Наталия Еропова Марта

Две блондинки и черная растрепушка

Все кончается на этом свете, и даже такие паршивые дни, как этот. Родители разложены по больницам, и я могу быть спокойна, что хотя бы в ближайшую ночь с ними больше ничего плохого не случится. Я перенервничала и чувствую себя измученной.

- Марк, давай заедем в какой-нибудь супермаркет, - прошу я, когда он на своей машине везет меня от больницы к дому родителей.

- Решила прогуляться по магазинам? – улыбается он.

- Хочу купить чай.

- Чай?

- Да. Есть у меня такая привычка, еще с тех пор, когда было сложно с деньгами. Знаешь, я люблю хороший чай, но тогда для меня это было почти что роскошью. Но если я делала что-то крутое, проект там успешный, например, или если были такие дни, как этот, когда все сложно, я шла и покупала себе дорогой качественный чай. Как награду.

- Хорошо, - соглашается он. – Поехали, найдем самый вкусный.

Мы сворачиваем к первому попавшемуся гипермаркету. Время вечернее, но час пик уже прошел, и народу не слишком много. Марк отлучается в отдел с бытовой химией, а я вяло брожу вдоль стеллажей с чаем, присматриваясь.

- Да, это точно она! – раздается возбужденный шепот.

Оборачиваюсь, на меня круглыми глазами смотрят три молоденькие девушки: две длинноволосые блондинки и одна коротко стриженая черненькая растрепушка. Стоило мне обратить на них внимание, как они тут же смущаются, и, делая вид, что говорили о чем-то своем, сворачивают в соседнюю аллею.

Ну вот, меня уже люди узнают! Не о такой минуте славы я мечтала…

Пока мы с Марком через хлеб, молочку и колбасы неспешно добираемся до касс, натыкаемся на эту троицу еще пару раз. Они возбужденно переговариваются, кивают в мою сторону, и мне это внимание совсем неприятно.

- Марк, подожди меня минутку, - вздыхаю я, не дойдя до выхода. Терпеть не могу общественные туалеты, но мочевой пузырь, как и сердце – ему не прикажешь. Захожу в дамскую комнату, и обнаруживаю, что вездесущие девицы с веселым смехом моют ручки. Впрочем, как только видят меня, смех сразу стихает. Прохожу в кабинку, надеясь, что они сейчас уберутся. Их назойливое внимание мне уже осточертело. Но увы. Внимательные мордашки провожают меня взглядами, когда иду мыть руки.

- А это вас показывали в новостях? - решается одна из них – девушка с прямыми белыми волосами аж до самой попы, одетая в широкие черные штаны и белый свитер оверсайз.

- Меня, - отвечаю спокойно и по возможности вежливо. После всего, что сегодня было, я слишком устала, а в такие моменты моя доброжелательность стремится к нулю. Но девчонки-то ни при чем.

- А вы что, правда забираете у родителей всю еду? - не унимается она.

- Неправда. Вы их видели?

- Кого?

- Моих родителей.

- Ну… да. А что?

- А что, они похожи на истощенных голодом людей? Вполне упитанные, от слабости не падают, – как ни стараюсь, раздражение все же прорывается в моем голосе. Меньше всего мне сейчас хочется объясняться в предбаннике туалета с любопытными подростками. - Если хотите во всем разобраться, смотрите завтра Леру Черникину. Она будет брать у меня интервью, и я ей все подробно расскажу.

- А вы нам сейчас расскажите! Мы сейчас хотим знать! – дерзко влезает вторая, тоже блондинка с волнистыми кудрями до плеч. Маленькая и задиристая, по лицу видно, что та еще провокаторша.

- А я что, похожа на фею-крестную, которая будет исполнять все ваши хотелки? – огрызаюсь я, стряхивая воду с пальцев. - Я вам ничего объяснять не обязана. Интересно – смотрите завтра передачу.

- А че вы с нами так разговариваете? - возмущается первая.

Третья девушка, черненькая растрепушка, видимо, самая стеснительная, мнется позади подружки, неловко и бесполезно тянет ее за свитер.

- А чего вы ко мне лезете? – в тон блондинке отвечаю я. – Я сюда в туалет пришла, а не на пресс-конференцию.

- Ой, ой, какая! – кривляется она. Поворачивается и как бы случайно, но очень ощутимо задевает меня локтем.

И тут я совершаю огромную и непоправимую глупость. Вместо того, чтобы проигнорировать провокацию, я отступаю от раковины и в ответ тоже как бы случайно наступаю ей на ногу.

- Ай, ты что творишь?

- Ой, - усмехаюсь я, удовлетворенная своей маленькой местью. – Прости, не заметила.

Говорю, же глупость. И я сразу о ней жалею. Я не из тех, кто подставляет другую щеку и никогда не считала лишним умение дать сдачи, постоять за себя. Мне в этом плане очень импонирует подход Александра Невского: «Кто с мечом к нам придет – от меча и погибнет». Вот и я думаю, если кто-то целенаправленно пытается меня задеть – смело может рассчитывать на симметричный ответ. Или даже ассиметричный, если симметрия ему покажется не слишком убедительной.

Но со временем я стала понимать, что в спокойствии и самоконтроле есть свои плюсы. Это может оказаться гораздо более выигрышной стратегией, чем моментальная агрессия на любой чих в твою сторону. Но сейчас, может быть от того, что слишком устала или перенервничала, мое хладнокровие дает сбой.

И сбой тут же оборачивается бедой. Девчонки, изначально настроенные против меня, воспринимают эту выходку как бесспорный сигнал. Окружив меня с трех сторон, они начинают яростно пихаться.

Дальше все происходит очень быстро, но воспринимается размыто, фрагментарно, словно косорукий оператор нервно снимает происходящее на дешевую камеру и никак не успевает поймать фокус. Я изворачиваюсь, отступаю. Мне не нужна драка. Моя цель — добраться до двери. Я вижу, как в проеме на секунду возникает лицо уборщицы, и успеваю вякнуть: «Помогите!» прежде чем оно испуганно исчезает.

Блондинки тревожно оборачиваются, а черная растрепушка, которая видела уборщицу, испуганно шипит:

- Пойдемте! Она сейчас охрану приведет!

Кудрявая провокаторша еще раз толкает меня и разворачивается на выход, но мы с ней запутываемся в ногах и падаем. Я вниз, она сверху, коленом прямо на мою левую руку. Я слышу как ломается кость – не ушами, всем телом. Кричу отчаянным животным криком. В глазах плавают черно-желтые шаровые молнии, в предплечье острая кинжальная боль милосердно смывается волной адреналина, я как будто ничего не чувствую. Но взамен накатывает слабость и тошнота, а лоб покрывается холодной испариной.

- Марта!!! – Марк с ревом врывается в помещение, когда мы неловко барахтаемся на полу. Его появление придает девчонкам резвости, они в панике рассыпаются, но кто-то из них успевает остро и зло пнуть меня в лицо.

- Марта! – потрясенно повторяет Марк, опускаясь передо мной на колени. – Что с тобой? Милая, что случилось?!

Он помогает мне сначала сесть, а затем встать. Дамская комната активно заполняется людьми. Здесь уборщица, охранник, держащий за шкирку черную растрепушку, пара покупательниц, еще любопытные головы, глазеющие в приоткрытую дверь. Вот где были все эти люди ровно минуту назад?

Мне на них все равно. В моей голове лишь одна ужасно нелепая и смешная мысль: «Как плохо, что Марк видит меня такой!». Адреналин спадает так же быстро, как нахлынул, а вместе с ним уходит и анестезия. Боль сначала просто ощущается, потом нарастает, пока я здоровой рукой пытаюсь хоть как-то умыться.

- Марк, они мне руку сломали.

- Что?! – он в ужасе смотрит на мои безвольные пальцы.

- Помоги мне.

Он заботливо промокает лицо бумажными салфетками, а одну из них, намочив холодной водой, прикладывает к наливающейся синим брови.

- Марта, как ты? Идти можешь? Я отвезу тебя в больницу.

- Могу, только рука болит, - морщусь я.

- Что произошло?

- Я тебе в машине расскажу.

Не хочу при посторонних людях озвучивать причину. Вдруг еще кто-нибудь меня узнает и решит проучить за недостойное отношение к пожилым людям? Пока травля была на словах, я ее выдерживала, но когда переродилось в физическое насилие, мне стало по-настоящему страшно. Я не трусишка, но и не герой боевиков, муай-тай не изучала. Дать сдачи один на один – это можно. Дать сдачи толпе? Смешно.

Марк везет меня так бережно, словно я сделана из стеклянных нитей, и на каждом светофоре нервно кусает губы.

- Эти девочки видели меня в новостях, - устало рассказываю я, прижимая ноющую руку к животу. - Люди часто принимают такие истории близко к сердцу. Тем более ты же сам видел, как там все было подано. Слово за слово... Я тоже не сдержалась, стала им отвечать вместо того, чтобы промолчать. Господи, как я устала!

- Потерпи немножко, мы скоро приедем, - расстроенно уговаривает он. - Я тебя больше не оставлю, слышишь?

Снимок показывает, что перелом без смещения. И на том спасибо. Мне делают обезболивание, накладывают гипс, дают рекомендации. Из больницы мы снова едем в полицию, второй раз за день. Хотя технически это уже ночь.

Одна из нападавших, та самая черная лохматушка, уже ждет нас в отделении. За подругами, бросившими ее в лапах охранника, которых она быстро и безропотно сдала, тоже уже поехали. Дожидаться их не собираюсь. Пишу заявление, даю показания и ухожу. Все трое – несовершеннолетние, вот пусть родители и разбираются.

Нежный вечер

Из участка мы выходим в сентябрьскую ночь. Она очень теплая, пахнет дождем и почему-то осенним дачным садом, хотя поблизости наблюдается лишь одна скудная клумба с бархатцами и мелкими астрами. Оказавшись в машине, я в который раз радуюсь, что Марк рядом. Можно откинуться на спинку кресла, расслабиться и просто ехать, медитируя на спящий город.

- Имей в виду, я сегодня ночую у тебя, - сообщает мне Марк, и на мой удивленный взгляд продолжает: - А как ты хотела? Постелешь мне где-нибудь на диване. Или на полу, если дивана нет… - Он бросает взгляд на мою руку и поправляется: - Точнее, я сам себе постелю. И тебе постелю. И в пижаму переодену, и приставать не буду. И завтрак с утра тебе сделаю.

Я прикрываю глаза.

- Марк...

- Не спорь, пожалуйста.

- Я не спорю. Наоборот, спасибо тебе. Мне очень хорошо с тобой, и очень хорошо, что ты сейчас рядом.

Дома я отправляюсь в ванную, мне до ужаса хочется нормально умыться и переодеться в чистое. Но если с гигиеническими процедурами я худо-бедно справляюсь, то с переодеванием без помощи не обойтись.

- Марк, ты мне нужен!

Он расстегивает блузку, сосредоточенно глядя в пуговицы.

- Так, давай снимем. Сначала с правой, ага. Не волнуйся, я не подглядываю!

- Можешь взглянуть одним глазком, - улыбаюсь я. – Я не стесняюсь тебя. Просто мы оба знаем, что все произойдет не сегодня.

В его вздохе одновременно и согласие, и сожаление. Марк деликатно помогает мне переодеться в простую хлопковую пижаму карамельного цвета, и отправляется в кухню. Делает на ужин бутерброды и заваривает чай – тот самый, который мне так дорого обошелся в супермаркете.

Все это очень здорово, и вместе с тем непривычно. Если отвлечься на время от контекста, то складывается очень уютная картина: обычный поздний перекус без особых изысков, неторопливая беседа двух понимающих друг друга людей. Моменты заботы, маленькие теплые шутки, нежность в прикосновениях. Все как-то обыденно, как будто мы уже прожили вместе целую жизнь, и в то же время так сердечно, что сидишь и думаешь: «Если счастье – то такое».

-Что с завтрашним эфиром? – интересуется Марк, грея руки о кружку с чаем. – Отменишь теперь?

- Нет, что ты! Ни в коем случае!

- Уверена? Спать-то осталось три часа. И ты в таком состоянии…

- Вот именно. Выспаться я еще успею, а состояние мое надо использовать на полную катушку. Я думаю, людям полезно будет посмотреть, во что может обернуться слепая вера всему, что льется из зомбоящика.

- Хозяйственная ты моя, - смеется он. - Все в дело. Тогда тем более пора укладываться. И имей в виду, завтра я тоже поеду с тобой.

- А как же на работу?

- Предупрежу Белыха, переживет без меня один день. Пока вся эта кутерьма не уляжется, я больше не оставлю тебя одну. Я и так не знаю, как тебе в глаза смотреть.

- Марк, ну ты-то что мог сделать? Это был женский туалет.

- Все равно! Ладно, куда ты меня определишь?

- Куда я тебя могу определить? На кровать, конечно. Она широкая, поместимся.

- О-о-о, как романтично. Не боишься?

- Скорее, волнуюсь. Но это приятное волнение. И вообще я хочу, чтобы ты был поближе. Для соблюдения приличий выдам тебе отдельное одеяло.

Кроме одеяла, я вручаю Марку свою спальню футболку, с мультяшной кошачьей мордой во всю ширь. Вариантов-то немного: либо его рубашка, либо эта «девичья униформа», которая подходит ему по габаритам. Либо ложиться с голым торсом, но это чересчур.

Он приводит себя в порядок в ванной и через несколько минут моему взору в вечернем мягком освещении предстает былинный добрый молодец – косая сажень в плечах, с растрепанной шевелюрой, игривой кисонькой на пузе и с брутальными волосатыми ногами.

- Ты неотразим!

- Я всегда знал, что кошки мне к лицу, - смеется он.

Кровать у меня достаточно широкая, но мы неизбежно оказываемся рядом. Приподнявшись на локте, Марк с минуту пристально разглядывает меня в сумеречном свете колонки, после чего шепчет:

- Ты такая красивая!

На что получает в ответ внезапный и искренний взрыв хохота.

-Естественно, - сквозь смех соглашаюсь я. - Двойной синяк на пол-лица украшает любую женщину.

- Смешная, - шепчет он. - Я не вижу твой синяк. Ты красивая.

Марк целует меня очень нежным и чувственным поцелуем, и я понимаю, что синяк действительно не имеет для него значения.

- Спи, - он укрывает одеялом мои плечи. - Отдыхай.

Несколько минут я кручусь и ерзаю в его объятиях, пытаясь найти оптимальное положение, рука ноет даже с обезболом.

В целом, как-то не так я себе представляла нашу первую ночь… Но то, что он здесь рядом, готовый оберегать и защищать меня, помогает легче переносить боль. Наши ноги под разными одеялами тела разделены целомудренной одеждой. Но этот мужчина во мне. Он заполняет мои мысли, мое сердце. С его появлением моя жизнь необратимо меняется. Я засыпаю с мыслью, что я стала больше и сильнее. Раньше была только я, а теперь я плюс один.

Как выжить в современной реальности

Постулат «Любая неприятность – это опыт» всегда был фундаментом философии Владлена. Конечно же, я такое слышала и раньше, но слышать это одно, а реально применять как жизненную стратегию – совсем другое. Для меня ошибка очень долго оставалась поводом для стыда и самоуничижения, а жизненное испытание – основанием лишний раз доказать себе собственную слабость и уязвимость.

Выбор – вот поворотная точка. Когда-то мой выбор казался мне предопределенным. Казалось, что у таких, как я, шансов на достойную жизнь нет изначально, и с этим можно только смириться. И это тоже был выбор – верить в эту дурь и оставаться несчастной. Я готова была часами и днями прилежно страдать и оплакивать собственное несовершенство, мне казалось, что именно так я искупаю свою никчемность и вину.

Но Владлену было плевать на мои слезы, он всегда был к ним черств и глух. Он всегда бескомпромиссно требовал другого – анализа. Глубокого, спокойного, рассудительного анализа и предоставления на его основе осмысленных выводов. И это было сложно, очень сложно. Намного сложнее, чем банально добросовестно проплакаться и прострадаться. Потому что слезы разрешают тебе остаться прежним, а выводы требуют перемен. Причем перемен в себе самом.

Я пыталась подменять работу над собой извинениями и обещаниями, но Владлен был неумолим. Мне приходилось раз за разом в угоду ему выбирать развитие. А к тому времени, когда я настолько окрепла и поверила в себя, что смогла бы ему возражать, я уже заразилась от него этой требовательностью. Поиск смыслов, стремление смотреть на ситуацию под разными углами, выуживание пользы – все это стало частью уже моей личности.

Я крутила, пересматривала, перетряхивала своё прошлое в поисках чего-то хорошего: где-то я справилась, чему-то научилась, нашла какой-то выход. Пусть не идеальный, да, но смогла же! А когда ты понимаешь такие вещи о себе, ты получаешь возможность их присвоить и использовать. Ты уже видишь себя другим: я и это могу, и вот так умею.

Со временем моё сложное неблагоустроенное прошлое из пространства тяжёлых воспоминаний превратилась в источник силы. Оно было не самым лучшим, это прошлое, но оно – я в нем – в конечном итоге стало одной из моих опор. Поэтому сейчас я не боюсь предстать перед людьми даже такой – избитой и униженной.

Когда я вхожу в студию, там становится тихо. Моя левая рука лежит на бандаже. Я неброско одета – бежевый бадлон, серые брюки, черный пояс, аккуратные «гвоздики» в ушах. Сегодня никаких «кричащих» аксессуаров. Волосы убраны назад, а на лице без косметики маской на оба глаза прилег синяк. Я специально его не замазываю, он выглядит очень некрасиво и вызывающе, а это как раз то, что мне нужно. Это ярче и мощнее белой хризантемы.

- О, боги! Что с тобой? Угодила под трамвай? – обескураженно интересуется Черникина.

- Нет, всего лишь познала всю силу народной любви. Ты ж хотела эксклюзив? Так вот он, с пылу, с жару. Вчера вечером на меня напали.

Я в общих чертах оперативно посвящаю Леру в детали прошлого дня: измазанная дверь, пикеты у офиса, алкогольный срыв родителей и драка в супермаркете. Кое-о-чем она уже в курсе, даже ситуация с родителями для нее не тайна. А вот про мордобой в общественном туалете она слышит в первый раз.

- Вот это я называю – жить насыщенной жизнью! – восхищенно выдыхает Черникина. Я не уверена, знает ли она в принципе, что такое сочувствие. Наверное, нет, иначе ей было бы сложно распинать перед всем честным народом своих оппонентов. По крайней мере, сейчас она в восторге и возбужденно предвкушает огненный эфир. Черникина встречает меня с радушием крокодилицы, которой подали десерт, и надеяться при этом, что Лера хоть сколько-нибудь меня пощадит – не стоит. Она свою программу не для пощады ведет, ей чем острее, жестче, эмоциональнее, тем лучше.

Буквально через несколько минут после меня появляется доктор Заболотский – субтильный мужчина с острыми скулами, на которых каким-то чудом держатся огромные массивные очки. Он мне сразу нравится, у него на лице прямо-таки высечено слово «ПРИНЦИПИАЛЬНОСТЬ». А это значит, что в своем профессиональном поле он не позволит ни сбить себя с толку, ни навязать какую-либо позицию. Черникина тоже с ним любезна, вероятно, надеется, что его бескомпромиссный подход поможет разоблачить меня. Забавно, что я надеюсь прямо на противоположное – профессионализм Заболотского может стать моим сильным козырем.

Эфир начинается с крупного плана Леры. В отличие от меня, она свежа и прекрасна. Что ж, тем мощнее сработает сила контраста, когда аудитория увидит меня.

- Мама – первое слово, папа может все, что угодно, а родительский дом – начало начал. Эти слова, эти образы есть в каждом из нас, - пафосно начинает Черникина, - они прописаны в нашем менталитете, зашиты в культурном коде. Родители – то, что свято в сердце каждого нормального человека, ведь они подарили нам самое ценное – жизнь. Но не для всех эта ценность кажется достойной хотя бы элементарной благодарности. Сегодня у меня в гостях женщина, чье имя за последние дни успело прогреметь на весь город. В то время, как многие из нас стараются проявлять тепло и заботу к мамам и папам, она, будучи довольно обеспеченным человеком, тем не менее, лишает родителей средств к существованию. Не все способны смотреть на это спокойно – вчера на нее было совершено нападение. Мы ни в коем случае не призываем к насилию и не поддерживаем подобные методы, и все же хотелось бы понять, что движет человеком, который отказывает самым близким в элементарной заботе и помощи? Итак, здесь, рядом со мной, Марта Пономарева, совладелица пиар и маркетингового агентства «Видали?!». И я начну с главного вопроса: зачем так жестоко обращаться со своими мамой и папой?

Прости, Лера, сегодня не все пойдет по твоему сценарию… Как я уже говорила, против «правды», в которой тебя стараются утопить, можно противопоставить другую правду – еще более неприглядную и шокирующую. То есть, честную. И теперь, после всего, что случилось, шок я аудитории гарантирую. Именно с него я планирую начать. Я должна сказать очень важные вещи и сказать так, чтобы меня выслушали. А шок – это прекрасный крючок, на который я планирую крепко насадить всеобщее внимание.

Я перевожу взгляд с лица Черникиной прямо в камеру. Я смотрю не в объектив – я смотрю в глаза каждому, кто наблюдает за эфиром: Марку, моей команде в «Видали?!», Петру Петровичу, тете Марине, бригаде медиков, которые сейчас в больнице приводят в чувство моих родителей. Михаилу Илларионовичу и Наталье Игоревне. Владельцу «Ноксархи» Денису Белых. Девчонкам, которые сломали мне руку. Паршивцам, которые обмазали дверь. Всем, кто считает меня ужасным недочеловеком, морящим голодом своих близких. Смотрю спокойно, без вызова, без неуместной улыбки. Вот она я. Я готова выдержать каждый ваш взгляд. Любой взгляд.

- Я обращаюсь сейчас в первую очередь к тем, кто недавно приехал к моим родителям и дал им денег. Благодаря вам они умрут, - я делаю «мхатовскую» паузу. Успеваю заметить недоумение на лице доктора Заболоцкого, а в яростных глазах Черникиной отчетливо читается вопрос: «Что ты несешь?!». Зато теперь я уверена, что дальше меня будут слушать очень и очень внимательно. – Да, из-за вас они проживут меньше, чем могли бы. К сожалению, вы, те добрые люди, кто проявил сердечность и заботу, отняли у них несколько месяцев жизни.

- Это очень серьезное обвинение… - охрипшим от неожиданности голосом Черникина грудью влезает на защиту аудитории.

- К сожалению, это не обвинение, а констатация факта. Мои родители очень много лет больны. Их болезнь – алкогольная зависимость. Они не в состоянии контролировать себя и используют любую возможность добраться до выпивки. При этом состояние здоровья каждого из них уже очень сильно подорвано, - не могу сказать, что я совсем уж не волнуюсь, но изо всех сил стараюсь, чтобы это волнение не прорывалось ни в голосе, ни в общем невербальном контексте. Я не хочу давить на жалость, да и вообще, содержание моей речи само по себе вызывает сильные эмоции, попытки усилить их могут привести к недоверию и отторжению. - Получив деньги, они, конечно же, купили выпивку и употребляли ее в неограниченном количестве. На фоне этого у папы был приступ агрессии, он избил маму, она была вынуждена прятаться в ванной. А потом он пытался разбить себе голову об стену. Сейчас они оба в больнице, но эта история однозначно обойдется им в плане здоровья очень дорого. Поэтому я благодарю за неравнодушие всех тех, кто близко принял ситуацию моих родителей, но очень прошу в дальнейшем отказаться от идеи помогать им деньгами или любыми материальными ценностями, которые можно продать.