Мира Барш Стеклянный крик

Лихорадочно печатаю текст, чистую ложь, лишь бы избежать этого ада:

— У меня сегодня встреча с инвесторами в шесть. Я не смогу.

Глеб отрезает кусочек омлета, отправляет в рот, медленно жует. И только после этого удостаивает мой телефон взглядом.

— Отмени, — роняет он между укусами. — Я сам проинвестирую. Сколько нужно.

О, нет. Этого мне еще не хватало. Бесполезно искать оправдания, спорить с ним, если он уже принял решение. Плечи опускаются. Борьба окончена, не начавшись. Печатаю коротко и безнадежно:

— Хорошо.

— Вот и славно, — уголок его рта приподнимается в подобии победы

Иду по выставочному залу и молюсь, чтобы Паши не было у входа. Утром я дала охране строгое указание: если придет тот парень, не пускать. Сказать, что меня нет, что я уехала, что занята. Интуиция не подвела: он начал заявляться с десяти утра. Сначала требовал пропустить, потом кричал, чтобы я вышла. Я сбилась со счета, сколько раз он пытался прорваться.

Выхожу из зала, затаив дыхание. Света заранее разведала у охраны: Паша вроде ушел. Но страх все равно холодком ползет по коже.

— До свидания, София Александровна, — произносит охранник у двери.

Киваю в ответ, подхожу к стеклянной двери и прежде, чем выйти, внимательно осматриваю улицу.

— Этого парня уже час не видно, — добавляет он. — Скорее всего, сдался.

Показываю жестом «спасибо» и выхожу. Быстро, почти бегом к своей машине. Остается шагов десять, не больше, как вдруг за спиной раздается знакомый голос:

— Подожди! Давай поговорим.

Я инстинктивно ускоряю шаг. Какого черта он все еще здесь?

— Сонь, умоляю! — голос Паши звучит ближе, в нем появилась мольба.

Достаю ключи, нажимаю кнопку. Короткий сигнал, двери открыты. Резко дергаю ручку, но в последний момент Паша нависает надо мной и прижимает дверь ладонью.

Твою мать. Сердце колотится как бешеное.

Паша смотрит на меня сверху вниз, и в его глазах нет той вчерашней ярости. Только усталость и искреннее раскаяние.

— Прости за вчерашнее, — говорит он мягко и опускает руку с двери. — Я сам не свой был, когда узнал. Просто... прости. Я не хочу, чтобы ты на меня злилась. Не хочу, чтобы наше общение снова прервалось. Мир?

Он, как в далеком детстве, выставляет вперед мизинец и улыбается. Этот жест, такой простой и родной, выбивает почву из-под ног. Уголки моих губ сами ползут вверх. Поднимаю руку и обвиваю его мизинец своим.

— Супер! — Паша расплывается в улыбке. — Может, теперь сходим куда-нибудь? Хочу загладить вину. И на этот раз угощаю я. Ты вчера заплатила — мне теперь неловко.

Достаю телефон из кармана и печатаю:

— Сегодня не получится. Дела. Даже с работы пришлось уйти пораньше.

— Ладно, понял, — поджимает губы. — Тогда давай хотя бы обменяемся номерами, а потом спишемся и договоримся. А то боюсь, что охрана в следующий раз вызовет полицию на меня, если я продолжу приходить сюда как сегодня. Как… назойливая муха.

Я протягиваю ему телефон. В любом случае, так будет лучше. Он перестанет торчать у галереи, и персонал перестанет шептаться о том, что это мой бывший парень, который пытается меня вернуть. Мне не нужны лишние слухи.

Паша быстро вбивает свой номер, нажимает вызов и через пару секунд сбрасывает.

— Тогда не задерживаю. Иди, — говорит Паша, возвращая мне телефон.

Я натягиваю легкую, дежурную улыбку и машу ему рукой на прощание. Паша отходит от двери, и я наконец-то ныряю в салон. Захлопываю дверь. Завожу двигатель, мотор мягко рычит. Нажимаю на газ и медленно выезжаю с парковочного места.

В зеркале заднего вида замечаю, что Паша стоит на том же месте, засунув руки в карманы джинсов, и смотрит мне вслед, пока я отдаляюсь, превращаясь для него в маленькую точку в потоке машин.

Мне становится немного жаль, что мы потеряли столько лет. Целых семь лет, прожитых порознь, словно мы никогда и не были частью жизни друг друга. Но сейчас нет времени на сожаления. Впереди — день рождения дедушки Глеба. И эта мысль мгновенно охлаждает любой порыв ностальгии.

Перед выходом я стою в гардеробной перед большим зеркалом и смотрю на себя. На мне черное платье без бретелек: корсет плотно облегает грудь, подчеркивая изгибы, пышная юбка заканчивается ровно на коленях, открывая стройные ноги. Туфли на высоких шпильках делают меня выше, но от них я чувствую себя неуверенно. Каждый шаг кажется шагом по тонкому льду.

Я не выбирала этот наряд. Когда я вернулась домой, Валентина сообщила, что Глеб прислал платье с туфлями и хочет, чтобы я надела именно их. Я не стала спорить — все сидит идеально, — но внутри все равно скребет неприятное чувство. Как будто я надела не платье, а чужую роль.

Вдох. Выдох. Ты справишься. Всего один вечер. Ничего страшного не случится, — я смотрю в глаза своему отражению и не верю ни одному слову в своей голове. Глаза блестят так, будто вот-вот наполнятся слезами, и весь макияж, который я старательно наносила последние полчаса, пойдет насмарку. Может, стереть красную помаду? Я слишком выделяюсь с ней. Или оставить? Боже, этот вечер сведет меня с ума еще в гардеробной. Что же будет там, в ресторане, среди незнакомых людей?

Раздается осторожный стук в дверь. Я вздрагиваю, хватаю с полки маленькую черную сумочку, телефон и иду открывать. На пороге — Валентина. Ее лицо озаряется теплой улыбкой, когда она окидывает меня восхищенным взглядом.

— Вау… Вы выглядите роскошно! Ой, о чем это я… Глеб Викторович ждет Вас внизу. Просил передать, чтобы Вы поторопились.

Поторопиться… Конечно, он всегда торопит. Всегда ждет, что я буду готова в ту же секунду, как он щелкнет пальцами.

Заставляю себя улыбнуться Валентине, хотя на самом деле хочется просто закрыть дверь и остаться здесь.

Направляюсь к лестнице. Но чем ниже я спускаюсь, тем тяжелее дается каждый шаг. Ноги будто наливаются свинцом, каждая ступенька требует усилия, будто я пробираюсь сквозь вязкий воздух.

Почему я просто не могу поздравить дедушку по смс и остаться дома? Зачем все это? — крутится в голове, заглушая стук каблуков.

В холле я замечаю Глеба. Он стоит у входной двери, что-то изучая в телефоне. Одна рука небрежно засунута в карман черных брюк. На нем белоснежная рубашка с длинными рукавами, закатанными до локтей, открывая сильные предплечья и выступающие вены. И вдруг я замечаю маленькую деталь, которой раньше никогда не видела: на безымянном пальце его правой руки блестит обручальное кольцо.

Глеб поднимает взгляд, и в ту же секунду мне кажется, что платье стало слишком коротким, а я — слишком уязвимой. Подхожу ближе, судорожно сжимая ремешок сумочки обеими руками. Каблуки предательски пошатываются при каждом шаге, и я ловлю себя на мысли, что чувствовала бы себя более уверенно босиком на битом стекле, чем в этих туфлях перед ним. Он убирает телефон в карман и медленно окидывает меня взглядом, снизу вверх, оценивающе, холодно.

— Ух ты. Выглядишь потрясающе, — произносит он, и я на мгновение задерживаю дыхание. Его взгляд скользит по моей фигуре и вдруг останавливается на моих руках. Лицо становится чуть жестче, в глазах мелькает недовольство. — Так не пойдет. Валентина, — он переводит взгляд за мою спину и произносит громко, — принеси обручальное кольцо моей жены.

— Хорошо, Глеб Викторович, — доносится откуда-то сверху.

В ушах начинает звенеть, воздуха становится мало.

Я не хочу ехать. Становится очевидно: Глеб намерен представить меня гостям как свою жену. Он надел кольцо. А теперь требует, чтобы надела его и я. Раньше ему было все равно, существует ли наш брак для чужих глаз. А теперь вдруг эта демонстрация? Я не хочу в этом участвовать.

— Выглядишь напряженной, — замечает Глеб. — Все нормально?

— Я хочу остаться дома, — набираю я, и пальцы дрожат так сильно, что буквы пляшут на экране. Протягиваю ему телефон, стараясь, чтобы рука не тряслась, но у меня не получается.

— Плохо себя чувствуешь? — его брови сдвигаются к переносице.

Отрицательно качаю головой, глядя ему прямо в глаза. Надеясь, что он увидит в них то, чего не видит в тексте: «Пожалуйста, не заставляй меня».

— Тогда я не вижу поводов оставаться, — роняет он жестко. Голос падает почти до шепота, но от этого становится только опаснее. — Пять лет я тебя не трогал. Ни разу не просил участвовать в подобных мероприятиях. Побудь хотя бы сегодня моей женой, — он усмехается, криво, холодно, и эта улыбка не предвещает ничего хорошего. Она режет тишину острее, чем его слова.

В этот момент за спиной раздается запыхавшийся голос Валентины:

— Вот.

Я оборачиваюсь. Она протягивает небольшой красный бархатный футляр. Поднимаю руку, чтобы взять его, но Глеб опережает меня — забирает футляр, открывает и в следующее мгновение берет мою правую руку. Металл скользит по безымянному пальцу и плотно обхватывает. Кожа под холодным кольцом мгновенно вспыхивает жаром, и этот огонь разливается по всему телу, заставляя сердце биться чаще.

Резко отдергиваю руку, но Глеб уже улыбается. Его позабавила моя запоздалая попытка сопротивления.

— Ладно, теперь пойдет, — произносит он, окидывая взглядом наши одинаковые кольца.

Протягивает футляр обратно Валентине. Та без лишних слов забирает и исчезает в глубине дома. А Глеб разворачивается, выходит на улицу и придерживает дверь, ожидая меня.

Глубоко вдыхаю, пытаясь унять дрожь, и делаю шаг через порог. Ветер ударяет в лицо, но облегчения не приносит. Напряжение только нарастает, сжимая грудь.

У ступеней замерла черная Ламборгини Урус. Машина выглядит агрессивно и дорого, идеально вписываясь в образ своего владельца. Охранник в строгом черном костюме открывает переднюю пассажирскую дверь и застывает в ожидании.

Я скольжу на мягкое кожаное сиденье, стараясь не смотреть на Глеба. Он обходит капот, занимает место водителя. Охранник захлопывает дверь, и через секунду двигатель оживает — низкий, угрожающий рык, от которого мурашки бегут по коже. Машина плавно трогается с места. А я пристегиваюсь и вжимаюсь в кресло, пытаясь стать как можно меньше. Кажется, это четвертый раз, когда я еду с Глебом в одной машине, и каждый раз это ощущение ловушки становится только сильнее

Мы выезжаем за ворота, и как только дорога становится свободной, Глеб резко вдавливает педаль в пол. Мотор взрывается, машина с невероятной скоростью вырывается вперед, вжимая меня в спинку кресла. Дыхание перехватывает.

Около пятнадцати минут мы мчимся в гробовой тишине, если не считать рева двигателя и свиста ветра за окнами. Тишина давит на уши, становится почти физической тяжестью. Сидеть рядом с ним невыносимо. Я боюсь повернуть голову, боюсь случайно встретиться с ним взглядом, поэтому смотрю прямо перед собой — в темное стекло лобового, в бесконечный поток машин. И стараюсь не двигаться, чтобы стать невидимой, чтобы он не заметил, как сильно трясутся мои руки.

Вдруг телефон в руке коротко вибрирует. Опускаю глаза, — сообщение от Кристины:

«Я уже на месте. Сообщу, как только картины продадут».

Отлично. Кристина на аукционе, все под контролем.

Коротко отвечаю:

«Хорошо».

Экран гаснет, но через мгновение загорается снова, и имя Паши вспыхивает, как предупреждение. Сердце пропускает удар, застывает, а потом начинает биться с такой силой, что я чувствую каждый толчок. Открываю сообщение:

«Я тут подумал… Может, в кафе не пойдем, а сходим в кино?»

Не успеваю осмыслить — следующее:

«Хотя давай просто дома посидим? У меня или у тебя. Пицца, роллы, алкоголь для настроения. Ну как?»

Внутри все сжимается в тугой, холодный ком. Пальцы летают по экрану, не слушаясь, — я печатаю, не проверяя, не перечитывая:

«Я сейчас не одна, неудобно отвечать».

Отправляю. Экран гаснет, но я продолжаю сжимать телефон в руке, будто он может взорваться в любую секунду.

Пожалуйста, пойми. Пожалуйста, просто оставь меня в покое на сегодня.

Поднимаю взгляд на дорогу. Мы стоим в плотной пробке. Впереди бесконечная лента красных огней стоп-сигналов. И вдруг я слышу стук. Краем глаза замечаю, как Глеб барабанит пальцем по рулю. Ритм сбивчивый, агрессивный. Лицо каменное, но этот стук выдает его раздражение.

— Твою мать, — вырывается у него. — Мы застрянем здесь надолго.

Он убирает руку с руля, проводит ладонью по коротко стриженным волосам, затем тянется назад, к заднему сиденью, и достает маленькую бутылку воды. Протягивает мне через подлокотник.

— Будешь?

Я качаю головой, не поворачиваясь, впиваясь взглядом в стоп-сигнал впереди. Он откручивает пробку, делает несколько крупных глотков, и бросает бутылку назад, как ненужную вещь. А затем тяжело вздыхает, откидывая голову на подголовник. Это не просто усталость. Это сдерживаемое раздражение, которое он не позволяет себе выплеснуть. Пока.

— Давай хоть поговорим, — говорит он устало. — Скучно так сидеть.

Мне хочется рассмеяться. Горько. Истерично. Дико. Но смех застревает в горле, и я давлюсь им в тишине. Из меня плохой собеседник — я не могу выдавить ни слова, а он предлагает мне беседу, как будто это нормально. Чувствую себя загнанным зверьком, который притворяется мертвым в надежде, что хищник пройдет мимо.

Но Глеб не унимается. Поворачивает голову в мою сторону, и я чувствую его взгляд на своем профиле.

— Тебе интересно узнать, почему я все-таки взял тебя с собой? — спрашивает он неожиданно мягко.

Я замираю. Любопытство — глупое, запретное — перевешивает осторожность. Поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. В его темных глазах пляшет странный огонек, а затем его губы трогает усмешка.

— По глазам вижу, что любопытно. Ладно, слушай. На дне рождения будет моя бывшая. Та, с которой я расстался восемь лет назад. Точнее, бывшая невеста, — он произносит это слово с легкой иронией, кривя губы.

Бывшая невеста? Я не знала, что у него была невеста. За пять лет брака он ни разу не упомянул о ней.

— Изменяла, — продолжает он. — Прямо в нашей квартире, на нашей кровати. Для меня это давно закрытая глава. Но она стабильно раз в полгода появляется и пытается вернуть отношения. Месяц назад заявилась пьяная в компанию. Выясняла, почему я не могу ее простить. Устроила скандал на весь этаж.

Машина впереди сдвигается с места, Глеб мягко трогается следом, но его голос не умолкает, не давая тишине заполнить салон:

— На прошлой неделе я узнал, что она будет на дне рождения. Знаешь, с кем?

Мы снова останавливаемся. Он поворачивается ко мне, сверля взглядом. Я качаю головой, хотя внутри уже все сжалось.

— Со своим женихом, — выплевывает он, и в голосе появляется сталь. — Свадьба через три недели. И все бы ничего, если бы она не названивала мне каждый день последний месяц. Твердит, что ошиблась, что любит только меня. В общем, цирк.

Он замолкает, барабанит пальцами по рулю. Тишина возвращается, но теперь она пропитана смыслом.

Значит, он везет меня на день рождения дедушки, чтобы показать ей, как он счастлив… Какая-то женщина отчаянно борется за его внимание, а я тихо сижу в клетке, которую для меня построили, даже не спросив, хочу ли я в ней жить.

— Поэтому я взял тебя с собой. Хочу показать ей, что у меня все хорошо. Что я счастлив, любим и совершенно не нуждаюсь в ее возвращении. А для этого нам придется сегодня сыграть счастливую семейную пару. Ты поможешь мне?

Глеб смотрит выжидающе, чуть склонив голову набок. Просьба, облеченная в форму вопроса. Но мы оба знаем: это приказ. Ему нужна декорация. Живая ширма, чтобы прикрыть старые раны и унизить бывшую.

— Нет. Нет и еще раз нет, — пальцы стучат по экрану с яростью. — Разбирайся сам со своей бывшей. Можешь развестись со мной и жениться на ней. Уверена, у вас друг к другу остались чувства. Я препятствовать не буду.

Поворачиваю экран. Он бросает быстрый взгляд, уголок рта дергается в усмешке. Машина медленно ползет вперед.

— Развода не будет. Никогда, — произносит он спокойно. — Мне это невыгодно. Благодаря твоей матери, которая настояла на отсутствии брачного контракта.

Настояла – это еще мягко сказано. Мама устраивала скандалы. Она угрожала Глебу, его деду, и требовала гарантий. Именно поэтому дед Глеба ненавидит меня. И ее. Глеб женился на мне без брачного договора, что с его состоянием было верхом глупости. Его родители погибли, оставив ему многомиллиардное наследство. А за пять лет он лишь приумножил капитал.

— Я ни на что не буду претендовать, — печатаю снова, чувствуя, как внутри закипает протест. — Даже на галерею.

Глеб тихо смеется, поворачивая налево, и я вижу, как его пальцы сжимают руль сильнее, чем нужно.

— Я в тебе не сомневаюсь. Но твоя мать так просто это не оставит. И у меня работы по горло — бракоразводный процесс мне не нужен. Так что ты останешься моей женой, хочешь ты этого или нет. И сегодня сыграешь роль так, чтобы никто не усомнился.

Сжимаю телефон, печатаю:

— Отказываюсь.

Он хмурится, терпение начинает иссякать. Резко перестраивается в другой ряд.

— Что же мне тогда с тобой делать? — он выдыхает с легкой усмешкой. — Тогда давай договоримся. Я исполню одно любое твое желание. Кроме развода и переезда. С меня — желание, с тебя — хорошая роль. Что бы ты хотела? Решай до приезда.

Хаос в голове. Что бы я хотела? Развод. Никогда больше его не видеть. Но это вне игры. Тогда что? После свадьбы я перестала мечтать. Желания угасли, превратившись в пустоту. И теперь он предлагает мне исполнить желание, которого у меня нет.

— Может, деньги? Украшение? Что тебе нравится?

Я стучу пальцем по экрану, лихорадочно перебирая варианты. И вдруг меня осеняет. Один опыт, которого у меня никогда не было.

Разблокирую экран и печатаю:

— Я подыграю. Но ты должен устроить мне свидание.

У меня никогда не было свиданий. Никаких отношений с мужчинами. Раньше я не мечтала об этом. Вся жизнь крутилась вокруг учебы, вокруг сестры. А когда Глеб ворвался в нашу жизнь, я потеряла голову от боли и желания справедливости. Романтика казалась чем-то из другого мира.

— Хорошо. Выбери день. Я все подготовлю. Ресторан, цветы, музыка. Будет идеально.

Качаю головой и печатаю снова:

— Нет. Я хочу свидание с другим мужчиной. Свидание вслепую. Ты организуешь встречу. Я приду.

Глеб приподнимает бровь, читая. На его лице появляется легкое удивление, смешанное с развлечением.

— Свидание вслепую… С другим мужиком, — тянет он. — Хорошо. Я устрою. Найду подходящего кандидата. Договорились. Тогда сотри красную помаду.

Я хмурюсь. Зачем? Красная помада — единственное, что я выбрала сама. Почему он хочет отнять и это?

— Мне не нравится, когда у девушек накрашены губы. Особенно красным, — поясняет он холодно. — И Вика это знает.

Вот как… Что ж, теперь я просто обязана увидеть эту Викторию. Ту, ради которой меня сегодня нарядили и привезли.

Достаю из сумочки влажные салфетки, включаю фронтальную камеру и аккуратно стираю ярко-красный пигмент, стараясь не размазать его по лицу.

— Приехали, — объявляет Глеб.

Он паркуется у входа в роскошный ресторан. Вокруг уже собрались дорогие автомобили, а швейцар в безупречной униформе уже застыл у дверей, готовый встречать гостей. Напоследок я смотрю в отражение — от красной помады не осталось и следа.

Глеб открывает мою дверь и протягивает руку, как настоящий джентльмен. Я засовываю пачку салфеток в сумочку и понимаю, что не знаю, куда деть испачканные.

— Да положи их уже, — цедит он сквозь зубы, и я чувствую, как его терпение лопается. — Куда угодно.

Комкаю испачканные салфетки и заталкиваю их в карман дверцы, — лишь бы он перестал сверлить меня взглядом.

— Выходи, — он снова протягивает руку, но теперь в этом жесте нет ни терпения, ни желания играть джентльмена. Только требование.

Я вкладываю свою ладонь в его. Пальцы смыкаются вокруг моих так сильно, что я чувствую, как под его давлением немеют мои собственные пальцы. Выхожу из машины, и в ту же секунду чувствую на себе его тяжелый взгляд.

Шоу начинается.