Мира Барш Стеклянный крик

— Черт, — цежу сквозь зубы.

Провожу ладонью по виску, стирая теплую струйку. Пальцы мгновенно становятся влажными, липкими и алыми.

— Я тебя в кусок мяса превращу, — ухмыляется Орлов, и в его голосе звучит уверенность. — Родные не узнают.

Поднимаю руки в классическую стойку, встречая его взгляд. Кровь стекает по лицу и капает на ринг, но я не обращаю на это внимания. А затем медленно подзываю его пальцами: давай, покажи, на что способен.

— О, ты что, боксом занимался? Или фильмов пересмотрел?

Я молчу. Не трачу дыхание на слова.

— Да похеру. Я тебя сделаю.

Он приближается. Правый прямой летит в лицо. Туда, где уже пульсирует рассеченная бровь. Я ухожу корпусом влево и одновременно поднимаю правое плечо, закрывая голову от возможного продолжения. С разворота, вкладывая весь вес, бью левым крюком в ребра. Удар глухой, тяжелый. Орлова шатает в сторону, он пытается устоять, широко расставляя ноги, но баланс уже потерян. Я не даю ему опомниться — следом летит короткий апперкот в челюсть.

— Сука... — хрипит он, отступая на шаг и прикрывая лицо. Его рука дрожит, и я вижу, как сквозь пальцы сочится кровь, а в глазах разгорается новая ярость.

Стираю кровь тыльной стороной ладони, размазывая ее по лицу еще сильнее, и снова встаю в стойку.

— Ну же, смелее, — снова подзывая его рукой. — Я не кусаюсь.

Ярость затмевает его разум — Орлов бросается на меня с широким замахом. Приседаю, пропуская кулак над головой, и снова бью в ребра, туда же, куда попал ранее. Но он успевает прижать локоть к корпусу, и удар принимает на себя.

Орлов отвечает серией быстрых ударов. Я закрываюсь, принимая их на предплечья. Руки сразу начинают ныть. Его сила впечатляет, но я чувствую, как сбивается его дыхание. Он выдыхается.

Я жду. Ловлю момент, когда он делает вдох перед новым замахом, и проскальзываю внутрь — сокращаю дистанцию, вхожу в его зону. Правый хук в висок. Коротко, жестко, с весом.

Орлова качает, он пятится, натыкается спиной на канаты и повисает на них, теряя опору.

— Урод... — шипит он, тяжело дыша. — Не знал, что ты боксер.

— С пяти лет занимаюсь боксом, — разминаю плечи, стряхивая напряжение с мышц. — Почти каждый день. Плюс кикбоксинг двадцать лет. Тхэквондо одиннадцать. И последний год дзюдо. Может, сдашься? Я не собираюсь сдерживаться.

— Да пошел ты, — медленно поднимается, держась за канаты, — кусок дерьма!

Снова бросается на меня, пытаясь задавить массой. Я выставляю руки для блока, но в последний момент меняю стойку — резкий разворот корпуса, и нога уходит в голову. Пятка врезается ему в скулу. Голова дергается в сторону, и он теряет равновесие. Падает. Но сразу пытается встать. Координация потеряна. Трясет головой, словно стряхивая туман, и с трудом поднимается на ноги. Движения шаткие, неуверенные.

— Д.. давай по-честному, — хрипит он, сплевывая кровь. — Бокс против бокса. Без ног.

Его слова вызывают у меня сдавленный смешок.

— Давай, — соглашаюсь. — Тогда снимай бинты и показывай, чем ты мне распорол бровь.

Поднимаю руки, осматривая предплечья. Там, где я блокировал удары, кожа порвана, а из ран сочится кровь.

— А знаешь… — Орлов скалится, и я вижу, как его глаза сужаются, — я передумал. Мне хватит нескольких ударов сюда, — он касается пальцем своего виска, затем переводит палец на меня. — Чтобы тебя прикончить.

Идет на меня. Больше не пытается боксировать, не думает о защите, просто прет напролом, как бык. Я двигаюсь навстречу. Замахиваюсь, имитируя удар в голову. Он инстинктивно выставляет блок, закрывая лицо. Но мой удар идет ниже. Со всей силой, вложенной в корпус, я бью в солнечное сплетение.

Воздух с шумом вырывается из его легких. Он сгибается пополам, открываясь. Я уже заношу руку для удара, но его тело реагирует быстрее — слепой, рефлекторный, рожденный не сознанием, а инстинктом выживания, удар попадает мне в челюсть. Голова откидывается, в ушах — звон, на губах — металлический привкус.

Орлов выпрямляется, с трудом разгибаясь, и переводит дыхание. Взгляд падает на мои губы, и он скалится. На лице появляется хищная, звериная улыбка, как у бешеного животного, а глаза разгораются безумным, лихорадочным блеском.

— Лучше бы ты сел в тюрьму, — хрипит Орлов, вытирая кровь с губ тыльной стороной предплечья. — Тогда бы Анна была жива. Я уверен, что она до последних своих дней пыталась добиться правосудия. Просто признайся, что ты ее убил. Сделай это сейчас, пока я не размазал твою голову по рингу.

— Это София сказала, что я убил ее сестру? — боль пульсирует, адреналин смешивается с кровью, но я держу голос ровным.

— Она… — Орлов морщится, сглатывает, трет шею, — что-то говорила про твою невиновность. Вроде тебя в стране не было. Не знаю, что у тебя на нее есть, раз она прикрывает преступника. И не понимаю, как она могла выйти за такого урода. Но я исправлю это. Убив тебя.

Из горла вырывается сухой, сдавленный смех. Кровь на зубах, металлический привкус на языке, но я выдавливаю:

— Спасибо. Значит, она все-таки верила. А я думал — нет.

Кажется, мои слова взбесили его сильнее, чем любые удары. Рык вырывается из его груди, и он бросается вперед, теряя остатки контроля. Остается только выставить блок и принимать град яростных, хаотичных ударов на предплечья. Кости ноют, кожа горит под его кулаками. Один из ударов все же проскальзывает в ребра, и боль пронзает бок, перехватывает дыхание, но я удерживаюсь на ногах.

Ловлю момент, когда он открывается для следующего замаха. Короткий, хлесткий удар в челюсть, затем — без паузы — прямой в переносицу. Орлов падает назад, хватаясь за лицо, из носа уже хлещет кровь.

Можно навалиться, добить, размазать по рингу. Но я хочу вырубить его честно. На его же поле.

— Вставай, — голос срывается. — Живее. Меня жена дома ждет.

Последняя фраза действует как удар. Он вскакивает на ноги, лицо искажается от боли, когда пальцы касаются распухшего носа, и в глазах загорается новый, уже нечеловеческий огонь. Ярость, которая выжгла остатки разума.

Я наступаю. Левая рука идет вперед — ложный выпад в голову, чтобы заставить его поднять защиту. Срабатывает: он поднимает руки, закрывая лицо, и открывает корпус. Я сразу же переношу вес на переднюю ногу и бью правой в ребра.

Он охает, сгибаясь пополам, но не падает, только отступает на шаг, пытаясь поймать равновесие. Начинает беспорядочно размахивать кулаками, наугад, вслепую, но я легко ухожу от этих ударов, работая корпусом, смещаясь в сторону. Дыхание его сбивается, становится рваным, тяжелым, и я снова бью в ребра — туда же, в ту же точку. Еще раз. И еще.

Орлов кривится от невыносимой боли, сжимает зубы, но все равно пытается ответить. Замахивается в грудь. Блокирую удар предплечьем и в ту же секунду бью апперкотом в голову. Его координация сбивается, глаза теряют фокус, он шатается, пытаясь удержаться на ногах. Не даю ему ни секунды. Еще один удар снизу, в подбородок.

Глаза закатываются. Он заваливается назад, падает с глухим стуком, как срубленный ствол, — и сознание покидает его раньше, чем воздух успевает покинуть легкие.

Тишина опускается на ринг. Слышно только мое сбившееся дыхание и звон в ушах.

Подхожу к нему, приседаю на корточки.

— Эй, ты живой? — хлопаю по щеке.

В ответ получаю неразборчивый стон.

Встаю, разминаю плечи, и спрыгиваю с ринга. Достаю сигарету из пачки, нахожу зажигалку под брошенной рубашкой и прикуриваю. Дым обжигает горло, немного успокаивая нервы.

Здесь точно должна быть вода, — осматриваю зал.

В дальнем углу, у старых шкафов, замечаю упаковки с водой. Поднимаю рубашку с пола, стряхиваю пыль, затем, не торопясь, застегиваю пуговицы, зажав сигарету в зубах. Направляюсь к шкафам, беру две полуторалитровые бутылки и возвращаюсь на ринг.

Открываю первую и выливаю воду на лицо Орлова. Холодный поток бьет по коже. Он вздрагивает, давится кашлем, с трудом поднимает веки. Дышит прерывисто, со свистом через разбитый нос.

Открываю вторую и протягиваю ему. Рука дрожит, пальцы плохо слушаются, но он все-таки берет бутылку. Садится с трудом, одной рукой придерживая ребра. Пьет жадно. Вода стекает по подбородку, смывая кровь.

Отхожу к канатам, опираюсь на них спиной и достаю новую сигарету. Прикуриваю, делаю глубокую затяжку и закрываю глаза. Голова гудит тягучим гулом, висок пульсирует в такт сердцу там, где рассечена бровь.

— Я не перестану общаться с Соней, — доносится хриплый голос Орлова. — Можешь избавиться от меня, как от Ани.

— Я не причастен к ее смерти, — произношу спокойно, не открывая глаз, и делаю еще одну затяжку, чувствуя, как дым оседает в легких.

— Не ври… Я помню ее до всего этого. Улыбка… Смех, глаза… Она была очень жизнерадостной. А после аварии на ее месте осталась только одержимость тобой. Только желание докопаться до правды. Искала справедливость до самого конца.

— Мне дали условный срок, — выпускаю дым в потолок, — за то, что София выбежала на красный. Я выплатил компенсацию — больше, чем требовал суд. Намного больше. Я давно перестал считать себя виновным в той аварии. А Ане я не сделал ничего плохого.

Орлов сплевывает на пол кровавый сгусток, делает еще один глоток воды. Отводит бутылку в сторону и говорит, уставившись в пустоту перед собой:

— Ее сестра пострадала из-за тебя. Аня не могла жить спокойно, видя, как ее сестра молчит. Ты разрушил их обеих. Ты должен ответить за то, что сделал, — закашливается — надсадно, с низким, грудным хрипом — и снова тянется к бутылке. Глоток, еще один, вода стекает по подбородку. Затем поднимает на меня тяжелый, мутный взгляд. — Уверен, ты уже забыл о ней. О той девочке, которая тебя ненавидела.

Я не отвечаю. Делаю глубокую затяжку, закрываю глаза и мысленно проваливаюсь в тот день. День аварии…

***Восемь лет назад***

Вдавливаю педаль газа в пол. Двигатель «Порше» ревет, врываясь в шум вечерней Москвы. Левой рукой прижимаю телефон к уху, правой сжимаю руль.

— Я еду! — рявкаю в трубку, заглушая звук двигателя. — Следи за ним, понял? Не дай ему исчезнуть.

— Хорошо, — с другого конца доносится бесстрастный голос Алексея, частного детектива, которого я нанял пять дней назад. — Я сделал еще несколько снимков. Сейчас отправлю. Вы должны это увидеть.

Сбрасываю вызов. Жду, сжимая телефон в руке. Секунды тянутся, как часы. Сигналю машине впереди — старому «Жигуленку», который плетется, как черепаха.

— Давай, шевелись, или вали с дороги! — выкрикиваю, ударяя ладонью по рулю.

Четыре года. Четыре года я был с Викторией. Месяц назад она согласилась стать моей женой. Мы готовились к свадьбе. А теперь... Теперь я знаю, что она изменяла мне. Может, всегда изменяла? А я просто слепо любил ее, не замечая трещин в фасаде идеальной пары.

Неделю назад я случайно встретил их в торговом центре. Они смеялись. Она смотрела на него так, как не смотрела на меня уже давно. Вика тогда убедила меня, что это старый знакомый. Случайная встреча. Но интуиция, та самая звериная чуйка, которая помогала мне в бизнесе, кричала об обратном.

Телефон вибрирует.

Бросаю взгляд на светофор. Зеленый. Дорога впереди пустая. Краем глаза замечаю тротуар справа. По нему, пританцовывая, идет темноволосая девушка в больших белых наушниках. Она что-то напевает, совершенно оторвавшись от реальности. Чуть позади — пара, они о чем-то смеются.

Успею проскочить. У них красный, у меня зеленый. Я имею преимущество.

Вжимаю педаль в пол, машина рвется вперед. Смотрю на экран телефона: две фотографии.

На первой — они держатся за руки.

На второй — целуются в машине. В той самой, которую я подарил ей после того, как она согласилась стать моей женой.

— Стерва! — выкрикиваю, швыряя телефон на пассажирское сиденье. Бью ладонями по рулю. Ярость затмевает разум. — Я уничтожу их обоих…

И вдруг — девушка в наушниках сворачивает на пешеходный переход. Она все еще пританцовывает, и на долю секунды мне кажется, что она идет с закрытыми глазами, погруженная в свою музыку.

Я резко жму на тормоз.

Резина визжит, оставляя черные полосы на асфальте. Последнее, что я вижу, — испуганное лицо девушки, которая наконец замечает несущийся на нее металл.

Бах.

Удар глухой, тяжелый. Ее тело подбрасывает в воздух, как тряпичную куклу, и оно падает на асфальт.

Тишина. В один миг мне стало все равно, что моя невеста делает с любовником в моей квартире. А потом — гул в ушах. Сердце бешено стучит в груди, отдаваясь болью в висках. Пульс зашкаливает. Дыхание рваное, поверхностное. Руки, все еще сжимающие руль, трясутся мелкой дрожью.

Люди бегут к ней. Кто-то кричит. Сирена раздается почти мгновенно — скорая была поблизости. Они тормозят, врачи выпрыгивают из машины и бросаются к лежащей фигуре.

Опускаю голову на руль. В глазах мутнеет, мир плывет.

Что я наделал?

Заставляю себя открыть дверь, выйти. Ноги ватные. Подхожу к месту происшествия и вижу кровь. Много крови. Врачи крутятся вокруг девушки, проверяют пульс, делают искусственное дыхание.

Она мертва? Я убил ее?

— Черт, черт, черт… — шепчу я, проводя руками по лицу. Волосы мокрые от пота.

И вдруг я замечаю ее.

Та же одежда. Те же волосы. То же лицо. Только без наушников. Вместо них она прижимает к груди какую-то папку. Девушка стоит чуть поодаль, у края тротуара, и смотрит… на себя? На то, как врачи пытаются реанимировать ее тело…

Я спятил? Шок? Галлюцинации? — проносится в голове. Я же только что сбил ее. Почему она стоит там?

Голова в тумане, реальность трескается по швам. Я обхожу машину и двигаюсь к ней, к той, что стоит. Шаги неуверенные.

Вижу, как она дрожит, как глаза расширены от ужаса, как слезы катятся по щекам, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Она смотрит на тело с болью, которую невозможно описать словами. А затем — медленно, маленькими шагами, шаркая подошвой по плитке, — начинает отступать назад.

И вдруг ее глаза закатываются. Папка выскальзывает из рук. Она теряет сознание, падая на асфальт.

Инстинкт срабатывает быстрее мысли — я подбегаю и подхватываю ее, прежде чем она ударится головой. Девушка легкая, почти невесомая.

Следом резкий удар в челюсть. Боль вспышкой разносится по черепу, возвращая меня в реальность.

— Отпусти ее! — голос парня срывается на крик. Он вырывает бессознательную девушку из моих рук, прижимает к себе, будто защищает от угрозы. Глаза прожигают меня — в них ненависть, смешанная с ужасом, который не скрыть. — Я вызвал полицию. Не вздумай сбежать, урод. Я тебя запомнил.

Я не отвечаю.

Парень подходит к скорой, что-то быстро объясняет врачам, указывает на меня, на нее. Его голос тонет в шуме улицы. Через минуту где-то за поворотом разрастается вой полицейских сирен

Поднимаю с тротуара папку, которую обронила девушка, и направляюсь к остановившейся полицейской машине.

Моя жизнь только что раскололась надвое — на «до» и «после».

***

Сижу в полицейском участке уже третий час. Трое адвокатов дедушки примчались быстрее, чем следователь успел задать первый вопрос.

Все, что мне остается делать эти бесконечные часы, — это молча сидеть и листать альбом, который лежал в той самой папке, которую обронила девушка.

Она оказалась сестрой-близнецом пострадавшей. На одном из листов портрет одной из них. Я смотрю на него уже тридцать минут, не отрываясь. Девушка, видимо, художница. Рисунки перенесены на бумагу с невероятной точностью и пугающей красотой. Штрихи, линии, игра света и тени, будто она родилась с карандашом в руке.

Я тоже в детстве занимался в художественной школе, но такой живой, пронзительной красоты не могла создать даже моя учительница. У этой девушки — талант. Огромный, пугающий талант.

Боже, что я наделал… — мысль крутится в голове, как заевшая пластинка. Что сейчас с той девушкой?

Один из адвокатов мельком упомянул, что ее отвезли в больницу в тяжелом состоянии, срочно нужна операция.

Пожалуйста, пусть она выживет, — молюсь я про себя, чувствуя, как холодный пот стекает по спине.

За дверью кабинета раздаются приглушенные голоса. Замок щелкает, дверь открывается. Входит дедушка, а за ним адвокаты и полицейские. Он выглядит уставшим: лицо серое, под глазами залегли глубокие тени.

Подходит и кладет руку мне на плечо.

— Я все улажу, не переживай, — говорит он твердо.

— В каком состоянии пострадавшая? — продолжаю смотреть на портрет в альбоме. — Она выживет?

Дедушка тяжело опускается на стул. Дышит с трудом — возраст и болезнь берут свое. Но он приехал. К своему единственному внуку, который этого не заслужил. Ослабляет галстук, кивает одному из адвокатов. Тот протягивает ему воду в маленький бутылке и таблетницу. Дедушка дрожащими руками открывает ее, высыпает капсулы в ладонь и запивает.

— Проинформируйте его, — говорит устало, закрывая глаза и откидываясь назад, затылок находит спинку стула и замирает на ней.

Адвокат откашливается:

— Девушку, которая выбежала на красный свет светофора, зовут София. Ей шестнадцать лет. Сейчас проводят экстренную операцию. Диагноз: переломы нескольких ребер, перелом левой руки и, что самое серьезное, перелом шейного отдела позвоночника. Также зафиксирован разрыв голосовых связок. С большой вероятностью, она не сможет говорить.

Мир сужается до одной точки. Она не сможет говорить. Из-за меня.

— К ней в операционную доставили лучших хирургов города, — продолжает адвокат.

— Я уже уладил с ее матерью, — дедушка медленно поднимает веки. Голос звучит глухо, с хрипотцой, будто каждое слово дается через силу. — В суде все пройдет гладко. Не переживай.

— Хирурги точно лучшие? Может, в других городах есть кто-то лучше?! Я оплачу перелет. Вертолет, частный самолет — что угодно. Чтобы ей помогли лучшие специалисты страны, — слова вырываются сами. Быстро, сбивчиво, будто я пытаюсь перекричать голос внутри, который твердит: это ты. Ты сделал это. Ты отвлекся на свою боль и покалечил чужую жизнь.

— Глеб, успокойся, — отрезает дедушка. — Врачи — лучшие из лучших. Они знают свою работу. Лучше переживай за себя.

Сжимаю альбом в руках так, что бумага начинает мяться под пальцами. И единственная мысль, которая пробивается сквозь его слова: если она умрет, я не смогу жить с этим.

— Девчонка выскочила на красный, — продолжает дедушка. — Камеры и твой регистратор это зафиксировали. Она даже не посмотрела по сторонам. Ты превысил скорость, но я сделаю все, чтобы смягчить приговор. У ее матери огромные долги, она одна воспитывает близняшек. Мы уже договорились с ней: я погашаю ее долги и оплачиваю лечение. За это она подпишет отказ от претензий. Условный срок, общественные работы — максимум. Тюрьмы не будет.

В ушах все тот же звук — визг шин, удар, глухой стук тела об асфальт. Я готов отдать любые деньги, лишь бы этот звук исчез. Лишь бы она открыла глаза и заговорила. Лишь бы я мог повернуть время назад.

— А вторая, — смотрю на альбом. На лицо девушки, которая, возможно, больше никогда не заговорит. — Та, что сестра… Софии. Что с ней?

— Ее зовут Анна, — отвечает адвокат, сверяясь с блокнотом. — Она в шоке, находится в больнице. Физически не пострадала.

Анна… София.

— Я хочу видеть их мать, — закрываю альбом.

— Зачем? — дедушка хмурится. — Все уже решено.

— Хочу убедиться, что деньги пойдут на лечение. И хочу извиниться перед Софией и ее семьей.

Дедушка вздыхает, понимая, что спорить бесполезно:

— Хорошо... Адвокаты пока займутся оформлением твоего освобождения под подписку о невыезде.

Затем кивает полицейским у двери. В его взгляде усталость, но за ней стальная воля человека, привыкшего держать все под контролем.

— Сопроводите его в больницу, — говорит он ровно, не терпящим возражений тоном. — Будет лучше, если Вы будете рядом. Контролируйте ситуацию.

Один из полицейских, высокий мужчина с каменным лицом, выступает вперед и опускает голову в коротком, но почтительном кивке:

— Будет сделано, Вячеслав Ильич. Мы проследим.

Поднимаюсь со стула. Адвокаты обмениваются короткими взглядами, но никто не произносит ни слова. Они слишком хорошо знают дедушку: если он принял решение, его не переубедить.

Выходим из участка. Ночь встречает холодным, колючим воздухом — ноябрьским, мокрым, он пробирает до костей. Меня усаживают на заднее сиденье патрульной машины. Полицейские занимают места спереди. Двигатель оживает с низким, ровным гулом, и машина медленно отъезжает от полицейского участка. Сирен нет, только мигалки, две пульсирующие точки красно-синего света, которые бесшумно отражаются в лужах и стеклах домов. Спешить некуда. Самое страшное — уже произошло.

Дорога до больницы кажется бесконечной. Я смотрю в окно, но не вижу огней города. Перед глазами тот момент: зеленый свет, вибрирующий телефон, фотография Виктории и ее любовника, и вдруг — темноволосая фигура на переходе.

Она даже не посмотрела по сторонам, — голос дедушки в голове.

Да, она не посмотрела. Но я тоже не затормозил. Я отвлекся. На измену. На свою боль.

***

Полицейские сопровождают меня по больничному коридору. Поворот направо, еще один — налево. Запах антисептиков становится острее с каждым шагом, въедается в легкие, смешиваясь с прохладным, стерильным воздухом, который сушит горло, оставляя во рту привкус больничной чистоты. Где-то вдалеке монотонно сигналит медицинский прибор, из открытых палат доносятся приглушенные голоса, покашливания, шорох простыней.

Еще один поворот и мы выходим в длинный полупустой коридор. Свет здесь тусклее, одна из ламп под потолком мерцает, отбрасывая на кафельный пол дрожащие тени. Белые стены кажутся бесконечными, а тишина между сигналами приборов становится все тяжелее.

И вдруг я вижу ее.

Анна сидит прямо на полу, прислонившись спиной к стене. Ноги поджаты к груди, руки обхватывают колени. Смотрит в одну точку — в пустую белую стену напротив. Лицо бледное, а глаза опухшие от слез.

Крепче сжимаю альбом в руке и подхожу. Она не реагирует, даже когда я опускаюсь на корточки рядом. Будто я призрак. Хотя, наверное, лучше бы я им и был. Призраки не причиняют боли, не сбивают людей на пешеходных переходах, не заставляют плакать в больничных коридорах. Я не знаю, что сказать. Слова кажутся дешевыми и бесполезными перед ее болью.

Она медленно переводит на меня взгляд. Сначала — пустота, бездонная и мертвая, будто внутри нее ничего не осталось. А затем эта пустота вспыхивает, превращаясь в ненависть, которая не знает пощады.

— Ты? — голос ее прерывается, становится почти беззвучным, и я вижу, как она сглатывает, пытаясь удержать слезы. — Почему ты не в тюрьме?

Переводит взгляд на полицейских за моей спиной — и снова на меня. В ее взгляде такая ненависть, какой я не видел никогда в жизни. Резко поднимается, и в этом движении чувствуется вся ее внутренняя дрожь.

— Отвечай?! — голос срывается на крик.

Я тоже поднимаюсь. Она ниже меня почти на две головы, и я чувствую эту пропасть каждой клеткой. Обычно я не замечаю разницы в росте, но сейчас она давит на меня, напоминая, кто из нас стоит на ногах, а чья сестра борется за жизнь в реанимации.

— Я приехал узнать, как София, — выдавливаю я, едва шевеля губами.

Анна резко вскидывает руки и обрушивает кулаки мне в грудь. Удары слабые, истеричные, но каждый отдается болью в моем сознании.

— Убирайся! — восклицает она, захлебываясь слезами. — Твое место за решеткой, — отступает от меня на шаг, потом еще один, будто хочет отделить себя от моего присутствия, и переводит полный отчаяния взгляд на полицейских. — Почему Вы стоите? Моя сестра пострадала из-за него!

— Послушай, — делаю шаг вперед.

— Не подходи! — отшатывается, вжимаясь в стену. — Не смей приближаться.

Замираю на месте и медленно поднимаю руки, разворачивая ладони вперед. Альбом зажат между большим и указательным пальцем левой руки — я держу его так, чтобы было видно: это единственное, что у меня есть. Она выглядит как испуганный зверек. Плечи дрожат, дыхание сбито, глаза широко распахнуты от страха и боли. Я боясь сделать лишнее движение, чтобы не спровоцировать ее новой вспышкой.

— Я только хочу сказать…

— Что ты хочешь сказать? — голос срывается, в нем слышно отчаяние. — Что ты сбил мою сестру и теперь пришел извиниться? Ты думаешь, это что-то изменит?

— Знаю… это ничего не изменит, — чувствуя, как слова вязнут в горле. — Но я не хочу, чтобы ты думала, будто мне все равно. Я виноват. И я сделаю все, чтобы она была здорова. Обещаю.

Она смотрит на меня так, будто я сказал самую чудовищную ложь на свете. Затем приближается, замахивается и со всей силы бьет меня по лицу. Звук пощечины разносится по коридору, ударяясь о стены, и мне кажется, что его слышно во всей больнице.

— Убирайся, — голос срывается на визг. — Ты будешь отвечать перед законом.

Снова бьет меня кулаками в грудь. Удары уже совсем слабые, становятся почти беспомощными, будто она выплескивает последнее, что у нее осталось. Дыхание сбивается, плечи вздрагивают от рыданий.