Наталья Кичула Симон

Глава 1. Честность и всё с ней связанное

Я не люблю людей. Особенно в толпе. Они страдают, им причиняет боль страшное чудовище — общее мнение. Оно подстёгивает, заставляет двигаться, превращает в мутный океан, в котором волны и настроения причёсаны одним ветром. Чем свирепее ветер, тем податливее нрав океана. Всё бушует в одну, указанную сторону, сильнее и бессмысленней, и ищет препятствия только чтобы их уничтожить.

Океан толпы усиливает дикий ветер эпохи. И так эти двое — вечные слуги друг друга.

Посреди подобной стихии сложно выжить стоя, неподвижно. Если хочешь хоть малой толики «красивой» жизни, успеха в мечте или зависти —двигайся в общем ритме. Если сумел заметить и ухватить что-то на гребне новой волны — ты везунчик своего времени!

Я стою неподвижно среди толпы. И ещё жив, потому что безмерно сострадаю ей. Я растворён среди одинаково несчастливых людей, но ещё не потерян. Когда проносится очередная волна событий, я могу немного передохнуть, ветер ненадолго стихает, собираясь с силами. В такие мгновения я вижу, как большинство замирает в ужасе бездействия и отчаянии одиночества. Это ещё одни чудовища, подстерегающие несчастного по другую сторону потока. Избавиться от них невозможно, но всегда можно дождаться нового ветра и заполнить душную пустоту звуками, суетой, чужой жизнью…

Она шла рядом и нервно курила сигарету за сигаретой. А я снова жалел её. Жалел, когда на долю её семьи выпали несчастья, жалел, когда она растерянно искала опоры в каждом встречном, жалел и сейчас, когда всё наладилось, но не радовало. Посреди привычек прошлого невозможно наслаждаться жизнью. Тем более своей.

— Я так не могу! Я же не эгоистка! — начала она. — Я не думаю о себе! Как же они там? Что мне делать? Я не могу разорваться! О себе надо думать в последнюю очередь! Они же там совсем одни, без помощи и поддержки!

Было стыдно слышать такое. Особенно сейчас. Она на самом деле думала, что уехать от своих проблем, чтобы решать чужие — это альтруизм и доброта высшей концентрации.

— Я же не прошу тебя остаться со мной.

— Ты не просишь! — остановилась она, театрально взмахнув сигаретой, — Ты не просишь, но имеешь такой постный вид, что я чувствую себя монстром! Я же честно говорю, что ещё ничего не решила!

Она врала. Желание уехать от скучной жизни здесь со мной, было очевидно. Она давно приняла решение и уже проживала его в фантазиях, предвкушая свою незаменимую помощь тем, кто в ней не нуждался.

— Ты думаешь, они не справятся там без тебя? — предпринял я слабую попытку настроить разговор на искренность.

— Конечно нет! Я не раз летала в туда — знаю кучу полезного народа. И о жилье могу быстро договориться! — радостно затараторила она. — И ты не беспокойся! Я всё улажу и сразу вернусь.

Вопрос «зачем?» застрял в моем сознании, в груди больно тянуло. Но я лишь улыбнулся в ответ.

Суетливые объятия в аэропорту, короткие фразы, бездушный поцелуй — вот всё, чем закончились мои отношения с Владой. Я наблюдал, как она проходит регистрацию, провожал взглядом в толпе, улетающих её рейсом. И всё ещё стоял в коридоре, когда абсолютно все скрылись. Влада ни разу не обернулась.

***

Я не боялся одиночества. Мы с этим чудовищем были «на ты». Думаю, Влада и уехала, потому что не выдержала конкуренции. Её попытки вовлечь нас в чью-то судьбу — одной семьи или целой страны — оканчивались моим, тем самым, «постным» участием. Я видел всё под другим углом, без эмоций — будь то чей-то переезд или даже смерть. Не сопровождал «положено скорбным» взглядом процессию похорон её родителей, не спорил с каждым о политике и политиках, как и не стремился быть напоказ безразличным. В общем, не делал никаких попыток оседлать волну современности.

Не найдя выхода своей бурлящей, но безвекторной энергии со мной, Влада решила помогать друзьям преодолевать тяготы скучного существования и горячо агитировала за переезд в места более тёплые и приветливые. О некоторых, к слову, она знала немного, лишь то, что позволяли высоченные ограждения пятизвёздочных курортов. В этом был весь альтруизм Влады. Но на самом деле, она была добрая девочка. И часто эта энергия доброты перемахивала через край адекватности.

Отправным моментом её судьбоносных решений стал разговор о наших планах. Конечно, она надеялась присоединить меня к заманчивой лёгкости существования, а я… Я надеялся, что она сильнее и смелее. И зачем теперь вспоминать? Это всё-таки больно. Всегда и везде легче стоять вдвоём. Но всё, что я почерпнул из истории человечества, я ведь историк, — если ты начинаешь думать и анализировать, то обречён на одиночество.

Всё ещё стоя посреди аэропорта, посреди той самой толпы, я думал об этом. Мне не было жаль времени, мне было плохо от потери. Снова.

Суета вокруг монотонно гудела. Я нахмурился и развернулся к выходу. По дороге я уже не различал людей, до меня доносились приветствия, прощания и прочие эмоции. Раздражение подкатывало, как тошнота, хотелось поскорее вырваться отсюда. Выход был уже виден огромным стеклянным проёмом. Нас разделяла небольшая группа молодых людей. Эти особенно искрятся эмоциями, то ли напоказ, то ли от их переизбытка. Я чуть не столкнулся с одним из них. Этот необычайно-синий взгляд, мгновенно вернул мне самообладание, которое пугающе быстро таяло.

— Проснись, же наконец! — он сказал это будто бы мне. Но я понимал, что это моё воображение дорисовало реальность.

Как в застывшем кадре, разминулись наши взгляды и направления. Я очутился на улице. И задышал. Казалось, что там, в зале, я был под водой.

Такси ждал непривычно долго. Но теперь я уже спокойнее смотрел на выходящих и входящих в здание, наблюдал разные эмоции, даже сопереживал им, а перед глазами всплывал тот самый синий взгляд, остановивший мой вероломный позор.

Машина показалась за поворотом, и я решил выйти навстречу, чтобы бедняга не блуждал бесконечными разворотами парковки. Я махнул таксисту, и вдруг, у выхода из терминала показался тот самый юноша, глаза которого я, казалось, видел даже с этого расстояния. Он был в сопровождении высокого мужчины. Лица другого я разглядеть не смог. Они шагали быстро, бросалось в глаза тёплое, почтительное отношение друг к другу, так не похожее на привычные эмоции нынешних людей. В этот самый момент передо мной оказалась машина. Разместившись в салоне, я мгновенно обернулся и заметил, как эти двое уже сели в своё авто.

***

Ещё в юности, избегая толп и её странных увлечений, я вместе с единицами мне подобных, пошёл на исторический. По окончании, всё по той же причине, избрал карьеру скромного преподавателя в частной гимназии. Людей мало, учеников тоже, поэтому некоторое время я наслаждался воплощёнными желаниями. Но моё отношение к толпе никак не совпадало с её отношением ко мне. Люди тянулись ко мне — не то из-за старомодной порядочности, то ли наоборот — преследовали, чувствуя моё избегание. Результатом были многочисленные, не планируемые знакомства, настойчиво нарушающие рамки работы. Коллеги, начальники, персонал — это было понятно, но к ним добавлялись родители учащихся, их родственники — в общем, практически все, кто так или иначе посещали школу. Они всегда неожиданно оказывались рядом — по дороге домой, в парках, магазинах. Хотя родной город был полисом внушительных размеров, мне казалось, что здесь существует всего одна улица — моя. Я держал знакомых на вежливой дистанции, далёкой от близкой дружбы. Почему? Это сложный вопрос, который я распутывал довольно долго.

Влада была не такой. Её брат учился в гимназии. Она часто приходила за ним. Целеустремлённость и самолюбие этой девушки очень долго осаждали мою бдительность. Я стал причиной её азарта. Но всё когда-нибудь находит свой предел, и запас её энергии оказался больше моего. Элементарная физика. Но я историк. Я ценил и ценю редкости — изящные, красивые, имеющие важность сквозь века. И вначале Влада представилась мне именно такой. Я усадил её на трон своей фантазии и подчинился безумию надежд.

Всё, что случилось после, я уже поведал, вот только не упомянул, что ожидал этого. Как? Голос моего единственного друга — одиночества, всё чаще напоминал о важности нашей дружбы. И в один день, присмотревшись к трону моей спутницы, я вдруг осознал, насколько он мал. Но Влада была со мной долгое время, да и знали мы друг друга достаточно. Эта девочка выросла в обеспеченной семье, привыкла к лёгкой, непринуждённой жизни, сама справлялась со всеми своими желаниями и была желанной для многих. Вмешалась моя любовь к редкостям и ценностям. Так к ней не относился никто, она быстро поверила в размеры созданного мною трона. После периода эгоизма страстей и измерения наших эмоциональных пределов, мы подошли вплотную к банальному — быт, планы, семья, дети. Она, влекомая установками предков и гормонами, я… Я уже не видел другого варианта своей судьбы. Хотя было грустно, и временами тяжело.

Домой возвращаться не хотелось. Смотреть в пространство, заполненное до краёв воспоминаниями, вспоминать, думать… Пару недель я решил погостить у знакомого. Но жизнь моя слишком скучна для других людей и этим гнетёт их. Поэтому я решил снять жилье.

Объявления, фотографии, договорённость в сообщениях, доставка ключей курьером положили начало новой главе моей жизни.

***

Волею должностных обязанностей, я всегда сопровождал учеников на мероприятия «с привкусом» истории или искусства. Согласно утверждённого школьного графика в этом месяце таких поездок было три. И первая как раз совпала с переездом. Я понял, что попаду в новую квартиру ближе к ночи.

Выставка репродукций эпохи Возрождения — сладкое зрелище для глаз историка и моя глубокая страсть. В зале работал лектор, услуги которого, как оказалось, были оплачены нашими билетами, и мне оставалось только наслаждаться и бдительно наблюдать за поведением учеников. Я вздохнул и расслабленно зашагал позади детской группы. Рассказ о нетленных холстах звучал выразительно и успокаивающе. Дети вели себя порядочно. Они уважали меня, даже иногда называли по имени, но без фамильярности и всегда «на вы». Да и возможность провести очередной учебный день не в классе действовала безотказно.

Слишком идеальная картина была разрушена внезапной паузой в речи экскурсовода, что подействовало просто оглушительно. Далее послышался негромкий диалог с кем-то из зала. Мы здесь, конечно, были не одни, но я занервничал, предполагая, что именно мои храбрые всезнайки отвлекают лектора. Я поспешил в начало группы, но движения будто сковали насильно. Пробираясь сквозь детей, я заметил того самого синеглазого из аэропорта с его спутником. Юноша стоял в пол-оборота, его друг — спиной ко мне. Очевидно именно они и явились причиной прерванной лекции. Куратор что-то объяснял, слушал, кивал и так искренне улыбался, что я упрямо захотел увидеть ближе его собеседников, но этому, будто нарочно, мешало всё вокруг. Когда я начал понемногу приближаться, то разговор уже перекинулся на детей. Те дружно захохотали, внимательно следя за незнакомцем, что-то выслушали, видимо интересное, и тот стал прощаться, пожимая руку лектора. Не выразить словами моё отчаяние, когда я понял, что не успеваю удовлетворить своё любопытство. Незнакомец уходил, а юноша… Он сверкнул взглядом в нашу сторону и тут же последовал за другом.

Позже лектор мне пояснил, что незнакомец — профессор, поправил его в неточности описания сюжета холста и сразу же скрасил своё замечание подробностями извлечения нужных цветов из неожиданных материалов.

— Занятный человек, — закончил лектор, задумчиво улыбаясь, и очнувшись, двинулся дальше, увлекая детей.

Немного растерянный и огорчённый я невнимательно дослушал лекцию.

Погода за окном стояла солнечная, безветренная, и после выставки мы с детьми твёрдо решили прогуляться к школе пешком. Путь был не близкий, но сплошь рассечённый парками и скверами. Кульминация этой осени выдалась удивительно яркой. Как только мы вышли из стен, доверху завешанными красками ушедшей эпохи, я понял, что прогулка в цветах настоящей жизни будет лучшим финалом этого дня.

Природа настойчиво приковывала внимание. Дети придумывали забавы на каждом углу, у каждого дерева. Оттенки разжигали воображение. Воздух дрожал под солнцем тысячью пылинок, фонтаны шептали мантры, листья шуршали в детском смехе… Я был заворожён. В тот миг я почувствовал себя безликим наблюдателем, зрителем в самом дорогом и редком театре. Вокруг меня бурлила и искрилась жизнь!

Доведя группу до стен гимназии, я забрал из кабинета всё для подготовки к занятиям и отправился в новое временное жильё. По дороге, в быстрых сумерках осеннего вечера, я уже многое передумал, и потихоньку насмехался над своей сентиментальностью. Мне даже захотелось к себе домой, в привычное старое прошлое, пусть даже и без Влады. Но совесть победила — я же договорился о съёме.

Дом, где располагалось моё будущее пристанище, находился в историческом центре города и был досоветской постройки. Арки сквозных проходов, подъезды внутри маленького неприметного дворика… Поражала тишина, застывшая в железных песочницах, притаившаяся под низенькими лавочками и еле уловимая среди развешанного на верёвках белья. Казалось, люди здесь вообще не жили. Во дворе никого, в освещённых окнах ни одного живого образа — застывшая картина сумеречного безмолвия. Поражённый таким покоем, я присел на низенькую лавочку посреди, окружённый многоглазыми подъездами. Мысли зашелестели, вторя листьям, взгляд скользил по стенам, балкончикам, крыше… Неоднократно исправляемый фасад рассказывал долгую историю этого места — прошлые эпохи глядели останками лепнины на окнах и балконах; поздние надежды отваливались пластами штукатурки со стен; а все мирские печали и радости простых людей привычно покоились на тесных балкончиках. Я будто наблюдал со стороны быструю смену эпох, проходя маршрут сквозь время. Так я и застыл в этом мгновении.

Тяжёлая металлическая дверь подъезда со скрипом отворилась, отвлекая от мыслей. Вышли люди, зашли другие. Зашевелилась жизнь, секунду которой я созерцал в странной паузе. Я поднялся, посмотрел на ключи — «квартира сорок пять, подъезд четыре» — было заботливо указано на бирке. Найдя глазами подъезд, я замер на месте. Прямо у двери стоял тот самый юноша, взгляд которого слишком часто преследовал меня и в памяти, и наяву. Улыбка, и он направился в мою сторону.

Сначала я подумал, что это невозможно заурядный случай — позади меня должен стоять его знакомый. Но нет, парень уверенно шёл ко мне, не сводя свой синий взгляд. Он притягивал даже в густых сумерках, с единственным неверным фонарём старого дворика.

Юноша подошёл, скорее усмехнулся, чем улыбнулся, и протянул мне руку:

— Симон. Мы часто с вами встречаемся, не так ли?

Голос, чистый, ровный, уверенный сразил искренностью. Я машинально пожал руку в ответ.

— Павел, — сказал я намного тише, чем ожидал.

— Вы, Павел, кажется, не живёте здесь. Я раньше не видел вас среди соседей.

Я рассеянно кивал и думал, что сказать в ответ. Симон показательно взглянул на мои ключи.

— Как интересно! Будем соседями, Павел. Моя квартира напротив вашей, — с этими словами он пошёл в сторону подъезда. Я последовал за ним.

***

Когда мы вошли, я замер. Старая дореволюционная архитектура поражала сохранностью. Подъезд, лестничные пролёты были слегка тронуты советской эпохой. На полу на мраморной плитке не хватало разве что ковров, стены идеально ровные, чистые, кое-где обрамлённые лепниной и резным плинтусом. Лестница была несомненно советская, бетонная, но кованые поручни и перила удивили.

«Я точно в родном городе?» — пронеслось в голове.

Симон обернулся и с улыбкой застыл в пролёте.

— Передумали? Я порядочный проводник, и не планирую ничего страшного.

Я вздрогнул. Симон уже не улыбался и внимательно смотрел на меня. Действительно, в эту секунду я колебался.…

— Как это?.. К чему вы это? — негромко спросил я.

— Что именно? — самоуверенно, но искренне переспросил он, спускаясь на мою ступеньку.

Я не мистик по характеру, но историческая стезя познакомила меня с достаточным количеством поражающих сознание фактов и открытий, случайностей и совпадений. И к тому же, я не знал человека перед собой, только видел мельком пару раз в городе. И всё. Успокоив своё прыгающее воображение, я выдохнул.

— Нет-нет, ничего, Симон, со мной бывает. Иногда обрывки мыслей невольно облекаются в слова.

Он усмехнулся и снова пошёл первым наверх. Малое количество ступеней и большое пролётов заставили меня вспомнить, почему я с детства не любил карусели. Но вот мы добрались до последнего этажа. Квартиры в конце коридора были отделены собственным тамбуром. Я озадаченно посмотрел на ключи, в связке был один, от квартиры и магнит от двери подъезда. Не успел я открыть рот, как Симон сказал:

— Знаете, я живу здесь достаточно, чтобы знать всех соседей. Хозяин вашей квартиры, думаю, случайно забыл про ключ от тамбура, — говорил он, шагая в конец коридора.

Щелчок двери, и мы оказались каждый перед своей дверью.

— Вы, несомненно, устали от такого шумного дня, — сказал с иронией он. — Вам надо отдохнуть, чтобы сознание больше не воспроизводило беспорядочные образы наяву.

Я застыл от удивления, но быстро вспомнил, что виделся с Симоном в окружении своих учеников. Взрослому внимательному человеку не составит труда сделать вывод относительно моей работы и нервного состояния.

— Да-да, вы правы, — устало пробормотал я, вставляя ключ в замок. Тот легко и мелодично щёлкнул, и дверь без усилий подалась вперёд.

— Как отдохнёте — заходите в гости, — тихо сказал мой новый сосед.

Я кивнул и шагнул в темноту.

***

Я сразу же нащупал выключатель. Светильник загорелся не сразу, с задержкой на пару секунд. Всё это время я пребывал в темноте нового и незнакомого пространства. Запах в квартире был словно в библиотеке — клей, переплёты, бумага, тронутая временем. Было очевидно, что здесь долго никто не жил. Загорелся тусклый, тёплый свет, озарив мою улыбку. Я, конечно же, видел фотографии квартиры, те, которые передавали чистоту ванной, аккуратность кухни и спален. Но гостиную и коридор я увидел только сейчас. Странно, почему хозяин не посчитал нужным выставить их на всеобщее обозрение? Они же первыми встречали гостей! И были шикарны! Всю стену длинного коридора занимали стеллажи, под стеклом которых виднелось несметное количество книг, фотографий, мелких реплик искусства. Разные эпохи, разные континенты… Я медленно, заворожено приближался по очереди к каждому из стеллажей, и так же медленно и очерёдно зажигалась внутренняя подсветка, озаряя бесценность наполнения. К последнему стеллажу я подходил с пересохшим от волнения горлом, читая шёпотом названия книг — редкость которых была невообразима.

Дойдя до конца, я попятился к противоположной стене, свет в стеллажах погас. Единым взглядом я охватывал эту бесценную коллекцию и не мог даже предположить её стоимости и значения. Медленно, как во сне, я побрёл в гостиную.

«Хорошо, что я не впечатлительный», — пронеслось в голове, когда включился свет. Я стоял посреди кабинета римско-католической библиотеки. Под тёплым светом ярусно-стеклянной люстры грелись изящные диваны, кресла, журнальные и кофейные столики. Книжные шкафы были невысокие, удобные для использования сидя. По узорам панелей, тяжёлым гардинам, чёрному дереву паркета можно было предположить, что этому интерьеру не один десяток лет. Мебель антикварная, в идеальном состоянии, на самом пике достоинства своего возраста. Я опустился на маленькую банкетку. Рядом стоял первый шкаф в строю ему подобных, среди его внутреннего мира я заметил книги Древнего Китая на языке оригинала.

У меня закралась навязчивая мысль, что здесь определённо точно начинается моя новая жизнь, как любопытствующего историка, пытливого скептика и мало повидавшего человека.

Заснул я после пары часов экскурсии меж сокровищ странной квартиры, обложившись добрым десятком рукописей и даже не читая их, а шурша страницами и жмурясь от удовольствия.

***

Было такое чувство, что я в отпуске, запланированном кем-то очень заботливым и любящим. Утром, против обыкновения я проснулся раньше солнца, нашёл на кухне кофе, турку и сразу же уселся за книги. Как мелькнул световой день? Когда я ел? И что? Я не обращал внимания на это, меня захватил азарт. Передо мной лежали труды, многие из которых вскользь упоминались в университетские годы, как недосягаемые к прямому изучению. Некоторые книги я видел только в плохих переводах, другие содержали в себе совсем иное, нежели интерпретировала преподавательская коллегия.

Мелькнул день. Потом второй. А на третий нужно было идти в гимназию. Эта перспектива вызвала негодование. Но я поборол себя — наспех просмотрел ученическую программу и лёг раньше обычного этих двух ночей.

Утром, выходя их подъезда, я снова был очарован безлюдным тихим двориком и вдруг осознал, что не был на улице все выходные. Свежий влажный воздух наградил меня лёгким головокружением и тошнотой.

После занятий я сознательно быстро сбежал из школы. Спешил в свой храм, к бумажным богам и идолам, в идеальную келью отшельника. А по дороге обдумывал, разрешит ли хозяин этой квартиры остаться ещё на пару лишних недель. Хотя и этого было бы недостаточно — слишком уж необъятно наполнение тех шкафов для одной жизни.

Немного грустный от этих мыслей, я преодолевал многочисленные пролёты лестницы, как неожиданно передо мной возник Симон. Я совершенно забыл, что мы оказались соседями.

— Вы обещали заглянуть, — улыбался он.

— А давайте, вы — ко мне, — смело выпалил я.

— Хорошо, только через час, Павел. Я вижу вы рады находке? — на ходу бросил он. Я не понял его

— Я имею в виду коллекцию, — объяснил он.

— Ах, да! Мне кажется, такое случается в жизни лишь однажды.

— Как вы правы. Я зайду к вам через час, — усмехнулся сосед и стал дальше спускаться по лестнице, насвистывая странный мотив.

Я поспешил к себе. Войдя в квартиру, я хотел разложить весь свой книжный хаос последних дней и приготовиться к гостю. Но, тронув первые же книги, засмотрелся на одну, потом открыл другую, и всё! Я очнулся от тихого смешка за спиной. В открытых дверях стоял Симон, а я сидел на полу с полуснятым пиджаком среди башен из книг, рукописей, журналов и своих блокнотов.

«Хорошо, что в штанах», — подумал я.

— Мне повезло, что вы одеты, — читал мои мысли Симон.

А я с ужасом только сейчас осознал, что мне даже угостить соседа нечем, но тот поднял пакеты в руках, подсказывая, что справился с этим неудобством. Странное чувство, никогда не прожитое мной ранее, накрыло глубокой волной — ощущение безусловного понимания и поддержки.

***

— Со мной утомительно проводить время, — усмехался я, — особенно, если человек не знает моего образа жизни.

— И образа мыслей, — продолжил Симон, усаживаясь в кресло напротив. —Вы историк?

Я кивнул.

— Это не столько профессия, сколько черта характера, не так ли?

Я промолчал. Он сказал чистую правду. Стремление отгородиться от настоящего мира плитой размышлений, погружаться в сравнения, находить что-то новое в забытом старом — то немногое, что толкнуло меня в профессию. Снова щёлкнул затвор понимания.

— А вы? — переводил я тему.

— Я — сторонник точных наук и доказуемых вычислений.

Я расстроено вздохнул. Была у меня в студенческие годы парочка знакомых с математических и экономических факультетов. Это невыносимо. Разговаривать с ними о развитии цивилизаций, падении империй, зависящих порой от пары слов или одного предательства, о загадочности и реальности мифологии любой эпохи, об истинном смысле великих памятников искусства — это всё равно, что читать Цицерона деревьям.