Наталья Кичула Симон

— Но ты точно знаешь, что там. Внизу мир, такой, каким ты его узнал, — махнул он рукой, — а выше — Солнце, небо, звезды и всё то, что доступно взгляду и изучению. Представь, сейчас смог рассеется, и ты увидишь не дома и улицы родного города, а нечто иное, населённое людьми. Ты не будешь знать, ни времени, ни технологий, ничего. Ты просто будешь ты.

Симон повернулся лицом и спросил:

— Кто ты, Павел, стоящий посреди Ничего?

Забытое ощущение из детства охватило каждую клетку тела, когда я не мог что-то понять, то злился на каждого. Но это было только тело, и только мгновение. Взрослое сознание ровно и спокойно впитало этот вопрос.

— Мне всегда страшно у такого края, — спокойно сказал я, — у края такого вопроса. Я боюсь, что там ничего нет, и я один. Поэтому я и возвращаюсь к толпе.

Мои слова утонули в тумане. Мы молча простояли довольно долго. Солнце медленно ползло единственным ярким пятном среди этого Ничего. Под упрямством света и тепла туман стал рассеиваться. Кое-где уже проглядывалась голубизна небосвода, ниже — очертания больших и тёмных построек — пятнами сквозь пелену. Сверху-вниз — так работали неумолимые законы гравитации и всего известного физике. И в итоге остались лишь обрывки густых молочных лент, застрявшие между домов у самой земли. Было странно тратить столько времени на созерцание обычного явления. Но мы всё стояли и стояли.

— Жаль, что ты не был близок с математикой в этой жизни, — тихо сказал Симон, — ты быстрее б находил всё нужное. Но… — вдруг громче сказал он, — нам пора пить кофе!

И мы спустились в город.

***

Весь день Симон провёл со мной, перекраивая мой план-график по книгам. Он настойчиво предлагал то, что «восполнило бы пробелы точности моего восприятия и помогло при построении логических выводов». После непродолжительного спора, я сдался. И был очень удивлён такому сильному влиянию Симона.

Мы начали читать несколько книг одновременно. Сравнивая и обсуждая позиции авторов, особенности эпох. Симон настаивал на отслеживании первоосновы, той, которая послужила толчком, мотивом для рукописи, и намеренно задавал высокий темп нашему обсуждению. Было трудно. Я чувствовал себя первокурсником, случайно оказавшемся на чужом факультете. Но старался, хотя выбранные Симоном труды не были близки, ни моей профессии, ни душе. Через пару-тройку часов я понял, что моё сознание уже не моё, существует отдельно и неконтролируемо что-то творит. Я устал. Симон это заметил и расстроился.

— Не знаю, как тебя обучали в институте. И как ты обучаешь детей? — резко проговорил он, захлопывая одну из книг.

— Это странный вызов моему профессионализму. Метод, мягко говоря, неудобен — сложно держать столько новой информации в голове, параллельно доказывая и опровергая разные позиции. И вдобавок, ты ждёшь вывод — мгновенный и обоснованный. Ты всегда так работаешь?

— Примерно в таком темпе. Я уже привык. Моя работа предполагает постоянную аналитику.

Я задумался на секунду.

— Всего? Постоянно? И сейчас ты анализируешь? Может, даже меня?

— Твою пригодность, — с улыбкой сказал он и встал к шкафу.

Я был неприятно удивлён. Но не сильно обижен.

— Пригодность к чему?

Симон расставлял книги на места и обернулся.

— К дружбе со мной, — твёрдо сказал он.

— Я тебя об этом не просил, — быстро сказал я. Сейчас уже были очевидны и неудержимы все примитивные эмоции, которые зажглись от его слов — возмущение, уязвлённое самолюбие, гнев, гордость… И странное дело, я это понимал всё так же отдельно работающим сознанием, но управлять был не в силах. Происходило раздвоение.

— Не просил, Павел, — вздохнул он. — Но я могу рассмотреть эту возможность, если попросишь ты.

Он как будто специально усугублял мою нестабильность. Я сейчас забыл всё, что знал и помнил хорошего о себе, нашем знакомстве, времени вместе. Сейчас передо мной был не Симон, а вызов. Эмоции и сознание мгновенно собрались вместе и приняли самый заурядный облик.

— Немного нахальное заявление, — сказал я наконец. — Похоже, случайность нашего общения не имела ничего общего с дружбой. И меня до сих пор рассматривают как кандидата.

Он подошёл ко мне, не сводя внимательный синий взгляд.

— Павел, а как же твои ощущения в аэропорту? Ведь мы были друзьями уже тогда.

Это было неожиданное напоминание, которое озарило бурю эмоций. Но проиграло и оставило лишь неприятное смущение. Симон продолжал:

— А как же твои мысли и выводы всех этих дней, которые в разы продвинули тебя на фоне всех прожитых ленивых лет? — его голос становился металлическим, холодным.

— А как же все твои рассуждения и маленькие робкие попытки осознать смысл твоего нахождения среди людей? Ты, Павел, жил хорошо и правильно, но бесполезно! Отгораживался от толпы, не принимая никаких попыток стать хоть чем-то полезным! И столько лет потратил, выбирая упрямое невмешательство!

Он замолчал на мгновение и тише продолжил:

— Если сейчас ты произнесёшь всего одно слово, одну просьбу, то всё будет мгновенно исполнено. Скажи, ты хочешь обратно в свою жизнь нелюдимого историка? Или попробуешь стать мне другом и помощником в сложной и невероятной жизни?

Я был возмущён! Я даже не скажу, что слышал и понял всё сказанное — в голове крутились только то, что задевало меня и мои чувства. Снова и снова слова Симона вызывали поток злости, усиливая его. Как он мог анализировать меня, как вещь или понятие?! Какое право он имеет на такие вопросы и выводы?! Я смотрел на него и будто находился в театре. Снова, началось болезненное расщепление. Душа и сердце верили этому человеку неосознанно, сполна, а вот рассудок уверял, что сейчас будет антракт и волшебство представления вместе с этим актёром растают в сумраке дороги домой.

И я молчал, разрываемый пополам.

— Ты у края, Павел, — сказал тихо Симон, — и снова уходишь назад.

Он встал и направился к двери.

***

Когда я остался один, то мгновенно пережил весь ледяной ужас одиночества — острого, пронзающего насквозь, как зимний восточный ветер. Стало страшно. И ничто не могло заглушить этого состояния — ни чай, ни книги, ни солнце, внезапно и настойчиво осветившее последними лучами все комнаты странной квартиры. Согревал только гнев.

Следующий день был рабочим. И следующий, и следующий… Три дня я не видел Симона, три дня я не притрагивался к книгам — ни к своим, ни к выбранным им. Что это был за кошмар! Пустота и безрадостность шли в ногу с серостью и однообразием. Ноябрь на улице был ноябрём — безликим, мокрым, неприятным. И работа была похожа на этот ноябрь. Я избегал всех! Исключение составляли дети. Внимательнее и любопытнее приглядываясь к ним, я начинал замечать нечто большее. Мнения о каждом рассыпались, подобно их безобидным эмоциям. Все они теперь напоминали хрупкие судёнышки в огромном океане взрослых правил, законов и традиций. Их носили суровые волны — от материальных ценностей до общения с семьёй, такого разного и часто далёкого от христианских истин. И вдобавок, их трепал ветер своенравия, желаний и предчувствий. Ветер становления характера.

Боже! Как и меня! Получается, я сейчас стремился к себе подобным — неопытным подросткам, не имеющих достаточных знаний, навыков и сил, чтоб понять и принять этот мир. Но как же так?! Я уже прошёл те годы своей юности! Неужели теперь всегда винить прошлое, что не позволило быть свободным от быта, мнения семьи, их желаний? Но всё же разрешилось! Семья исчезла мгновенно, так же, как и моя юность… Институт? Да, похоже Симон тут был прав! Институт дал только основное, необходимое — бумажку, чтоб я мог открыть рот в присутствии работодателя… Но позвольте! Свои пробелы я восполнял самостоятельно, никому не мешал, никого ни о чем не просил.

Я по-прежнему был возмущён словами Симона, и его предложение всё ещё выглядело унизительно. Наверное, никто не мог быть мне другом. Или я не мог…

На четвёртый день я написал хозяину квартиры о желании съехать раньше срока. Тот ответил, чтобы я оставил ключи Симону. Это было неожиданным испытанием. Но я упрямо пошёл на это. В тот же вечер я собрал вещи, окинув взглядом своё недавнее счастье. Словно во сне мелькнули кадры. Как невероятно изменилась моя жизнь с переездом сюда! Как мгновенно наполнилась долгожданным смыслом! И в какой бесценной компании. Невозможно было поверить. Невозможно…

Я быстро вышел в коридор, безжалостно хлопнул выключатель; темнота попрощалась со мной звонкой тишиной и запахом книг… Я шагнул в тамбур.

В дверь квартиры Симона я постучал негромко, неуверенно. Странная решимость — забыть все эти дни и недели — была сродни опьянению. Он открыл. Ни одной эмоции, ни единого слова, только его глаза мерцали глубокой ночью Кашмира.

Протянул ключи, он молча их взял. Я сразу же развернулся и вышел. О чём думал? Как попал во двор? От кого бежал? Когда я поднимался в свой дом, где отсутствовал больше месяца, то чувствовал, что возвращаюсь из какой-то другой странной, быстротекущей и… невероятной жизни — вспомнилось мне. Сейчас я полнее осознавал, что пытаюсь наказать не мир, а себя. Я до сих пор не верил, что стоил такого невероятного совпадения, подарившего друга…

Моя дверь выглядела входом в фамильный склеп. Я открыл замок, и со звуком щелчка почувствовал себя мёртвым.

— А я тебе сюрприз устроила! — в квартире меня ждала Влада.

— Ты даже не представляешь какой, — спокойно ответил я.

Был ли я удивлён? Ощутил радость или гнев? Ничего подобного. Я бы предпочёл, чтобы сейчас не было ничего — ни Влады, ни квартиры, ни меня, ни сожалений. Но в её сюрпризе для меня был смысл. Она у самых дверей стала взахлёб рассказывать о поездке, попытках уладить жизнь друзей, помочь им, об их прохладном прощании, всеобъемлющей людской неблагодарности, несправедливости и так далее, далее. Я не слушал. Меня душила тоска. Сердце рвалось на части от осознания того, что я потерял какими-то часами ранее. То ли из-за эмоций, то ли перед страхом. И впервые в жизни я принял своё полное поражение. Безоговорочно.

***

В подъезд номер четыре, минуя самый тихий дворик, я заскочил благодаря соседям, возвращавшимся с позднего дежурства. Было около полуночи. Я потратил больше трёх часов на уговоры Влады о том, что у неё есть будущее — блестящее, увлекательное, но уже не в моей компании. Не в компании мало размышляющего идиота, который упускает всё на свете. Но её я отпустил, как бабочку, налюбовавшись всеми оттенками лёгких крыльев и полностью осознав, что не смогу взлететь так же. Пусть я буду червём, медленной глупой гусеницей, но впервые я чувствовал не разочарование от своей ошибки, а надежду.

Пока я поднимался по лестнице, то волновался и разговаривал сам с собой, спорил. В памяти то и дело возникал синий взгляд Симона. Я не знал, чем чревата дружба с ним, я просто понял, что обратно не хочу. И не важно, что там, в тумане. Главное, я буду не один.

Перед дверью тамбура я так разнервничался, что даже испугался. Но позвонил. Долго слушал тишину, долго звонил. Никогда не знал, что значит волноваться на свадьбе, не приходилось — ни на своей, ни на чужой — но, кажется, это было похоже. Ты решаешься на новый путь с другим человеком — и узнаешь его, как никто никогда ранее. А ещё, предстоит узнать и себя. Поэтому мне трудны другие люди, поэтому я боюсь их и бегу. Они могут показать мне всё, чем я владею. И чем нет.

Дверь не открывали. Я не расстроился, у меня было направление, и пусть цель пока не достигнута. Я с улыбкой развернулся к лестнице и натолкнулся на Симона.

Похоже он стоял какое-то время у перил и наблюдал моё «представление» у тамбура. Взгляд его блестел. Я быстро взял его за руку.

— Хочу быть твоим другом, — торжественно произнес я.

Он глубоко вздохнул и очень крепко обнял меня.

— Пошли, — сказал он, открывая тамбур. — Павел, Павел, и почему ты бежишь меня, — говорил он по дороге в свою квартиру, — почему не веришь в меня, — продолжал он, пока мы входили.

Я ликовал всей своей всполошенной душой. Словно только что принял крещение. Или прошёл испытание на верность. У меня не было ни одной мысли, ни единого желания, я просто шёл за голосом в сумрак нового мира.

Когда мы попали в квартиру, первое, что сделал Симон — отдал ключи.

— Хозяин квартиры не против, чтобы ты ещё пожил здесь, — тихо сказал он.

Тогда-то у меня и закралось подозрение, что Симон и есть этот самый хозяин, но я молча взял ключи и огляделся. Жилье Симона являлось зеркальным отражением квартиры напротив, только шкафов было меньше, и весь интерьер выглядел не таким «возрастным», но классическим и спокойным. Светлые стены в оправе деревянных плинтусов, ореховый пол, в тон дверям. В гостиной, куда он сразу меня завёл, была такая же мягкая мебель, шкафы, столики, тумбочки; не было телевизора и других, отвлекающих сознание достижений цивилизации. Всё в спокойных, сине-серых оттенках. Я сел в глубокое тёмное кресло. И вдруг вспомнил, сколько сейчас времени! В окно с немым укором смотрела ночь тысячью ярких звёзд и полной луной.

Симон вошёл в комнату с чаем и сушёными фруктами — нашей общей слабостью.

— Я, наверное, не задержусь у тебя, — начал извиняться я, вставая. — Прости, уже так поздно. Я совершенно забыл о времени.

Он жестом остановил меня.

— Когда побеждаешь — время летит незаметно. Посиди немного. Я не против. — И он сел в кресло рядом.

Наступила та самая неловкая минута, когда обоим всё ясно, но слов не подобрать. Я впервые был среди побеждённых и не мог поднять глаз.

— Не придумывай себе лишнего, — внезапно сказал Симон.

Я посмотрел на него. Каким спокойствием сверкал его синий взгляд! И я мгновенно отпустил всё, что случилось, забыл, как эти дни блуждал среди упрямства. Словно меня поймали, чтобы освободить.

— Я хочу заходить к тебе в гости по вечерам, — начал Симон, — можно? — добавил он немного юмора.

— Ты шутишь? Я сегодня прожил целую эпоху самопознания, и этому причиной был ты! И ты ещё спрашиваешь такое! Не беспокойся, я теперь знаю, как себя вести.

— Уверен? — спросил с сарказмом он.

— Почти, — выдохнул я. — Если ты и понимаешь всё, то для меня некоторые простые вещи оказываются целыми открытиями. Какая должна быть устремлённость и осознанность у человека, чтобы обладать собой, как ты! Наверное, только сейчас я смутно различаю в себе и ревность, и зависть, — вздохнул я.

— И это нормально, Павел. Я здесь, чтобы ты это пережил. Я помогу тебе. Но будет не так, как ты привык. Будет не просто. Это долгий процесс, и на первых этапах — трудный. Осваивать материал, проникая в сердце идей, в разные смыслы, примерять образы к своему сознанию, и прослеживать, насколько они близки тебе задача тяжёлая. С другой стороны, ты должен будешь вести обычную жизнь, внимательно и терпеливо следить за собой, своими словами и действиями. И тогда, при полном контроле изнутри и вовне, ты сможешь начать видеть связи и мотивы поведения и мыслей людей. И все последствия. Это главные истины, что поведут тебя дальше. Поведут нас вместе.

Я слушал, и щурился от осознания, что не упустил этого из-за глупого упрямства. Я гордился своим поступком. Я гордился собой.

— Как ты понял, что я вернусь? — спросил я.

— Мне достаточно было видеть твой взгляд, стыдящийся решений твоего ума.

Он помолчал.

— Ты ведь часто это делал, убегал. Но сейчас, со мной это было лишним. Жаль, что ты до сих пор не понял, почему поступаешь именно так.

— Как не понимаю, почему ты оказался со мной.

— Так или иначе, я был бы с тобой всегда. Мы должны вместе пройти часть своих путей, — странно произнёс Симон. И тут впервые я заметил нечто в его взгляде, похожее на беспокойство или тревогу. Он быстро отвёл глаза и подал мне чашку.

— Расскажи мне о профессоре, — решился я спросить. Мною давно владела мысль об этом человеке, который несомненно много значил для Симона.

— Я не буду о нём рассказывать. Очень скоро я познакомлю вас.

Посидев около часа, в половине третьего ночи я, наконец, открыл дверь своей квартиры. Здесь всё было также, как и несколько часов назад. Я не уходил навсегда, а просто был занят другим делом в другом месте.

***

Утром на работу пришлось отправиться в немного помятом и вчерашнем — вещи-то мои съехали. Хорошо, что уроков было немного. Дети необычно шумно и ярко выражали свои настроения — много спорили, шутили. Я заметил, что после своего победоносного поражения стал спокойнее реагировать на их выходки и показное поведение. Энергии, руководящей детством, всегда много, и она разнополярная, дикая, буйная. Если мне тяжело совладать с «колесом нрава», то, что говорить о бешеном потоке мыслей и слов учеников. Я решил постепенно менять формат нашего общения от положенной субординации к честности и уважению. И в награду получил ещё по два выезда с ними в каждом месяце. Но я не расстроился, я знал, что детям будет приятнее расшагивать по музеям, нежели весь день томиться в классе.

Вечера стали моим самым желанным временем суток.

— Я принёс тебе один волшебный напиток, — в привычный час ко мне входил Симон. — Если ты и дальше будешь уделять так мало времени сну, то заболеешь. Организму нужно восстанавливать баланс любой ценой, особенно после умственной нагрузки.

Он передал мне коробочку. Название чая было на немецком, состав — на латыни. Я немного знал латынь. В школе увлечения травами началось с гербариев и походов в ближайшие рощи, потом — в отдалённые, а потом уже и в лес. В общем, названия все были сплошь из наших широт. Я поставил коробочку на видное место.

— Как ты видишь наши беседы? — неожиданно услышал я и опешил. Наша размолвка по этому поводу была сейчас и обесценена! Симон уступал мне? Мне! Я не мог понять и поверить.

— Так же, — наконец выдавил я. — Так же, как раньше.

Симон улыбался.

— Своенравный Павел! Ты очень упрям! Почему не требуешь своего теперь?! Боишься снова проиграть?

— С тобой ощущаю себя магнитом — притягиваю противоположное желаемому. Раздвоение какое-то, — честно рассуждал я. — Это тяготеет больше к психологии. А я в ней не силён.

— Ты прав, что к психологии. Раньше, во времена Платона, Аристотеля, существовал высокий стиль бесед, объединяющий современные вычлененные дисциплины, как психология, история, этика, искусство речи, письма и прочее. Такое дробление не было нужно тем, кто развивал свои способности мышления до возможных пределов. Видеть человека, вести с ним беседу, задавать правильные вопросы, дискутировать, рождая новые мысли и находить общие с ним грани, попутно обнажая пропасти, разделяющие вас — вот, по-моему, единственно верная наука человеческого взаимодействия. Психология — лишь малая её часть, элемент, — добавил он, глядя на шкафы.

Мы сегодня обсуждали софизм, через те труды, которые мне удалось прочесть и понять ранее.

— Платон сложен гуманитариям. Люди аналитического склада видят в его диалогах сплошь геометрически правильные фигуры, сложенные в бесконечно прекрасный узор бесед, — говорил Симон.

— Ты опять.

— Конечно, Павел. А ты опять упрямишься. Это будет самый лучший пример. Ты поймёшь не сразу, но поверь, определённо почувствуешь результат.

На протяжении каждых вечеров я периодически отлучался делать кофе. В этот раз, когда я вернулся в гостиную, в комнате Симона не было. Но вот щёлкнула дверь, и он вошёл с большой коробкой в руках, доверху наполненной книгами.

— Отсюда ничего нельзя выносить, — сказал я.

— Но вносить-то можно, — ответил он. И стал доставать по очереди книги из коробки, ища пару ей в моих шкафах.

— Некоторые вещи недоступны или трудны для понимания, поэтому у каждой из них есть свой ключ, — говорил он.

Я молча пил кофе, наблюдая действие до конца. Когда Симон закончил, он подал мне первую пару книг и устроился в кресле напротив со своей чашкой.

Я посмотрел на книги.

— Ты с ума сошёл? Здесь восемь пар!

— Ты сам сказал, что хочешь по-прежнему. Учил древнегреческий?

— Не настолько, чтобы читать на нём! — я был в ужасе. — Тут с родным языком можно погрязнуть на годы, а с древним, ещё и мёртвым!

— Павел, прекрати! Ты же понимаешь для чего всё это.

— Для чистоты эксперимента, — вставил я угрюмо.

— Павел-Павел, ты в меня не веришь, — посмеивался мой друг.

«Мой друг» — как это странно звучало. Даже в мыслях. Я отложил книги.

— Сколько тебе лет? — я почувствовал общий настрой на личные темы.

— Мы — одногодки, — спокойно ответил он.

— У тебя есть семья? — настроился я закрыть пробелы в знании своего друга.

— У меня есть дочь.

Это было неожиданно.

— Грустная история с трогательным финалом, — продолжил сам рассказывать Симон, видя и моё смущение, и интерес. — Мы с её матерью были дружны с самого детства. Наши семьи жили рядом. Война в стране разлучила нас на время, и встретились мы уже в самой спелой юности. Результатом стала дочь. Мы обвенчались сразу, а вот оформить всё в положенном порядке нашей страны не успели. Помешали её болезнь и смерть.

— Где девочка сейчас?

— Дома, в Греции.

Получалось, Симон вырос там. И ко мне вплотную подкралась догадка, что он неспроста сегодня так охотно делится своей жизнью.

Он молча внимательно смотрел на меня с минуту.

— Чего испугался? — наконец, спросил он.

— Кажется, ты читаешь мои мысли, а меня это даже не заботит, — усмехнулся я. — Я подумал, что тебе надо бывать дома, с ней. И значит…

— И значит, я скоро уеду. Ты прав. Она хоть уже и большая, но оставлять её одну надолго не стоит. Особенно с бабушками — сплошная свобода для тела и тюрьма для ума.

Симон сейчас улыбался как-то по-особенному — мягко, по-отечески.

— Да и у профессора там много родственников. Он часто со мной туда ездит.

— А в этот раз? — с волнением спросил я.

Симон сверкнул синим, холодным взглядом.

— Тебе некогда будет скучать, мой друг.

— Кто же будет со мной по вечерам? — растерянно начал я. — А книги, квартира? И вообще, эта жизнь?

Симон залился смехом — заразительным, искренним.

— Как же ты быстро шагаешь от дружбы к привязанности, Павел, — сказал он сквозь смех. Но потом добавил чуть спокойнее:

— А может, ты не различаешь их? Остановись и подумай об этом.

Через полчаса я был в квартире один. Надолго ли я здесь? Надолго ли со мной Симон? Я последовал его совету, остановился на этом самом мгновении и понял, что очень счастлив.

***

Дни сменяли вечера. Моя жизнь неизбежно поделилась надвое — люди за пределами квартиры и Симон. Я внял его словам, и больше про отъезд мы не говорили. Я сосредоточился на своих возможностях в приобретении того, что он так старался вложить в меня. Мне стало интересно и самому на что я способен.

Первые недели были изматывающими. Я старался, и старался сильнее в отсутствии Симона. А после был рад замечать его яркий, синий блеск одобрения и гордости. Мной физически ощущалась необычная нагрузка на сознание, которая должна была способствовать его пробуждению ещё тогда, в далёкие студенческие годы. Я чувствовал, метод начинает работать. Это замечалось особенно вне дома. Я спокойнее воспринимал волнения толпы, её разные взгляды, но оставался на своём собственном месте. Я больше не жалел никого. Только сострадал в сложном пути. Мимо двигались массы людей, уже разоблачённые от моей горечи и неодобрения. Они сами выбирали свои дороги и шли туда, куда звали инстинкты, уровень сознания и возможностей. Среди них были те немногие, кто пытался думать и улавливать тихие созвучия жизней с течением времени и нравов. И эти немногие были понятны мне и особенно близки.

Я не хотел думать о будущем. Но оно настойчиво стучало разными вариантами. А я продолжал делать только то, что видел сейчас, сию минуту этого дня. Симон учил меня, что не стоит рассеивать сознание желаниями и просчётами грядущих событий. И что это врождённая и заманчивая черта разума каждого человека, которая не даёт идти дальше. Симон учил меня… Я был не против. Хотя мы и действительно были одногодками, он выглядел очень молодо. Уровень его осознанности и какого-то врождённого анализа были впечатляющи. Я восхищался и завидовал одновременно. Он смог правильно воспользоваться всем прожитым временем до. И успокаивал меня, заверяя, что это фантастическая реальность моих завтрашних дней.