Полная версия:
Мира Вейн Когда погаснет маяк
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
И это было ровно то, что нужно, — и Лера подумала, что, кажется, у неё здесь появляется подруга, и не стала думать об этом дальше, чтобы не спугнуть.
Уже одеваясь, она спросила — просто чтобы сменить тему:
— А ты после школы куда? Тоже уезжать?
— Я-то? — Аня перевернулась на живот. — В медицинский хочу. В область. Все говорят — не поступишь, там конкурс. А я поступлю. — Она сказала это без вызова, спокойно, как о расписании автобуса, и Лера подумала, что недооценила её: под тараторкой было дно. — Отучусь — и, может, вернусь даже. У нас с врачами беда: до ближайшей нормальной больницы час. Папа в том году руку на смене поранил, так его...
— А папа кем работает?
— На заводе, на рыбном. «Светлый берег» который. Все там работают, полгорода. — Аня зевнула. — Смена до шести, потом он рыбой пахнет и добрый. Ну, то есть он всегда добрый, но после смены — особенно, потому что домой.
Лера кивнула. Название скользнуло мимо — обычное, как «Продукты» или «Бриз», как вывеска, — и растворилось в жаре. Ещё не время ему было прозвучать.
Оно прозвучит через шесть часов.
* * *
Вечером пришёл разговор про печку — мама вспомнила, что во вторник Гриша будет перекладывать дымоход, и надо освободить угол за печкой, там какой-то хлам.
Хламом оказался деревянный ящик с газетами на растопку.
Лера поняла, что это, в ту секунду, когда потянула ящик на себя и увидела серые от пыли, слежавшиеся в плотные пачки газетные затылки. Растопка. Прежние хозяева складывали сюда старые газеты годами — по слою в год, как кольца у дерева, — и никто никогда не выгребал ящик до дна, потому что растопки много не бывает. Внизу, под верхними слоями, могло лежать что угодно. Какой угодно год.
— Я разберу, — сказала она маме, стараясь, чтобы голос был скучным. — Посмотрю, что тут.
— Да что там смотреть, газеты. В сарай перетащи, и всё.
— Вдруг там что-то интересное. Старое.
Мама посмотрела на неё чуть внимательнее, чем хотелось бы.
— Ты у нас теперь главный архивариус, я смотрю. Чердак, подпол, газеты... — Она сказала это легко, без второго дна, но Лера всё равно почувствовала, как внутри что-то подобралось: вот так это и начинается. Вот так Соня спрашивала маму «как бы между делом» — и вот так Лера сейчас делает скучный голос. Она поймала себя на том, что повторяет Сонины движения, как повторяют танец, глядя на танцующего, — и ей стало не по себе от того, каким естественным это выходило.
— Мне нравится этот дом, — сказала она. И это была правда. Не вся.
Газеты она перетаскивала в сарай честно — пачку за пачкой, — и честно просматривала каждую пачку под лампочкой, снимая слой за слоем, год за годом, вглубь.
Это было странное занятие — как раскопки, только вместо черепков из слоёв выходило время. Две тысячи четвёртый — программы передач, объявления, тот самый «Урал», которого она уже видела на чердаке в обёртке сервиза. Две тысячи второй — «в городской школе прошёл конкурс чтецов», и Лера поймала себя на том, что ищет глазами фамилию Климова, и не нашла. Двухтысячный, миллениум: ёлка на площади, фотография набережной в снегу — оказывается, здесь бывает снег, и гирлянды тогда вешали те же, между тех же акаций. Девяносто девятый — заметки становились всё более чужими по языку: длинные заголовки, слова вроде «недоимка» и «взаимозачёт», объявления о продаже вещей, которых Лера не знала. Чей-то мир, работавший тут до неё на полную мощность: люди искали работу, продавали гаражи, поздравляли юбиляров, теряли документы на имя такого-то — считать недействительными.
На девяносто восьмом у неё начали мёрзнуть пальцы — в июле, в тёплом сарае.
Она перебирала номера медленно, по одному, ища февраль, восьмое число, три абзаца, — и февраля в пачке не оказалось. Январь был — весь, номер к номеру. Март был — с дырками, где не хватало номеров, ушедших, наверное, на растопку в случайном порядке. А февраля не было совсем. Ни одного номера. Лера дважды перепроверила, потом разложила девяносто восьмой год на полу сарая по месяцам, стопками, как пасьянс, — и посмотрела на него сверху. Одиннадцать стопок и дырка. Год, из которого вынули месяц.
Растопка — дело слепое, сказала она себе. Хватали не глядя, могли схватить подряд. Могли.
Но остальные месяцы редели вразнобой, по одному, по два номера, — а тут отсутствовал весь февраль, чисто, под корень. Так не берут на растопку. Так вынимают.
Она отметила это в уме — аккуратно, без выводов, как отмечал бы папа: не факт, но зазубрина, — и стянула пачку девяносто седьмого.
И почти сразу, во втором сверху номере, на последней полосе, увидела фотографию: длинный стол, люди в свитерах и пиджаках по моде того времени, ёлочная мишура по верху кадра, все смотрят в объектив с тем старательным выражением, с каким смотрели на плёночные камеры. Подпись под фото она прочитала дважды:
«Коллектив кооператива Светлый берег поздравляет земляков с наступающим Новым годом и благодарит за доверие. Январь 1997 г.»
Кооператив «Светлый берег».
Лера сидела на перевёрнутом ведре в сарае, под голой лампочкой, вокруг пахло газетной пылью и мышами, а в ушах у неё голосом Ани, ленивым, разморённым, пляжным, звучало: на заводе, на рыбном. «Светлый берег» который. Все там работают, полгорода.
Кооператив из дневника — тот, где секретарём работала Сонина мама, тот, чьи акты лежали в кладовке под лестницей, тот, который в марте девяносто седьмого оплатил четыре огромные партии несуществующего снаряжения компании «Меридиан», — назывался «Светлый берег». И «Светлый берег» не исчез, не закрылся, не остался в девяностых тремя абзацами мелкого шрифта.
Он стоял на краю города и дымил трубой. Он платил зарплату половине здешних семей. Анин папа возвращался с него к шести, пахнущий рыбой и добрый.
Прошлое, которое она читала по утрам, как читают старые страшные сказки — с безопасного расстояния в двадцать лет, — оказалось не прошлым. У него был действующий адрес, проходная и смены. Оно кормило этот город. Оно, если вдуматься, кормило Костаса, потому что рыба со среды — чья-то же это была рыба. Оно было всюду, куда Лера успела дойти за эти шесть дней.
Она аккуратно сложила газету, сунула её под футболку — жест вышел сам, воровской, Сонин, — и, уже потянувшись выключить лампочку, замерла ещё на одну мысль, последнюю, самую холодную за этот длинный день.
Люди на новогодней фотографии смотрели в объектив и улыбались. Январь девяносто седьмого. Захаров ещё ходил на работу, и у него на кухне пахло кофе. До марта, до четырёх партий, оставалось два месяца. Кто-то из этих улыбающихся людей уже знал, что будет в марте.
Кто-то из них это придумал.
Лера выключила свет и пошла через тёмный двор к дому, прижимая газету локтем, и маяк стоял над оградой чёрный, как всегда, — но теперь ей казалось, что он не просто стоит.
Что он ждёт вместе с ней понедельника.
* * *
Глава 7
Три абзаца
Выходные шли под дождём — первым её дождём в этом городе.
Он начался в ночь на субботу и шёл двое суток, не ливнем, а ровной морской моросью, от которой булыжник на Маячной заблестел, как спина тюленя, а горизонт исчез совсем: море и небо слились в одно серое, и маяк стоял в этой серости размытый, как недопроявленный снимок. Город спрятался под черепицу. Молочный фургон в субботу просигналил под дождём так же бодро, и мама бегала к калитке под зонтом, и это почему-то было смешно им обеим.
Дневник Лера в эти два дня не открывала.
Это далось труднее, чем она думала, — тетрадь лежала в ящике стола и оттуда молчала так громко, что слышно было через всю комнату. Но Лера держалась, и у неё была причина, сформулированная по-папиному, вслух, в субботу утром: она начала верить дневнику безоглядно. Каждому слову. А дневник — она заставила себя это признать — был показаниями одной стороны. Шестнадцатилетней, напуганной, влюблённой в собственную правоту. Прежде чем читать дальше, надо было проверить то, что уже прочитано, — фактами, бумагой, чем-то внешним. Подшивки открывались в понедельник. Значит, до понедельника — стоп.
Вместо чтения она переписала набело всю хронологию — на большой лист, стрелками, как делают в детективах: 1997, март — поставки «Меридиана», подписи не Захарова. 1998, февраль — суд, семь лет. Потом смерть Захарова — когда? До октября 2003-го, из письма Пашки. 2003, октябрь — письмо. Декабрь — Соня находит акты. Дальше — белое поле до июля 2004-го, и в белом поле — вопросительный знак размером с маяк.
Лист она спрятала за шкаф. Прятать, как выяснилось, она тоже училась быстро.
А ещё в субботу на чердак пришла кошка — пережидать дождь. Лера услышала над потолком знакомое «тук» — теперь оно звучало совсем иначе, по-домашнему, — поднялась с миской размоченного хлеба с остатками рыбы и поставила у слухового окна. Кошка следила за ней с балки, не двигаясь. Лера села на перевёрнутый ящик в трёх метрах и стала смотреть на дождь через мутное окошко. Минут через десять кошка спустилась и стала есть — не поворачиваясь к Лере спиной, но и не убегая. Это было похоже на дипломатию: границы признаны, посольства открыты.
— Между прочим, у нас общий знакомый, — сказала ей Лера. — Но ты, конечно, не скажешь, что у него там, на маяке.
Кошка доела и ушла в дождь, не оставив комментариев.
В понедельник с утра небо стояло вымытое, город парил и сох на солнце, и Лера, наскоро позавтракав, ушла вниз, на средний ярус.
Город после дождя был новый. Пыль смыло, и всё стало на тон ярче — ставни, черепица, зелень; из щелей между булыжниками поднимался пар, и пахло мокрым камнем, той особой свежестью, которая живёт час и уходит. У аптеки вывеска скрипела чуть иначе — разбухла, наверное. Возле «Продуктов» разгружали хлеб, и баба Зоя, придерживая дверь, кивнула Лере как своей — за неделю Лера, сама того не заметив, перешла в её каталоге из «приезжих» куда-то ближе. На почте у окошка стояла очередь из трёх человек, и все трое обернулись на звук Лериных шагов — не из любопытства уже, а просто так здесь было заведено: регистрировать всё, что движется.
Тяжёлая коричневая дверь за почтой была открыта. Табличка с гвоздика исчезла.
* * *
Внутри библиотека оказалась больше, чем снаружи, — так здесь, кажется, был устроен весь город, — и пахла так, как пахнут только очень старые библиотеки: пылью, клеем, остывшим деревом и чуть-чуть яблоками, хотя никаких яблок видно не было. Стеллажи стояли тесно, с проходами на одного. Зелёная лампа горела над столом выдачи, несмотря на утреннее солнце, — и за столом, очень прямо, сидела женщина.
Маргарита Сергеевна — а это могла быть только она — была из тех старух, возраст которых определить невозможно и не нужно: сухая, с прямой спиной, в вязаной кофте, надетой, невзирая на июль, с очками на цепочке. Перед ней лежала раскрытая тетрадь учёта, и писала она в ней перьевой ручкой.
— Здравствуйте, — сказала Лера. — Я хотела спросить... у вас есть подшивки местной газеты? Старые.
Маргарита Сергеевна дописала строку до конца. Поставила точку. Подняла глаза — и посмотрела на Леру так, что стало ясно: за эти три секунды её рассмотрели, оценили, сопоставили с уже имеющимися сведениями — новенькая, дом у маяка, — и занесли в какой-то внутренний каталог.
— «Скальненский вестник» — с пятьдесят четвёртого года. Что вас интересует?
— Девяносто восьмой. — Лера сглотнула и добавила заготовленное: — Мы купили старый дом, я хочу узнать про город. Ну, каким он был.
— Девяносто восьмой, — повторила Маргарита Сергеевна. Ровно, без вопроса. Но между «девяносто» и «восьмой» уместилась пауза толщиной в лист бумаги — Лера бы не заметила её неделю назад. Теперь замечала такие всегда. — Подшивки на дом не выдаются. Работать будете в зале. Сумку оставьте здесь, ручкой по газете не водить, страницы за верхний угол.
Она ушла между стеллажами — прямая, как буква, — и вернулась с подшивкой: огромной, в твёрдом переплёте, с вытисненным на корешке годом. Положила на дальний стол под окном, включила вторую зелёную лампу, хотя солнца хватало, и сказала:
— Аккуратнее с февралём. Там переплёт слабый.
И ушла к своему столу.
Лера села и только через несколько секунд поняла, что её насторожило. Она не говорила про февраль.
Подшивка открывалась туго, широкими волнами слежавшихся страниц. Лера листала от января — постановления, сводки, чей-то юбилей, снегопад, оборвавший провода на верхнем ярусе, — и чувствовала, как под пальцами приближается восьмое февраля, и заставляла себя не гнать. Переплёт в феврале действительно был слабый: страницы держались на честном слове, как тот кусок тропы. Кто-то листал этот месяц много раз. Или очень резко.
Номер от восьмого февраля был на месте.
Заметка нашлась не на первой полосе — на третьей, внизу, под сводкой погоды, и была ровно такой, как написала Соня: три абзаца мелким шрифтом, под заголовком, в котором не было ни фамилии, ни человека: «Осуждён за хищения».
«На минувшей неделе городской суд вынес приговор по уголовному делу о хищениях в кооперативе Светлый берег. Бывший главный бухгалтер кооператива А. П. Захаров признан виновным в присвоении средств в особо крупном размере путём оформления фиктивных договоров поставки. Ущерб, нанесённый кооперативу, составил, по оценке следствия, значительную сумму.
Суд принял во внимание показания руководства кооператива, а также представленную бухгалтерскую документацию. Приговор — семь лет лишения свободы с отбыванием в колонии общего режима.
Подсудимый вину не признал».
Лера прочитала трижды.
С первого раза — целиком, залпом. Со второго — по предложениям, как учат разбирать задачи. С третьего — только последнюю строку, три слова, стоявшие в самом низу, перед сводкой погоды, набранные тем же мелким шрифтом, что и всё остальное, как будто между «семь лет» и «переменная облачность» не было никакой разницы.
Подсудимый вину не признал.
Дневник об этом не знал — или Соня об этом не написала. Человек, которого судили по бумагам с чужими подписями, семь лет простоял на своём. Не признал ради сделки, не признал ради снисхождения — газета девяносто восьмого года бесстрастно зафиксировала: не признал. Лера сидела над жёлтой страницей и думала о том, что упрямство — это, наверное, наследственное: отец, не признавший вину, и сын, который через много лет разыщет старую одноклассницу, потому что отец перед смертью просил передать.
И ещё одно она увидела — на третьем чтении, когда глаза уже не бежали, а шли.
На полях, слева от заметки, стояла отметка. Карандашная, полустёртая, едва живая: короткая вертикальная чёрточка, какой отмечают нужное место. Ей могло быть сколько угодно лет. Её мог оставить кто угодно.
Лера сидела и смотрела на неё, и ей было совершенно ясно, кто.
Она достала свою тетрадь и переписала заметку слово в слово — за верхний угол, ручкой по газете не водя, — а потом долистала подшивку до конца февраля, медленно, страница за страницей, ища продолжение: письмо в редакцию, опровержение, что угодно. Ничего не было. Город принял три абзаца к сведению и перешёл к переменной облачности.
* * *
Она просидела в зале почти три часа — взяла ещё девяносто седьмой год и прочесала март и апрель, те самые, «проверь март и апрель», — но про поставки газета, конечно, не писала: кооперативная бухгалтерия в новости не попадала. Девяносто седьмой был год как год, живой и занятый собой: ремонтировали водовод на верхнем ярусе, школа заняла второе место на районной спартакиаде, у причала меняли настил. В мартовском номере «Светлый берег» упоминался один раз — в заметке о том, что кооператив «наращивает объёмы и планирует обновление флота», с фотографией сейнера у причала. Лера всмотрелась в снимок до рези в глазах, сама не зная, что ищет. Сейнер как сейнер.
Зато в апрельском номере нашлось фото с субботника на набережной: люди с лопатами, саженцы, прищуренные на солнце лица — и подпись с перечислением фамилий. Среди прочих мелькнула «Т. И. Климова». Тамара Ивановна. Лера вернулась глазами к снимку и попыталась угадать, которая из женщин — она: та, что с краю, в косынке, смеётся? Та, что опирается на лопату? Сонина мама сажала акации на набережной — может, те самые, между которыми теперь вешают гирлянду и под которыми сидит с газетой старик. Деревья прижились и выросли. У деревьев всё сложилось.
Около полудня в библиотеку пришёл посетитель — вернее, посетительница: энергичная женщина лет пятидесяти с папкой, из тех, кто входит в любое помещение, как в своё. Она не понизила голос — люди с папками не понижают, — и через весь зал было слышно:
— Маргарита Сергеевна, я на минуту, по Дню города. Мы вас ставим в программу — выставка «Город в фотографиях», как в прошлый раз, хорошо? Стенды привезут. И сразу радость: смета согласована, Александр Николаевич всё посмотрел и сказал — делайте как надо, не мельчите. Сцену — большую. Так что и на вашу выставку заложили, рамки новые, всё как вы просили.
— Спасибо, — сказала Маргарита Сергеевна.
— Не мне спасибо! — Женщина засмеялась. — Александру Николаевичу. Золотой человек, что говорить. Другой бы копейки считал, а этот — «для города не жалко». Всё, бегу, у меня ещё школа и Дом культуры. Списки я вам занесу!
Дверь закрылась. Маргарита Сергеевна какое-то время сидела неподвижно, глядя в свою тетрадь учёта, потом обмакнула перо и стала писать дальше.
Лера слышала весь разговор краем — так слышат чужие разговоры в транспорте, не вникая. Александр Николаевич, золотой человек, сцена, рамки. Имя-отчество без фамилии проплыло мимо и почти растворилось — в городе наверняка был десяток Александров Николаевичей.
Почти.
Что-то в этой сцене всё-таки зацепилось за память — но не имя. А то, как приняла её Маргарита Сергеевна: «спасибо» толщиной в лист бумаги — и перо, которое после ухода посетительницы двинулось по строке не сразу.
Подшивку Лера сдала в третьем часу. Маргарита Сергеевна приняла её, проверила февраль — привычным движением, за верхний угол, — и, уже унося, сказала, не оборачиваясь, ровно тем же тоном, каким запрещала водить ручкой:
— Старые годы у нас редко спрашивают. Вы за много лет вторая.
Лера стояла у стола выдачи, чувствуя, как по спине, между лопаток, проходит холодок.
— А первая?..
— Приходите ещё, — сказала Маргарита Сергеевна от стеллажей. — Газеты никуда не торопятся.
На улице, на солнце, Лера постояла у коричневой двери, приходя в себя, — почти как Соня тогда, на ветру, хотя этой записи она ещё не читала и сравнить не могла.
Вторая. За много лет. Первая приходила сюда — садилась, наверное, за тот же дальний стол под окном, под ту же зелёную лампу, — брала ту же подшивку с ослабевшим февралём и оставляла на полях карандашную чёрточку, тонкую, как волос. Маргарита Сергеевна помнила её. Двадцать лет и одну читательницу спустя — помнила, и узнала почерк ситуации с одного слова «девяносто восьмой», и предупредила про слабый переплёт раньше, чем Лера сказала про февраль.
И не спросила ничего. Ни зачем, ни про что, ни «а вы знаете, кто до вас». Выдала подшивку, лампу и три слова на прощание — ровно столько, сколько сочла нужным. В городе полуфраз это была не полуфраза. Это была, поняла вдруг Лера, протянутая рука — сухая, точная, библиотечная: приходите ещё.
Кажется, у неё здесь появлялся ещё один союзник. Или свидетель. Она пока не знала, как правильно.
* * *
Вечером, дождавшись, когда мама уйдёт к Вере Степановне за яйцами, Лера села за стол, положила слева свою тетрадь с переписанной заметкой, справа — Сонин дневник, и открыла его там, где остановилась четыре дня назад.
Теперь можно было. Теперь у неё было то, чего не было в пятницу: внешняя точка опоры. Суд был. Семь лет были. «Светлый берег» был. Дневник говорил правду — по крайней мере, ту её часть, которую можно проверить бумагой. Лера перевернула страницу с продавленными точками — Не. Его. Подписи. — и пошла дальше, в январь.
17 января 2004
В регистрационной палате работает тётя Люда. Я пришла к ней «по учебному заданию» и попросила помочь найти данные одной компании. Она даже не задумалась — просто нашла и прочитала вслух.
«Меридиан». Зарегистрирован апрель 1996. Адрес учредителя — улица Садовая, четырнадцать.
Я знаю этот дом. Там живёт мать жены Александра Ветрова.
Я вышла на улицу и долго стояла на ветру, потому что не могла идти.
Лера дочитала — и не сразу поняла, что перестала дышать.
Александра Ветрова.
Александр.
Она услышала это сегодня. Сегодня, несколько часов назад, в библиотеке, поверх стеллажей, голосом женщины с папкой: Александр Николаевич всё посмотрел и сказал — делайте как надо. Золотой человек. Сцену — большую. Для города не жалко.
Совпадение, сказала она себе. Александров Николаевичей — десяток. Фамилию женщина не называла. Это может быть кто угодно: завуч, депутат, директор Дома культуры.
Может.
Но она уже знала — тем же знанием, каким узнала Максима по одному «стой», — что нет. Что город маленький. Что «Александр Николаевич» без фамилии, произносимое вот так, с придыханием, как единственное и всем понятное, бывает в городе один. Что смета, сцена и новые рамки для выставки оплачиваются из того же кармана, из которого когда-то был оплачен... она осеклась. Стоп. Не забегать. Фактов два: в дневнике — Александр Ветров, чья тёща жила по адресу учредителя «Меридиана»; в библиотеке — Александр Николаевич, который платит за День города. Между ними — двадцать лет и её догадка. Всё.
Но рядом с этими двумя фактами сами собой встали другие — все, накопленные за девять дней, разом, как встаёт узор в калейдоскопе от одного поворота.
Рука бабы Зои, замершая с сыром на словах «дом Климовых».
Старик, оборвавший фразу на «как».
Пономарёв, снявший очки: «вопрос не по истории».
Костас, вытирающий сухие руки: «у города спроси».
Февраль, вычищенный из домашней растопки под корень.
И «спасибо» Маргариты Сергеевны — толщиной в лист бумаги.
Если человек из дневника и человек со сметой — один и тот же, то у молчания этого города было не двадцать причин, а одна, простая, как галька: нельзя задавать вопросы про того, кому все обязаны. Про того, кто платит за сцену, за рамки, за праздник. Город молчал не потому, что забыл. Город молчал, потому что помнил — и каждый день ходил мимо этой памяти на работу.
На завод «Светлый берег».
Лера сидела очень тихо. За окном стемнело до конца; маяк стоял в темноте — чёрный, привычный, свой. Она придвинула тетрадь и записала — рука была не совсем твёрдой, и цифры вышли чуть крупнее обычного:
«10. Меридиан зарегистрирован апрель 1996. Адрес учредителя: Садовая, 14.
11. Садовая, 14 (в 2004) — дом матери жены Александра Ветрова.
12. Сегодня в библиотеке: Александр Николаевич платит за День города. Тот же?? Узнать фамилию. Осторожно.
13. Захаров вину не признал».
Она перечитала двенадцатый пункт и после «осторожно» поставила вторую точку — получилось «осторожно..» — хотела исправить и не стала. Пусть. Соне тоже можно было описаться.
Потом посмотрела на последнюю строчку записи от семнадцатого января — «я вышла на улицу и долго стояла на ветру, потому что не могла идти» — и подумала, что понимает теперь эту фразу всем телом. Соня узнала имя — и мир не вз
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.