Мира Вейн Когда погаснет маяк

Среда

Вторую запись Лера прочитала утром, ещё до завтрака, сидя на кровати с ногами и с тетрадью на коленях.

Она разрешила себе одну. Такое у неё теперь было правило, установленное вчера ночью и уже почти нарушенное: одна запись в день. Не потому что она боялась дневника — потому что она боялась себя. Она знала за собой это свойство: проглотить книгу за ночь, а потом ходить пустой, с чувством, что что-то важное пронеслось мимо на слишком большой скорости. С этой тетрадью так было нельзя. Эту тетрадь кто-то писал по одной записи — значит, и читать её надо было так же, в темпе живущего человека.

29 октября 2003

В библиотеке есть подшивки местной газеты. Я взяла девяносто восьмой год. Суд над Алексеем Петровичем занял три абзаца в номере от восьмого февраля. Три абзаца. Человека посадили на семь лет — и три абзаца мелким шрифтом.

Захаров всегда казался мне самым честным человеком в городе. У него на кухне пахло кофе и старыми книгами. Он объяснял нам с Пашкой, как устроен компас.

Может, я просто не знала его настоящего.

Но Пашка сказал: папа умер и попросил проверить.

Лера дочитала и долго сидела неподвижно.

Семь лет. Мелким шрифтом. Она перечитала фразу про кухню, где пахло кофе и старыми книгами, — и поняла, что эта фраза сделала с ней то, чего не сделали ни «Меридиан», ни поставки: человек по фамилии Захаров перестал быть фамилией. У него появилась кухня. На кухне пахло кофе. Он объяснял детям, как устроен компас, — а потом его посадили на семь лет, и об этом написали три абзаца.

Она достала из ящика стола свою тетрадь — новую, купленную ещё дома для каких-то несостоявшихся конспектов, — открыла первую страницу и начала записывать. Столбиком, по пунктам, и на третьем пункте узнала собственный почерк маминых списков и хмыкнула: вот, значит, как это передаётся.

«1. Соня Климова. Жила в этом доме. Дневник: окт. 2003 — июль 2004. Дальше — ничего.

2. Пашка. Друг Сони, уехал. Его отец — Захаров Алексей Петрович. Осуждён (~1998, 7 лет). Умер до окт. 2003.

3. Перед смертью просил проверить: март—апрель 1997, кооператив, поставки, компания Меридиан.

4. Маяк погас в 2004. Дневник обрывается в 2004. Совпадение?

5. Библиотека. Подшивки газет — там. Найти библиотеку».

Она перечитала пятый пункт и приписала шестой, честный:

«6. Никому пока не говорить».

Снизу пахло сырниками, и мама крикнула, что всё стынет, и что сегодня, между прочим, среда.

* * *

Среда в Скальном начиналась с запаха.

Он пополз по нижним улицам часов с пяти — дым, масло, рыба, лавровый лист, — и к семи добрался даже до их дома у тропинки: мама открыла окно на кухне, повела носом и сказала, что если это то, что она думает, то они выходят немедленно.

Набережная вечером оказалась другой страной. Днём она была сонной и выцветшей, а сейчас горела гирляндой лампочек, натянутой между акациями, и вся сходилась к террасе «У Костаса», где сдвинули столы — не четыре, как обычно, а штук двенадцать, вынесенных, похоже, со всей улицы, разномастных, накрытых бумажными скатертями.

Они шли туда вниз по Маячной, и город по дороге показывал себя с новой, вечерней стороны. У калитки два дома ниже стояла Вера Степановна — маленькая, круглая, в платке, завязанном по-хозяйски назад, — и загоняла кур с таким звуковым сопровождением, будто командовала парадом. Увидев их, она бросила кур на произвол судьбы.

— На рыбу? Правильно, идите, идите, я своих загоню и тоже приду. Варенье как вам?

— Чудесное, — сказала мама. — Мы уже полбанки...

— Абрикосы свои, — сообщила Вера Степановна с достоинством. — С того дерева, что у сарая. Ему лет больше, чем мне, а рожает — как молодое. Идите, идите, займите мне место с краю, я с краю люблю, чтоб выйти можно было.

Ниже, у аптеки, вывеска скрипела своё, размеренное. На автобусной остановке, на скамейке с облупившейся синей краской, сидели двое мальчишек лет двенадцати и с заговорщицким видом делили пакет семечек. Из открытых окон пахло ужинами. Город стекался к набережной весь, ручейками, по всем своим наклонным улицам — семьями, парами, поодиночке, — и в этом было что-то от старинного механизма, который заводится каждую среду сам собой.

За столами сидел, кажется, весь средний ярус города и половина верхнего. Дети носились между стульями. У мангала, установленного прямо на брусчатке, стоял Костас в фартуке — огромный, подсвеченный углями, как кузнец, — и переворачивал решётку с рыбой, и что-то кричал через плечо, и смеялся раньше, чем ему успевали ответить.

— Соколовы! — заорал он, увидев их, на всю набережную, и человек сорок обернулись разом. — Новенькие! С Маячной! Садитесь вот сюда, тут ветра нет! Аня! Аня, где ты ходишь, займись людьми!

Так Лера познакомилась с Аней.

Ане было семнадцать, у неё был фартук поверх джинсов, хвост, промахивающийся мимо резинки, и такой темп речи, что первые минуты Лера просто пережидала, как пережидают ливень. За эти минуты она узнала: что Аня работает у Костаса третье лето и он платит честно, не то что в «Бризе» на том конце; что в одиннадцатом классе их будет одиннадцать человек и Лера двенадцатая, и это событие века; что классная у них по литературе и она нормальная, только не надо списывать у Дементьева, потому что Дементьев сам списывает у Гали; что море в этом году тёплое рано, а медузы будут в августе; и что рыбу надо брать вот эту, полосатую, а не вон ту, красивую, потому что красивая — костлявая.

— Ты вообще откуда? — спросила Аня, наконец выдохнув и усевшись напротив с видом человека, устроившего перерыв.

Лера назвала город.

— Ого. А сюда чего? — И тут же, быстро, взглянув на Лерино лицо: — Не, не отвечай, если чего. Это я так. У нас просто наоборот все — отсюда. Мечтают, копят, уезжают. А вы — сюда. Мне даже нравится, это как... против течения.

— Мама захотела к морю, — сказала Лера. Это была правда. Не вся, но та, которой хватало.

— К морю — понимаю, — великодушно кивнула Аня. — Море у нас хорошее. Город так себе, а море хорошее.

— Чем так себе?

— Ну-у. — Аня сморщила нос. — Маленький. Все всё про всех знают. Вот ты приехала в субботу, да? А я про вас в воскресенье уже знала: две, мать с дочкой, дом у маяка, машина синяя, девчонка — моя ровесница, худая, неулыбчивая. Извини, — добавила она без малейшего раскаяния. — Это не я, это баба Зоя в магазине сказала. У нас информация движется со скоростью бабы Зои.

Лера невольно усмехнулась: неулыбчивая.

Мама тем временем уже сидела через два стола с какими-то женщинами, и перед ней стояло вино в гранёном стакане, и она что-то рассказывала, и женщины смеялись, и мама смеялась тоже — незнакомо, легко. Лера смотрела на неё секунду дольше, чем нужно. Три месяца она не слышала, как мама смеётся. Оказалось — вот как: чуть запрокидывая голову.

До Леры долетали обрывки: женщины наперебой объясняли маме город — где брать творог, к какому врачу можно, а к какому только если совсем, и что в «Бризе» дорого и невкусно, а у Костаса дёшево и вкусно, потому что Костас не для денег, Костас для процесса. Мама кивала, записывала что-то в телефон, переспрашивала. Она умела это — Лера всегда знала, но подзабыла: умела нравиться людям, не стараясь, просто внимательно слушая. Дома, в прежней жизни, к ним вечно кто-то заходил «на минуточку» и сидел три часа.

Потом одна из женщин что-то спросила, и мама ответила, и Лера не слышала слов, но увидела знакомое: короткую общую заминку за столом, полсекунды, не больше, — и как разговор тут же прибавил громкости, засуетился, побежал дальше, старательно огибая ямку. Мама, кажется, ничего не заметила. Она смеялась.

Спросили, где дом, поняла Лера. И им ответили — про себя, молча, все разом: дом Климовых.

Костас грохнул на их стол блюдо — гора рыбы, лимоны, хлеб, — сказал: «Ешь, приморская теперь», — и уплыл к мангалу.

Рыба была огненная, в хрустящей соли, и полосатая действительно оказалась лучше красивой.

* * *

Про маяк заговорили за соседним столом, когда уже стемнело по-настоящему.

Лера не прислушивалась специально — просто за соседним столом сидели старики, а старики не умеют тихо. Один из них, в белой рубашке — тот самый, с газетой, только без газеты, — сказал что-то про осень, и другой ответил: да если не сорвут опять, обещали ещё в прошлом году. И первый сказал:

— Не сорвут. Я с бригадиром говорил, фонарь уже привезли, линзу собирают. К октябрю зажгут.

— Дожили, — сказала старуха рядом с ним, — при мне гас, при мне зажгут.

— Давно пора, — сказал второй старик. — Двадцать лет, это ж надо. Позорище. Живой маяк стоял тёмный, как...

Он не договорил.

Лера не видела, что произошло, — может, кто-то тронул его под столом, может, просто взгляд, — но фраза оборвалась на «как», и старик кашлянул, и потянулся за хлебом, и заговорил про бычков, что бычок нынче не тот. И все за столом охотно согласились, что не тот, с готовностью, с облегчением, как соглашаются люди, которым бросили верёвку.

Лера повернулась к Ане.

— А почему маяк вообще погас? Тогда, двадцать лет назад.

— Реконструкция же, — сказала Аня и пожала плечом. — Ну, то есть сначала он просто сломался, что ли, или закрыли его... Я не знаю, если честно. Меня на свете не было. Он всю мою жизнь так стоит, я вообще в детстве думала, что маяки — это просто такие башни, украшение. Мне лет в десять объяснили, что он светить должен, и я не поверила.

— А взрослые что говорят?

— Взрослые? — Аня посмотрела на неё как-то по-новому, внимательнее. — А ты заметила уже, да?

— Что?

— Что они про него не говорят. — Аня понизила голос, не таинственно, а как понижают на автомате, когда рядом взрослые. — Не то чтоб запрещено. Просто... тема такая. Как погода, только наоборот: про погоду говорят, когда сказать нечего, а про маяк молчат, даже когда есть чего. У нас в девятом классе Пономарёв — ну, старенький такой, историю вёл ещё у родителей, он на пенсии уже, но приходил кружок вести, — начал рассказывать про маяк, когда построен, какая линза, всё такое. И кто-то спросил: а почему он не работает? И Пономарёв так... — Аня изобразила: сняла невидимые очки, потёрла переносицу. — И говорит: «А это, ребята, вопрос не по истории». Всё. Дальше про линзу.

— Вопрос не по истории, — повторила Лера.

— Ага. Хотя, по-моему, если что-то было двадцать лет назад — это уже как раз история и есть, — здраво заметила Аня и вдруг махнула рукой: — Да ну, слушай. В маленьких городах всегда так: у каждого сарая биография, и половина — засекречена. Привыкнешь. Пошли лучше, я тебе покажу, где Костас мороженое прячет, у него абрикосовое есть, домашнее, он его только своим даёт.

Мороженое действительно было — в морозилке за стойкой, в металлических вазочках, и Костас, застигнутый на месте, не только не рассердился, но и торжественно выдал им по двойной порции, объявив, что рецепту сто лет и что абрикос — король фруктов, а кто думает, что персик, тот ничего не понимает в жизни. Мороженое было густое, с волокнами настоящего абрикоса, чуть отдающее косточкой — горчинкой на самом дне вкуса.

— Раньше такое в вафельных стаканчиках продавали, у кинотеатра, — сказал Костас, глядя, как они едят. — Тележка стояла, синяя. Весь город на этом мороженом вырос. — Он помолчал и добавил зачем-то: — Давно уже нет тележки.

И ушёл к мангалу — как-то сразу, не досказав, хотя досказывать, вроде бы, было нечего.

Они доедали мороженое, облокотившись на стойку, и Аня уже рассказывала что-то про кинотеатр, которого тоже давно нет, — когда вдруг осеклась на полуслове, глядя куда-то мимо Лериного плеча, в темноту за краем террасы.

И сказала совсем другим голосом — ниже и на пол-тона взрослее:

— О. Явился.

* * *

Он стоял там, где кончались лампочки.

Набережная тянулась дальше гирлянды, в темноту, к старому пирсу, и на границе света и не-света, у парапета, стоял парень — Лера сначала увидела просто силуэт: высокий, руки в карманах тёмной куртки, надетой не по-летнему. Он не подходил к столам и не уходил. Он просто стоял, привалившись к парапету боком, лицом к морю, как будто всё это — гирлянда, рыба, полгорода за столами — происходило в телевизоре, который он не смотрел.

— Кто это? — спросила Лера.

— Максим Горелов. — Аня сказала это быстро и как-то дежурно, как говорят заученное. — Слушай, совет от местных, бесплатно: вот с ним — не надо.

— Что не надо?

— Ничего не надо. Разговаривать, гулять, сидеть рядом на остановке. — Аня начала собирать тарелки, хотя тарелки в этом не нуждались. — Он старше нас на два года, школу здесь заканчивал, потом уехал куда-то, теперь вот вернулся, работает у лодок, моторы чинит. Живёт один на отшибе, за верхним посёлком. С ним никто не общается.

— Почему?

— Потому что. — Аня грохнула тарелки одна в другую. — Он дрался всё время, в школе ещё. Его даже в полицию забирали, говорят. И характер — во. — Она показала кулак. — Слова не вытянешь, а глянет — как дверью хлопнет. И вообще у них семья... — Аня запнулась, и Лера уже узнала эту городскую запинку, этот вдох на полуслове, после которого фраза сворачивает. — Короче, у них дома всякое было. Не важно. Важно, что связываться не надо, поняла? Тебе тут жить, тебе репутация нужна чистая, а у нас как: с кем постоял — с тем и записали.

Лера смотрела на тёмную фигуру у парапета.

Он дрался. Его забирали. У них семья. Слова не вытянешь. Это был портрет, нарисованный целиком чужими руками, — и Лера вдруг поняла, что именно ей в нём не нравится: в этом портрете не было ни одной детали, которую Аня видела бы сама. Говорят. Все знают. У нас так записали. Город составил про человека три абзаца мелким шрифтом и закрыл подшивку.

Она уже видела сегодня, как это делается. Утром, в дневнике.

— А у маяка он что делает? — спросила Лера наугад, сама не зная, откуда взялся вопрос.

Аня посмотрела на неё изумлённо.

— Откуда ты знаешь про маяк?

— Я не знаю. Я спросила.

— Ну вот видишь, ты спросила — а я уже почти ответила, вот так у нас всё и работает. — Аня вздохнула, оглянулась на взрослых и всё-таки ответила, шёпотом, наклонившись через стол: — Его видели там. Ночью, не раз. На мысе, у самой башни, а туда вообще-то нельзя, там реконструкция, всё огорожено. Сторож его гонял, говорят. Спрашивается: что нормальному человеку ночью делать у мёртвого маяка? — Она выпрямилась с видом прокурора, огласившего главное. — Вот тебе и весь Горелов.

Лера ничего не сказала.

Она думала о том, что от их дома до маяка — триста метров тропинки. Что мёртвый маяк, у которого нечего делать нормальному человеку, стоит у неё за стеной, за каменной оградой, и виден из окна её комнаты. И что тетрадь в синей обложке, обрывающаяся в год, когда он погас, лежит сейчас в ящике её стола под старыми конспектами — спрятанная, потому что прятать, как выяснилось, учишься в этом городе быстро.

* * *

Расходились поздно.

Костас обнимал уходящих, совал детям в руки недоеденное, кричал маме через столы, что печника Гришу надо звать до августа, потом Гриша уйдёт в запой до октября, это традиция. Мама смеялась и записывала в телефон. Гирлянду начали гасить по частям, и набережная постепенно возвращалась в темноту — стол за столом, лампочка за лампочкой.

Лера оглянулась на дальний конец набережной, когда они уже уходили.

Он всё ещё был там. Тёмная фигура у парапета, спиной к погашенным столам, лицом к воде — туда, где над невидимыми в темноте скалами угадывался мыс и на мысе, чернее чёрного неба, стоял маяк. Парень смотрел в ту сторону так неподвижно и так давно, что казался частью парапета.

А потом обернулся.

Лера не успела отвести взгляд — и несколько секунд, через всю тёмную набережную, через перевёрнутые стулья и погасшие лампочки, они смотрели друг на друга. Лица она не видела, было слишком далеко и слишком темно. Но она физически чувствовала, что он смотрит именно на неё — не на маму, не на террасу, не сквозь. На неё. Так, словно это она стояла на границе света, а он решал, что про неё думать.

Первой отвернулась Лера.

И тут же разозлилась на себя — непонятно за что. За то, что отвернулась первой. За то, что вообще смотрела. За то, что сердце стукнуло невпопад, как ступенька, которой не ждёшь в темноте. Она не знала этого человека. Она знала о нём ровно три абзаца мелким шрифтом, составленные городом: дрался, забирали, семья, не связывайся. И по всем правилам — маминым, Аниным, городским — этого должно было хватить.

Ей не хватало. В этом и была проблема.

— Ты чего застряла? — Мама ждала у поворота на Маячную, тёплая, разговорившаяся, пахнущая дымом мангала. — Понравилось тебе? Аня эта — чудо, а не девочка. И вообще, по-моему, чудесный вечер. Первый... — она чуть притормозила на слове, но договорила, — первый по-настоящему хороший вечер. Давно.

— Да, — сказала Лера. И это снова была правда — не вся, но та, которой хватало.

Они поднимались по тёмной Маячной, и мама рассказывала — про женщин за столом, про творог, про печника Гришу и его сезонный график, — а Лера слушала вполуха и смотрела на редкие фонари, между которыми лежали длинные полосы темноты. Днём эта улица была просто улицей. Ночью она становилась чередованием: свет — темнота — свет, и в каждом тёмном промежутке шаги звучали иначе, глуше. Интересно, подумала Лера, здесь все так ходят всю жизнь — из света в темноту и обратно — и не замечают. Наверное, и с разговорами у них так же. Привыкли к промежуткам.

Дома она поднялась к себе, не включая свет, подошла к окну.

Конверт белел на подоконнике. Маяк стоял в темноте — слепой, в лесах, над чёрной водой. Где-то там, у его подножия, кончалась тропинка, начинавшаяся от их калитки. Лера стояла и смотрела, и в голове у неё, наслаиваясь, звучали голоса этого длинного дня: «вопрос не по истории». «При мне гас, при мне зажгут». «Три абзаца мелким шрифтом». «С кем постоял — с тем и записали». «Что нормальному человеку ночью делать у мёртвого маяка?»

Она легла, но сон не шёл.

И, засыпая наконец под ровный шум моря, она поймала себя на странном: думала она не про дневник, не про Соню и даже не про библиотеку, куда собиралась с самого утра.

Она думала про то, как человек стоит один на границе света и смотрит на тёмный маяк.

И про то, что из всех людей на вечерней набережной — весёлых, громких, своих — только у них двоих, кажется, было к этой башне какое-то личное дело.

* * *

Тропа

Запись этого дня далась Лере труднее.

Она уже ждала утра с тетрадью — поймала себя на этом, когда проснулась: первая мысль была не «где я» и даже не привычная вторая, тяжёлая. Первая мысль была: сегодня четырнадцатое ноября. У неё с Соней теперь был общий календарь, сдвинутый почти на двадцать один год, и по этому календарю наступил день, когда Соня написала:

14 ноября 2003

Мама в юности работала в кооперативе. Секретарём. Она не любит вспоминать то время — говорит, лучше не ворошить.

Я спросила как бы между делом: помнит ли она компанию «Меридиан»?

Мама замолчала на несколько секунд. Именно на несколько — я считала. Потом сказала: не помню такой.

Но я видела, как она опустила взгляд.

Лера закрыла тетрадь и посидела, глядя в стену.

Запись была короткая — короче предыдущих, — и именно этим страшная. Соня считала секунды маминого молчания. Шестнадцатилетний человек сидит на кухне напротив собственной матери и считает: одна, две, три, — потому что уже знает, что молчание бывает уликой. Лера подумала про зарубки на косяке этой самой кухни, внизу, под её ногами. Про то, что мама, которая мерила Соне рост и вела карандашом по макушке, — и мама, которая сказала «не помню такой» и опустила взгляд, — одна и та же мама.

Вот что случилось с Соней той осенью, поняла Лера. Не «Меридиан» и не поставки. У неё начали по одному ломаться взрослые. Учительница потом, в марте, — Лера случайно зацепила глазом начало той записи, когда листала к ноябрю, и заставила себя не читать. Но мама была первой.

Она достала свою тетрадь и дописала в столбик:

«7. Мама Сони работала в кооперативе (секретарём!). Что-то знала. Молчала.

8. Кооператив — здешний. Какой? Название?»

Название кооператива в дневнике пока не встречалось — Соня писала «кооператив» так, как пишут о вещи, которую все и так знают. В маленьком городе, наверное, он был один. Спросить бы. У кого? Лера представила, как подходит к бабе Зое в магазине: а какой у вас тут был кооператив в девяностых? — и как останавливается рука с сыром. Нет. Пока — нет.

Сначала библиотека. Подшивки. Февраль девяносто восьмого, три абзаца.

* * *

Библиотека нашлась на среднем ярусе, за почтой, — Лера выяснила это у мамы, а мама у своих новых знакомых, и знакомые сказали: «Так это вам к Маргарите Сергеевне», из чего следовало, что библиотека здесь — это не здание, а человек.

Здание, впрочем, тоже было: одноэтажное, довоенной постройки, с четырьмя окнами в белых наличниках и тяжёлой коричневой дверью. У двери на гвоздике висела табличка, написанная от руки печатными буквами, лиловыми чернилами: «САНИТАРНЫЙ ДЕНЬ. Откроемся в понедельник. М. С.».

Лера постояла перед табличкой. Потрогала дверь — заперто, разумеется. За стеклом ближнего окна виднелись стеллажи, зелёная лампа на столе и край того, что ей было нужно: полки с высокими твёрдыми корешками, широкими, как у гроссбухов. Подшивки. Вон они. Три метра и одна запертая дверь.

— В понедельник, — сказала она табличке.

Город учил её своему темпу. Здесь ничего не происходило по щелчку: молоко приезжало по записке, информация двигалась со скоростью бабы Зои, а ответы выдавались по одному, как книги, — и на дом не всё. Лера, выросшая в мире, где любой вопрос решался за четыре секунды и одну палочку связи, стояла перед запертой библиотекой и училась ждать до понедельника.

На обратном пути она сделала крюк по верхней улице — просто чтобы посмотреть, — и город показал ей ещё немного себя: мастерскую сапожника в полуподвале, где стучал молоток; двор, в котором женщина развешивала бельё, а простыни хлопали, как паруса; школу — белую, двухэтажную, с пустой спортплощадкой, дремлющую до сентября. У школьного забора Лера замедлилась. Где-то там, внутри, был класс, в котором Соня выигрывала олимпиады. И учительская, в которой ей сказали то, что сказали, — Лера не знала пока что, но знала дату: четвёртое марта. До четвёртого марта по их общему календарю оставалось несколько дней.