Наталья Кичула Симон

Симон уловил мой грустный вздох, но промолчал. Я сложил очередную стопку на стол.

— Пойду, сделаю кофе. Или чай? — уточнил я предпочтения гостя.

— Кофе-кофе, — ответил с улыбкой он, перекладывая несколько книг со своего столика.

Кофе был сварен. В пакетах Симона я обнаружил довольно нетипичные закуски, предпочитаемые исключительно мной.

Вернувшись в гостиную, я спросил:

— Вы любите инжир?

— Угу, — не отрываясь от книги и не поднимая взгляда, буркнул Симон.

Он держал в руках увесистый том, который я глотнул в первый вечер в этой квартире.

Я улыбнулся, разложил всё на столике и сел.

— Любите теологию?

— Да, — не сразу ответил он, — в институте я договорился с ректором о посещении лекций, не входящих в блок изучаемого мной курса. Теология была в их числе.

Я оживился. Возможно, не всё было потеряно.

— Знаете, а я ещё в дремучей юности понял, что не создан для точных вычислений. Это чересчур пугало меня. С самой школы.

— Что именно? — спросил с участием Симон.

— Возможность всё просчитать. Это лишает воодушевления, надежд. Если всё можно обосновать, если всему есть причина и результат, это обесцвечивает само желание что-либо делать. А с ним — и мечты, и порывы, — с чувством закончил я.

Симон молча смотрел, глубоко откинувшись в кресле, его синий взгляд необычно мерцал под тусклым торшером.

— Вы хотите сказать, что случайность сродни чуду? Что интуиция, совпадение — отдельно существующие понятия, ничем не вызванные, ни от чего не зависящие? — заговорил тихо он.

— Возможно, я наделяю эти понятия чем-то чересчур мистическим, — сразу сдался я.

— Скорее чересчур человеческим, — возразил он.

— Не понимаю.

— Не присваивайте каждому умение управлять категориями, выходящими далеко за рамки возможностей его сознания. Не многие, в здравом рассудке, — он обвёл жестом комнату, — могли уловить равновесие между вдохновением и таким результатом. Заметьте, видимым, осязаемым, доказуемым и исследуемым многочисленными потомками. И как вам кажется, именно здесь не имела места никакая точная связь? Связь разума — конечного, просчитываемого, человеческого, с творческим порывом, божественным озарением.

Я молчал, думал.

— Не хотите ли вы сказать, что все они, — я повторил его жест, — расчётливо знали, как найти связь с озарением и сознательно пользовались этим?

— Не все, — заулыбался Симон, — и не в такой грубой форме, как ты говоришь. Но так или иначе.

Я обратил внимание, что он перешёл «на ты», но меня сейчас больше занимали новые мысли.

— Ты хочешь сказать, — начал я делиться ими, — что есть такое знание, которое покажет всю связь времён, поколений, решений и последствий?

Симон кивнул.

— И оно, — продолжал я, — является чем-то таким, что стоит между расчётом и даром, навыком и вдохновением?

— Между Человеком и Богом, — сказал Симон.

Тут уже в кресле удобнее откинулся я и внимательно посмотрел на моего знакомого.

— Подобным сказкам много лет, — серьёзно сказал я.

— И все-таки она вертится, — подытожил с улыбкой он.

Я усмехнулся. Такое не входило ни в мои планы, ни в ожидания. Я давно оставил все надежды найти похожесть в этом мире — таких же увлечённых искателей, не поглощённых большинством, тех, кто скорее похож на выпавшие звенья прошлого века, редкие, странные души. У меня больше не щёлкало это самое «понимание». Оно незаметно устроилось между нами с Симоном и связало теми невидимыми нитями, о которых так много писали философы всех времён.

Я взял чашку, он — тоже, и мы выпили за это молча.

***

В тот вечер странная, внезапно возникшая общность положила начало нашему доверительному и спокойному общению. Симон рассказал, что после окончания факультета «точных наук», он сразу же поступил на другой, «более гуманитарный». Программа его курса касалась мировых конфликтов, и мы буквально на неделю провалились в эти темы. Когда все взгляды, мнения и доводы были исчерпаны, стало понятно, что они у нас совпадают почти полностью.

— Это очень тонкая грань — использование власти, — рассуждал одним вечером Симон, — особенно, если этой властью наделён всего один человек. Невозможно пребывать в отстранённом, бесстрастном состоянии, что требуют решения рассудка, и одновременно быть вовлечённым. Да еще и находясь посреди огромных возможностей. В таких условиях очень мало шансов использовать волю по её прямому назначению, как инструмент мира и гармонии.

— Ну почему же? История являет великие примеры, от царей — до святых. В наше время, я согласен, тяжело в одиночку. Поэтому мы пришли к союзам, лигам, федерациям.

Симон заулыбался.

— Как ты думаешь, если ты обладаешь чем-то очень ценным, что с тобой произойдёт?

— Я не могу быть богатым или состоятельным, — засмеялся я, — или потеряю, или раздам.

— А если ты обладаешь тем, что отдать физически нельзя? — настаивал Симон.

— Ты говоришь о знаниях, — мечтательно протянул я.

Он кивнул и удобнее устроился в кресле.

— Это такая вещь, Симон, — начал я, — она в наше время как редкая, очень редкая коллекция неприменимых в быту вещей. Нужна немногим. И даже им — непонятно зачем.

— Я говорю о тебе.

Немного обескураженный такой настойчивостью, я всё-таки решил рассуждать и отвечать честно.

— Я не думаю, что мне бы это далось просто так. Значит, я к этому стремился и наверняка нашёл бы применение. Но несомненно я был бы счастлив таким обладанием.

— «Такое обладание» обычно имеет последствия, — настойчиво пытался по-своему направить разговор Симон, — это ведет к новым мыслям, желаниям, выводам.

— Как и всё в мире, — заулыбался я, понимая смысл беседы. — Я —осторожный человек, я не могу быть уверенным в чем-то глобальном в одиночку. Мне нужен другой голос. Для баланса.

— А совесть?

— Я не думал, что мы про нравственность, — удивился я. — Совесть хорошо работает в плоскости «Добро — зло».

— Может работать, — поправил он. — А теперь смотри, ты — человек, обладающий ценными знаниями, следовательно, возможностями. От твоих слов зависит мнение других влиятельных людей, а значит и жизни простых. Но земные чувства и страсти управляют практически всеми, голос разума еле различим. И все твои знания, даже знания всего мира не приведут их к другому, более качественному образу жизни, не изменят их суть. Волей их не подавить, это будет равно рабству. Духовная слепота всегда приводит к одному и тому же — к проявлению силы, войне. Но войны — это временное.

— Этих примеров в истории — на каждой странице, Симон. Решимость на такие поступки должна быть равна уверенности в правде, в невозможности другого пути.

— Не ускользай, Павел, — улыбался Симон, — правда у каждого своя.

— Я не говорю сейчас о выгоде, богатстве, желаниях. Я говорю о чистоте природы человека, который, видя все причины и следствия чужих поступков, уступает этому неотвратимому ужасу. Я понимаю, о чём ты. Амбиции вождей — по сути, простых людей, — всегда были причинами войн. Я бы не хотел думать, что и сейчас многие из них руководимы только эмоциями и самолюбием. Но с этим нам не совладать. И такое не просчитать, — ехидно вставил я в конце.

Симон сверкнул глазами.

— Как ты думаешь, будет ли слабостью, когда один человек уступает другому, понимая, что не может ничем ему помочь? Знания ему передать невозможно, показать всю губительность его поведения — тоже, потому как тот ослеплён эмоциями, чувствами, желаниями.

— Нет. Конечно, нет. Это не слабость, это единственный путь, — сказал я, вспоминая Владу.

Симон снова заулыбался.

— И неужели ты, видя человека в его полном заблуждении и упрямстве, которые сковывают его логику, не будешь знать, что с ним произойдёт далее?

— Буду, — нахмурился я, ассоциации с Владой становились всё ярче.

— Но неужели ты, в какой-то момент не сжалишься над его слабостями и не скажешь, что его ждёт?

— Возможно…

— Но откуда ты будешь знать такое, Павел?

Я помолчал несколько секунд.

— Меня не будут окружать страсти, как этого человека. Я буду всё видеть яснее, если у меня не будет эмоций — ни разделенных с ним, ни к нему.

Симон удовлетворённо вздохнул.

— Вот тебе и ответ. Всегда найдётся более хладнокровный и беспристрастный ум, способный увидеть многие последствия наших поступков. Это не сложнее шахмат, мой друг, — устало улыбнулся он и встал.

— Ты играешь? — поспешно уточнил я, расстроенный, что Симон направился к двери.

— Играю. Мы с тобой как-нибудь сыграем, не волнуйся. Иди лучше отдыхать. Скоро утро, а у тебя непростая работа с детьми.

Я вздохнул, посмотрел на часы, было глубоко за полночь, и поплёлся провожать гостя.

— Почему «не простая»? — буркнул я обрывок фразы, застрявший в голове. — Всё же просто: спорят — объясни, шумят — накажи, ответят — оценивай.

— Ну не скажи, Павел, — Симон обернулся и пожал мне руку, — это же дети. Из них вырастут разные причудливые цветы, нужно правильно ухаживать — одинаково хорошо.

Он улыбнулся. Я уже будто спал наяву. Как только я поднялся с кресла, банальная усталость охватила мгновенно.

— Если будешь забывать про дверь — это ничего, — сказал Симон уже в коридоре, — тут и тамбур, и я — мы будем охранять сокровища этой квартиры. — И он скрылся в темноте.

Я остался один и обернулся на хаос книг в гостиной. Посреди полумрака были разложены чужие мысли, которые только что воскрешали мы с Симоном. Стояли чашки с очередным, бог знает каким по счету, кофе. Я почувствовал себя брошенным в пустом, абсолютно мёртвом пространстве обычных бумаг. Всё то, что пленяло несколько дней назад — одиночество в забытьи чтения — сейчас вызывало болезненную тоску. Впервые в жизни я почувствовал незримую, прочную связь с человеком. Вернее, ощутил её потерю.

В хмуром настроении я отправился в спальню.

«Неужели я настолько впечатлителен, если первый же интересный человек заставляет меня забыть о привычной жизни, отлаженной годами? Владе это не удалось. И никому до неё. И никому до Симона. Неужели философия не права? И все должны прийти к одному — «человеку нужен человек?»

Где-то на пути к этому выводу я заснул.

***

Как же не хотелось просыпаться! И я не мог понять, почему звенит будильник. В еле различимых образах сна, которые упрямо не отпускали меня, я был ещё в гостиной, с Симоном.

День длился долго. В последнее время было много уроков, нам «спустили» новые программы, прямо посреди учебного года. Словно в наказание за моё необщительное настроение последних дней, вечером меня направили в министерство уладить вопросы об этих самых программах и заодно лично познакомиться с куратором нашей гимназии.

Суета рабочего дня — знакомого, привычного — немного заглушала впечатления от общения с Симоном. Я погружался в природу чужих амбиций, желаний, целей. И это только звучало неприятно. На самом деле я участвовал в нужном процессе — обучении детей.

Машина подвезла меня к нужному зданию. На улице был вечер — окончание рабочего дня. Солнце принимало последние отчаянные попытки быть замеченным слепой толпой людей. «Тщетные усилия», — подумал я, стоя лицом к закату посреди небольшой площади. Дышалось легко. Ноябрь отдавал последнее, вернее уже всё, что осталось от осени этого года. Немногочисленные листья, кое-как державшиеся за чёрные скелеты деревьев, колючие, пустые кустики, бесцветные монохромные здания — всё это уже никак не могло скрыть от взгляда яркое небо, играющее в лиловых облаках. Но люди упрямо шли вперёд, смотря на себе подобных или ещё ниже. Я глубже вздохнул и поспешил в здание. Внутри я нашел всех в неудержимом стремлении домой, но задачи свои успел решить. Вечером люди быстрее и охотнее соглашаются на заурядные действия. Днём можно столько и не успеть, имея перед собой достаточное количество времени. Но вечер… Он разоблачает и подгоняет, и каждый спешит устранить всё, что отделяет его от дома и отдыха.

Неприлично быстро справившись с поручениями, я вышел на всё ту же площадь. Закат сгорел, синие обрывки облаков опадали пеплом на горизонте ему во след. Передо мной возник чей-то силуэт. В это же мгновение фонари разом осветили площадь. Симон. Он стоял лицом ко мне и улыбался.

— Смотри, как вышло. Я не обознался, — сказал он.

Со дна мгновенно поднялись все мысли и воспоминания, растворённые в потоке дня. Молнией пронеслись совершенно противоположные ощущения — от неприятной грусти, до надежд и ожиданий. Я не нашёл, что сказать и молча протянул ему руку.

— Ты домой? — спросил он, отвечая рукопожатием.

Я кивнул. Мы молча развернулись и пошли.

В этой части города — на главной улице — всегда особенно красиво и чисто. Аллеи подсвечены рядами фонарей, вокруг — сплошь причудливые геометрические фантазии из кустов, цветников, лавочек. Люди пересекали аллею только чтобы попасть на другую сторону дороги и поскорее отправиться домой, в привычный покой. Прогуливающихся подобно нам, не спеша, было мало.

Шли молча. Шаг в шаг. Жёлтые блики фонарей лентами вились сквозь голые ветки, бережно окутывая светом каждую, струились осязаемым и видимым лучом сквозь пустоту и оседали на лавочках и дорожке. Но вот, следующий шаг и лучи уже бегут следом, чтоб догнать другой фонарь, лавочку, дерево и отразиться для меня уже там.

Молчание нарушил Симон.

— Ты всё-таки плохо спал, — сказал он.

Я кивнул.

— Как хорошо. Мы сегодня совместим встречу с прогулкой.

Я посмотрел на него и спросил:

— У тебя много друзей?

— Меня всегда окружает много хороших людей, а у тебя нет друзей?

— Не знаю, что и сказать. Это стало слишком лёгким и практичным понятием — «дружба». Я в это слово вкладываю иной смысл, находящийся где-то между лёгкостью и гармонией. Я должен быть уверен в друге — неизвестно почему, и в то же время понимать весь его мир. Поэтому у меня нет друзей, сплошные знакомые.

Симон ничего не ответил, но видно было, что хотел.

— Только после нашего знакомства я впервые понял это, — закончил я.

— После такого короткого, — спокойно добавил он.

Я вздохнул.

— Не хочу утверждать наверняка, но кажется, я бы мог тебе сказать это ещё там, в аэропорту.

Неожиданно Симон очень звонко, искренне рассмеялся и похлопал меня по плечу.

— Знаешь, ты занятный человек! Жизнь не просто так свела нас вместе — это бесспорно! Зачем — разберёмся позже.

Я улыбнулся его словам и был очень рад и своему признанию, и тому, что Симон не оттолкнул ни его, ни моё понятие «дружбы».

***

— Смотри, здесь неплохо готовят азиатские блюда, — неожиданно Симон потянул меня за рукав в сторону ресторанчика на другой стороне улицы. Не успел я рассмотреть это место, как мы уже были внутри.

— Вот это, — указал он на странное название блюда в меню, арабского происхождения. — Это просто прекрасно! Я впервые попробовал его и навсегда влюбился в Самарре, но и здесь его готовят очень достойно! — быстро говорил он, снимая пальто у столика.

Подошёл официант и Симон сделал заказ, причём на языке оригинала и довольно чисто.

Я осмотрелся. Уютно, многолюдно. Стены обтянуты словно полотнами, и усыпаны маленькими рамочками. На них — словно путевые зарисовки стран, блюда которых здесь готовили. Небольшие полукруглые столики на четверых, несколько ширм — резных, деревянных, разделяющих собой слишком открытые пространства; вдалеке темнела стойка. Персонал — в тёмно-коричневой форме, застёгнутой на многочисленные пуговицы до самого подбородка и в белоснежных фартуках поверх. Немногословны, но доброжелательны. Ощущение будто мы и впрямь в каком-то восточном городе.

Обведя всё это взглядом, я остановился на Симоне.

— Ты успел проехать всю Азию? — спросил я.

— Я несколько раз сопровождал профессора в его поездках по странам Леванты. Последний раз мы пробыли там полгода.

— Ты знаешь языки?

Он кивнул.

«Странно, — мелькнуло в голове, — я историк, знаю достаточно о мире, его прошлом, а он, такой далёкий от этой профессии, но жизнь водит его тропами старых цивилизаций, культур, языков».

Теперь я хотел больше узнать о его жизни.

— Я расскажу тебе всё об этом, если попросишь, — немного иронично сказал он.

Эдакой дружеский жест снисхождения. Разрешение, которого не просили. Я не нуждался в нём и не собирался в досужей болтовне выяснять подробности его жизни. Я был способен на проницательность. Но кое-что спросить было можно.

— Это с тем профессором я видел тебя?

— Да. Те два раза, — подчеркнул он, — я был с ним. Благодаря ему, я получаю массу возможностей, благодаря ему я много раз огибаю земной шар. Я сопровождаю его в поездках и помогаю в научной деятельности.

Подошёл официант, расставил приборы и сразу же вернулся с блюдами. Тёплый запах мгновенно окутал наш стол. В моей тарелке были какие-то злаки, ярко-оранжевого цвета, вперемежку с овощами и специями восточных стран. К блюду прилагались лепёшки и сухари.

— Кофе будет позже, — с поклоном и сдержанной улыбкой сказал официант и отошёл вглубь зала.

«Антураж», — пронеслось в голове.

Ужин был окончен. Я не стал сегодня ничего спрашивать у Симона о его бесспорно любопытной жизни. Мы говорили о восточных традициях, уходящих в глубь веков. В конце он печально подытожил:

— Невыносимо стоять посреди руин великих цивилизаций и чувствовать, как сжимается твоя душа до степени отчаяния. Эти молчаливые плиты, вернее, осколки — всё, что осталось от чьего-то труда и мыслей. Сейчас лишь ветер и луна хранят те тайны. Да молчаливые изображения на скалах печально темнеют в веках. Сложно переживать такие изменения, особенно в рамках одной человеческой жизни. Наверное, поэтому нам отмерено не много. Чтобы не испытывать ужас от полного разворота мнений, веры, желаний этого мира. Ты, Павел, растишь поколения. Они формируются на твоих глазах. И всё, что сейчас их окружает, играет самую важную роль в начале долгого пути.

— Конечно. Но я мало чем могу помочь. Только знанием и состраданием.

— А более ничего и не надо. Главное, чтобы в их жизни была хоть какая-то поддержка, опора. Чтобы в минуты слабости они знали, что не одиноки.

— Значит, и я переживаю слабость, раз ты оказался рядом, — усмехнулся я.

Симон ничего не ответил. Мы расплатились и вышли. На улице становилось холодно, и мы зашагали быстрее.

Во дворик мы попали уже практически ночью. Ярко блестели колючие звёзды, ветра не было, пар от дыхания медленно растворялся в тишине, казалось ничто не способно нарушить странное умиротворение этого места, затерянного посреди городка, страны, мира.

На лестнице, чтоб быстрее и незаметнее её преодолеть, мы с Симоном перечисляли всех известных правителей стран, в которых он побывал. На нашей эре мы были у тамбура.

— До завтра, — неожиданно быстро сказал Симон.

Я секунду колебался, протянул ему руку и направился к своей двери.

***

Сегодня мне было хорошо одному. В двухдневной переписке с хозяином, я, не без усилий, добился продления пребывания в квартире ещё на одну неделю. Его почему-то беспокоили мотивы моего настойчивого желания. В итоге он сдался. Ликование моё было ярким. И я решил его отметить систематизацией своих желаний и возможностей — сел и написал план-график изучения той литературы, которая привлекала более всего. Конечно, в итоге получился просто невообразимый читательский марафон, или скорее, гонка со временем. По моим, весьма условным подсчётам, я должен был тратить на такие занятия весь вечер. Каждый вечер. Условие проживания, главное и единственное, и ставшее понятным мне только здесь, было: «Не выносить ни единой вещи за пределы квартиры». По-моему, такое было в какой-то сказке. Но так или иначе, времени ни на что другое я не имел. Да и не планировал.

Когда я отложил первую прочитанную по списку книгу, была уже глубокая спокойная ночь. Звезды безмолвно мерцали в созвездиях, и посреди этого мига умиротворения и покоя я вспомнил о Симоне. Две двери, две стены отделяли наши жизни друг от друга. Я не мог уже представить свою без его присутствия — пусть даже заочного. И меня не смущало такое отношение к новому человеку. Он определённо стоил искренних и честных друзей. И они у него определённо были, ведь подобное тянется к подобному. Для всего остального мира они могут казаться чем-то неясным и чуждым. Я не мог ручаться за впечатление Симона от перспективы нашей дружбы. Он не давал никаких ясных представлений — зачем ему общение со мной, возможно, все это было временно. Но порой я был обескуражен нашим полным согласием или пониманием. Я уже не говорю обо всех странных совпадениях, идущих в ногу с нашим знакомством.

«Интересно, что скажет Симон о моём плане культурного роста?» — усмехнулся я, засыпая.

Меня разбудил звонок с работы. Неожиданный приезд известных артистов освободил весь мой день от профессиональных обязанностей. Детей ждали развлечения. Приятно такое слышать, ещё до будильника. Не до конца понимая своего счастья, я раскинулся на кровати. Я мог спать, есть, читать, наконец! «Можно прочитать много больше!» С этой мыслью я выскользнул в гостиную и замер в дверях. Странное ощущение, часто присущее ночи, чьего-то присутствия, на секунду сковало волю. В предрассветных сумерках комната выглядела особенно — спокойствие, ожидание нового дня, мыслей, озарений…

Я всё ещё стоял, не шевелясь, будто ожидая чего-то. Тихий, вкрадчивый стук в дверь напугал меня до смерти. Сердце колотилось, как у обрыва. Но я догадывался, кто это.

— Прости, напугал? — спросил Симон в полуоткрытую дверь. — Подумал, что ты собираешься на работу.

— У меня сегодня работа отменилась, — тихо ответил я, впуская его.

— Как это здорово, Павел! Тогда быстрее собирайся!

Я внимательно посмотрел на него.

— А ты? Тебе никуда не надо?

— Нет. Сегодня нет. Давай же! Скорее!

Симон всё-таки вытянул меня из дома в такую рань! На все мои скромные протесты, что я хотел бы почитать и вообще провести в покое весь день, он только презрительно ухмылялся. Но как я был благодарен, лишь только мы шагнули из подъезда на улицу! Фантастически неожиданное зрелище! Всё вокруг тонуло в густом молочном тумане. И только пятна фонарей обозначали границу реальности. Выше были сплошные облака.

Симон куда-то спешил. Мы обогнули улицу и очутились в самом сердце кипящего рабочего утра. Я поморщился перспективе пребывания в толпе. И вдруг почувствовал, как он схватил меня за рукав, мы уселись в ближайшее такси.

Машина везла нас прочь из центра, и, казалось, из города. У последней офисной черты мы вышли.

— Я так на работу никогда не бежал, — упрекал я Симона, жалея, что не отговорился от прогулки. Но тот молча увлёк меня вглубь ближайшего здания. Это была стеклянная высотка с многочисленными офисами, очередная, среди ей подобных. Через мгновение мы стояли в лифте. Симон нажал сорок пятый, последний. Поднялись, попали в длинный коридор, в конце которого виднелась огромная стеклянная дверь. Мы приближались к ней, а у меня снова забилось сердце. Эта дверь напомнила мне другую, такую же, в аэропорту, ведущую к яркому свету, прочь от прошлого и толпы. Стекло бесшумно раздвинулась.

— Здесь недавно оборудовали смотровую, — сказал Симон, когда мы вышли на балкон.

Вид с сорок пятого этажа обещал быть великолепным, открывая всю восточную часть города. Если бы не туман… Я не видел ничего дальше высоких перил. Мы стояли посреди Ничего.

Симон подошёл к самому краю.

— Что ты видишь, Павел?

— Ничего, — ответил я, подходя следом, — абсолютно ничего.