он не искал покоя и уединения. Мальчику было тяжко оставлять родной дом и друзей на Восточном побережье и ехать через всю страну к бабушке на летние каникулы. Но все изменилось, когда Джинджер немного повзрослел. Он жаждал лета и изнывал от предвкушения поездки в Калифорнию.

Путь туда казался ему целым приключением. Сначала до границы штата Джинджера везла на машине мама, потом он проезжал несколько сотен миль на грузовике с ее знакомым, который высаживал мальчика на автобусной станции, откуда Джин добирался до Калифорнии на огромных стальных автобусах «Грейхаунд» с несколькими пересадками. Там, на автовокзале, его встречала бабушка и забирала к себе домой.

На протяжении всего маршрута Джин звонил маме на работу через телефонные автоматы, чтобы та знала, где находится ее сын. Велико было искушение потратить монетки на сладости, а не на скучные звонки, чтобы послушать напряженный мамин голос, полный едва скрываемого волнения, но Джин знал, как эти короткие разговоры важны, и не пренебрегал ими. Он давным-давно научился ответственности, с того самого момента, как не стало отца.

Джин нахмурился, припоминая, с какого возраста ему понравилось проводить каникулы в Пасифик-Гроув, и решил, что лет с двенадцати. И совсем не потому, что ему сильно нравилась девочка с соседней улицы, с которой он гулял в компании летних друзей. А потому, что он впервые окунулся на глубину. Джин всегда ездил с бабушкой в супермаркет на старом пикапе, который старушка чересчур лихо водила. Бабушка Пруденс, для друзей — Пру, не любила есть одно и то же по несколько дней подряд, а потому не готовила впрок и частенько заезжала в местный супермаркет в центре города. В мясном отделе Пру всегда ждал бумажный сверток со свиной отбивной или говяжьим фаршем, туго обмотанный бечевкой.

Джин, конечно же, ездил с ней. Во-первых, нужно было помогать Пру с пакетами, а во-вторых, получить в награду за это рожок мороженого в итальянском кафе, где готовили вкуснейший джелато, что бы это ни означало. Джин обожал хрустящие рожки даже больше самого мороженого. А сильнее рожков он любил воздушные шоколадные палочки, которыми украшали это мороженое. Владелец кафе, вроде бы его звали мистером Риккардо, для клиентов — мистер Рикки, с неизменным «мистер», называл эти палочки просто «Кэдбери». Джин был в восторге от вкуса этих нежных, хрупких и едва сладких палочек, внешне похожих на рулетики сушеной корицы, которые бабушка покупала для пирогов. И ему, конечно же, по просьбе бабушки, подавали рожок с двумя такими кэдбери.

Джин не мог вспомнить, какой вкус он любил сильнее остальных — все они казались невероятно аппетитными. Вроде бы поначалу это был крем-брюле с карамелью, а потом он перешел на более взрослые вкусы, типа фисташкового, чтобы казаться старше и круче. А став взрослым, он перестал ездить в Калифорнию и есть мороженое вовсе, ведь нигде оно не было таким же вкусным, как в кафе «Синьоре Рикки» на Лайтхаус авеню.