Мира Барш Стеклянный крик

Мы движемся сквозь плотную толпу гостей, и я чувствую себя актрисой, вышедшей на сцену без репетиции. Люди тянутся к Глебу, их лица сияют улыбками, руки протягиваются для рукопожатий, звучат дежурные фразы: «Рад видеть», «Давно не виделись». Но Глеб даже не замедляет шаг.

— Потом, — бросает он кому-то в сторону, даже не глядя. — Не сейчас.

Я понимаю: его слова про «поприветствовать всех» были пустышкой. Ему плевать на этих людей, на их вопросы, на их любопытство. Ему вообще плевать на весь этот вечер, кажется. Или на все, кроме того, ради чего он меня сюда привел.

Наконец мы выходим на открытую террасу. Здесь прохладнее и почти безлюдно. После шумного, битком набитого зала тишина кажется непозволительной роскошью. Она действует успокаивающе, и я задерживаю дыхание, боясь спугнуть это ощущение.

Глеб выдыхает, и я жду, что он отстранится, вернется к своей обычной отстраненности. Но он этого не делает. Наоборот, поворачивается ко мне, и его взгляд, еще секунду назад ледяной для окружающих, становится мягким, изучающим. Он протягивает руку и поправляет выбившуюся прядь моих волос за ухо. Пальцы касаются моей щеки, и от этого легкого, почти невесомого прикосновения по телу пробегает дрожь. Я опускаю глаза, не в силах выдержать этот внезапный всплеск нежности.

— Глеб!

Громкий мужской голос резко возвращает меня в реальность. Глеб напрягается, но руку с моей талии не убирает. Наоборот, притягивает меня ближе, прижимая к своему боку. Жест собственнический, но пугающе эффективный.

К нам направляется группа. Мужчина лет тридцати, рыжеволосый, с копной непослушных кудрей, в серых брюках, белоснежной рубашке и жилетке. Выглядит одновременно расслабленно и элегантно. Но мое внимание тут же переключается на женщину рядом с ним. Высокая, статная блондинка с роскошными волосами, спадающими ниже поясницы. На ней облегающее красное платье чуть ниже колен — оно подчеркивает каждый изгиб фигуры, дополненное алыми туфлями-лодочками и такой же яркой помадой. Она выглядит как пожар. Как вызов. Как заявление всему этому вечеру. А рядом с ней светловолосый мужчина в черном смокинге. Он держит девушку за талию, но она кажется поглощенной чем-то другим.

— Ну наконец-то ты явился, — говорит рыжеволосый мужчина, когда они сокращают дистанцию.

— Привет, — Глеб коротко пожимает ему руку.

Затем поворачивается к светловолосому.

— Станислав, — представляется тот, отвечая крепким рукопожатием.

В этот момент я ловлю на себе взгляд девушки. Она открыто, без стеснения пялится на меня, а затем ее глаза скользят вниз, фокусируясь на руке Глеба, лежащей на моей талии.

— Приятно, — бросает Глеб сухо, а затем обращается ко мне, смягчая тон: — Милая, познакомься. Это мой друг Давид. А это, — он кивает в сторону девушки, — Виктория.

Значит, это она. Та самая Вика. Огненно-красный наряд, яркая помада — она явно рассчитывала стать самым ярким пятном этого вечера.

— Глеб, а кто это? — она даже не пытается скрыть раздражение. Окидывает меня холодным, оценивающим взглядом, в котором читается откровенное пренебрежение.

— Моя жена. София, — произносит четко.

Брови Вики взлетают вверх, и на ее лице мелькает что-то между шоком и неверием. Давид округляет глаза, переводя взгляд с Глеба на меня, будто надеясь, что сейчас его разыграют.

— Я правильно расслышал? Жена? Друг, когда ты успел жениться? Мы пару недель всего не виделись.

Глеб берет мою руку в свою, переплетая наши пальцы. Я застываю, чувствуя, как его ладонь накрывает мою. Горячая, уверенная, будто он делал это тысячу раз. Я хочу выдернуть руку, но боюсь пошевелиться. Боюсь, что одно движение разрушит хрупкий баланс момента.

— Я давно женат, — отвечает Глеб, и его большой палец чертит невидимую линию по моей руке. Простое, почти невесомое движение, но внутри меня все сжимается, и я забываю, как дышать.

— Давно? — переспрашивает Вика. — Это сколько?

— В смысле «давно»? — поддерживает Давид. — Полгода? Год?

Глеб смотрит на меня, и в его глазах вспыхивает что-то теплое — он улыбается. Настоящей улыбкой, мягкой, которая достигает глаз и задерживается там дольше, чем нужно для спектакля. Эта улыбка не для публики. Она для меня. И от этого мне становится страшно. Потому что я перестаю чувствовать разницу между притворством и правдой.

— Уже пять лет, — произносит он, не отрывая взгляда от моих глаз.

Наступает тяжелое молчание. А на лицах Давида и Вики шоковое недоумение.

— А мы тоже скоро поженимся с Викой, — Станислав поднимает бокал, пытаясь разрядить повисшую неловкость. — Приходите к нам на свадьбу. Будем рады видеть Вас.

Эх, друг, — думаю я, глядя на его искреннее лицо, пока Глеб продолжает держать мою руку в своей, не давая мне отстраниться. Знал бы ты правду…

— Ты точно его лучший друг? — Вика, даже не взглянув на Станислава, вонзает взгляд в Давида с ядовитой усмешкой. — Как можно было не знать, что он женат?

— Ну, до этой минуты я был уверен, что я лучший друг, — Давид пожимает плечами. — А сейчас уже не знаю.

— Ты что, — не унимается Вика, — в гости к нему никогда не ходил? Ее не видел? Вы что, прикалываетесь надо мной?

— Кажется, хреновый из меня друг, — Давид делает глоток шампанского. — Я даже не спрашивал, где Глеб живет, после того как он съехал с квартиры… кажется, семь лет назад, — снова отпивает шампанское, усмехается, и в его глазах появляется теплота. Он смотрит на то, как Глеб стоит, плотно прижавшись ко мне, держит меня за руку и смотрит на меня с такой сосредоточенной нежностью, что сомнений не должно оставаться ни у кого. — Ладно, это неважно, если мой друг счастлив, — поднимая бокал. — Поздравляю! Простите, что с опозданием, — он кивает нам, и его улыбка становится шире. — У меня была веская причина.

До этого момента я даже не знала, что у Глеба есть друзья. Мне всегда казалось, что его жизнь состоит из встреч и проектов. За пять лет ни один его друг не заглянул в наш дом. Теперь понятно почему. Давид просто не знал, где он живет. Настоящий друг, ничего не скажешь.

— Может, у тебя и дети есть? — Вика смотрит на нас с хищным блеском в глазах, и ее голос сочится приторной сладостью. — О чем мы еще не знаем? Сюрпризы продолжаются?

— Нет. Но мы планируем.

— Получается, — Давид вздыхает с преувеличенной грустью, — я остался единственным холостяком. Даже обидно. Кстати, а как Вы познакомились? Почему ты никогда не рассказывал о жене?

— Хотел сохранить отношения в тайне. Ты же знаешь меня. Я жуткий собственник, когда речь заходит о том, что мне по-настоящему дорого, — Глеб опускает на меня взгляд, и на его лице снова расцветает мягкая улыбка. От этого взгляда, от этой улыбки — притворных, будто отрепетированных — по коже бегут мурашки. Я знаю, что это игра, но тело предательски откликается на его тепло, забывая, что оно ненастоящее. — Мы познакомились случайно, — добавляет Глеб. — История не самая романтичная, так что я оставлю ее в тайне.

— А твоя жена что, разговаривать не умеет? — Вика переводит взгляд на меня с открытым вызовом. — Почему она молчит?

Ее слова бьют прямо в сердце. В старый шрам, который не зажил до конца. Глеб напрягается, его челюсть сжимается, и я вижу, как желваки ходят под кожей. Он уже открывает рот, чтобы ответить, но я кладу руку ему на грудь. Под ладонью — твердые мышцы, горячая кожа и учащенное сердцебиение, которое выдает его сильнее, чем любое слово. Я смотрю ему в глаза и медленно качаю головой: молчи.

Разблокирую телефон. Пальцы не дрожат, хотя внутри все сжимается от боли. Набираю текст и поворачиваю экран Вике так, чтобы видели все:

— Все верно. Я не могу разговаривать.

Вика щурится, вчитываясь. Давид заглядывает ей через плечо, и Стас тоже подается вперед. На лицах мужчин искреннее сочувствие и легкое смущение. А вот Вика… Она хмыкает. Ее губы, накрашенные ярко-красным, искривляются в едва заметной усмешке.

— Прости… Я не хотела тебя обидеть, — в ее голосе звучит фальшивое сочувствие, которое режет слух хуже открытой грубости.

— Подождите, а Вы случайно не та самая художница? — вмешивается Стас.

Я удивленно поднимаю на него взгляд и киваю. В его глазах вспыхивает искренний интерес. Усмешка на губах Вики медленно тает. Она явно не ожидала, что я могу вызвать такую реакцию у ее жениха.

— Невероятно! — восклицает он. — Моя младшая сестра — ваша большая поклонница. Она с детства не слышит и не говорит. До того как узнала о Вас, она даже отказывалась выходить из дома. А теперь ходит в вашу галерею и начала рисовать. Для нашей семьи это огромная радость. Спасибо, что даете таким людям, как моя сестра, надежду.

С трудом натягиваю улыбку, но глаза уже начинают печь. Все эти годы я думала, что за моими картинами гонятся только коллекционеры. А оказывается, есть те, для кого мои полотна становятся голосом. Окном в мир.

Поднимаю руки и медленно, четко говорю на языке жестов:

— Мне впервые так приятно слышать о моем творчестве. Я желаю вашей сестре здоровья. И я могу подарить ей картину. Если она захочет, пусть сама выберет в моей галерее.

Стас внимательно следит за моими руками. Его лицо озаряется пониманием. Я не сомневалась, что он знает язык жестов, в отличие от моей мамы, которая ищет в дочери только выгоду. По нему видно: он любит сестру.

— Благодарю. Я обязательно передам, — отвечает он на языке жестов с большим старанием.

Мы общаемся без слов, а вокруг нас тишина. Давид смотрит озадаченно, Вика — с раздражением, а Глеб… Глеб выглядит растерянным.

Затем Стас поворачивается к нему и снова использует жесты, глядя прямо в глаза:

— У Вас замечательная жена.

Глеб моргает, но не издает ни звука. Он не владеет этим языком. Для него это чужой код, который он не может взломать. На моих губах появляется едва заметная улыбка — насмешливая, но мягкая. Впервые за этот вечер я чувствую себя не марионеткой, а человеком, у которого есть преимущество.

Стас опускает руки и переключается на обычную речь:

— Нам надо поздороваться с моим отцом, он должен был уже приехать.

Вика кивает и бросает на Глеба последний тяжелый взгляд.

—Ты прав, — говорит она тихо.

— Было приятно познакомиться, — улыбается Стас, глядя на меня. — Особенно с тобой, София.

Я отвечаю улыбкой. Вика берет Стаса под руку, и они исчезают в толпе, которая стала заметно плотнее. Давид тоже провожает их взглядом, качает головой и поворачивается к нам с легкой усмешкой.

— Ну, я тоже пойду. А то боюсь, что наш «собственник» начнет ревновать. Рад был познакомиться, София.

Киваю с легкой улыбкой.

Он делает пару шагов, останавливается, оборачивается и говорит через плечо, смеясь:

— Ты, кстати, должен мне мальчишник, на который не позвал пять лет назад. Так что жду приглашения, друг!

Глеб усмехается, но я вижу, что его плечи по-прежнему напряжены, будто он только что вышел из боя. Когда Давид исчезает в толпе, между нами повисает тишина. Он медленно переводит взгляд на меня, и я чувствую, как что-то меняется. Тепло уходит с его лица, оставляя только холод и сдерживаемое раздражение.

— О чем Вы говорили? — спрашивает он тихо, но требовательно. — И что он сказал мне на этом… языке?

О том, что ты идиот, который ничего не понимает, — проносится в мыслях. Хотела бы я сказать это вслух. Но вместо этого я быстро печатаю, стараясь держать лицо невозмутимым:

— Он сказал, что у тебя замечательная жена. Еще немного поговорили о его сестре. Кстати, твоя Виктория красивая, и кажется, ты ей правда нравишься. Так что подумай еще раз о разводе. Обещаю, все пройдет гладко.

Глеб читает, и уголок его рта дергается.

— Отказываюсь, — наклоняется ближе, и его дыхание ложится на мою кожу, теплое, чуть прерывистое. — Ты останешься моей женой. А она… — его голос становится почти шепотом, — она уже давно не в моем вкусе. Слишком предсказуема.

От его шепота по коже бегут мурашки, по рукам, по спине, до самых кончиков пальцев. Я инстинктивно делаю шаг назад, но Глеб уже обнимает меня, его руки смыкаются вокруг моей спины. Упираюсь ладонями в его плечи, пытаясь оттолкнуть, но он не двигается, только сильнее сжимает объятия.

— Не двигайся, — командует он тихо, но твердо. — На нас смотрят.

Поднимаю на него взгляд, и в нем, я уверена, читается вся моя ненависть, вся боль и унижение. И в следующую секунду его губы соприкасаются с моими.

Я замираю. Сердце падает куда-то вниз, а затем пускается в бешеный галоп, и по телу разливается жар. Его губы настойчивы, его дыхание обжигает, и я не могу ни ответить, ни отстраниться. Тело стало чужим: пальцы не слушаются, колени подгибаются. Я не двигаюсь. Не дышу. Теряюсь в этом хаосе, который он создал одним прикосновением губ.

Глеб прерывает поцелуй. Его лоб прижимается к моему, и я слышу его дыхание. Сбившееся, но не от волнения, а от сдерживаемого смеха.

— Если это был твой первый поцелуй, — шепчет он, и в его голосе звучит откровенное веселье, — то теперь я понимаю, почему ты так плоха в этом. Нет ни страсти, ни опыта. Сплошное разочарование.

Вот ублюдок.

Ярость вспыхивает мгновенно, сметая оцепенение. Я замахиваюсь и бью его в грудь со всей силы. Кулак встречает твердые мышцы, но Глеб даже не вздрагивает. Он смотрит на меня с легкой, снисходительной улыбкой, будто я всего лишь ребенок, который пытается ударить взрослого.

— На нас Вика смотрит. Если ты продолжишь так себя вести, она не поверит в нашу идиллию.

Да плевать мне уже, что она подумает! Целоваться с тобой я не соглашалась.

Пытаюсь вырваться, но он перехватывает мою руку, притягивает меня к себе и, наклонившись к самому уху, шепчет:

— Кстати, насчет красной помады, — в его голосе звучит торжество. — Это был предлог. Чтобы ты стерла ее, и я мог поцеловать тебя на ее глазах.

Я впиваюсь ногтями в его плечо сквозь ткань рубашки — с такой силой, что пальцы начинают дрожать. Но он даже не морщится.

Ненавижу тебя… Ненавижу.

— Отпусти меня, — быстро печатаю одной рукой, почти не глядя на экран.

— Не хочу, — произносит он с явным удовольствием, и я вижу, как ему нравится мое сопротивление. Каждая моя попытка вырваться только развлекает его.

Как же он раздражает. Ведет себя как капризный ребенок.

— Ты перешел черту, — снова печатаю, стуча по клавиатуре с такой силой, будто хочу пробить экран. — Отпусти меня, или я устрою настоящее представление. Сцену супружеской ссоры на глазах у всех.

Вдруг телефон в моей руке вибрирует. На экране всплывает сообщение от Паши. Я тут же смахиваю его, чтобы Глеб не увидел ни имени, ни текста.

— Может, прогуляемся по ночному городу? — переспрашивает он, цитируя сообщение, которое успел прочитать. Голос становится ниже, холоднее. — Кто он?

Блин, Паша, зачем ты продолжаешь писать?

Стираю текст, что набрала ранее, чтобы ответить ему, но Глеб ловким движением выхватывает телефон из моей руки. Я тянусь за ним, но он поднимает руку вверх. Слишком высоко, я не могу дотянуться, а второй рукой крепко прижимает меня к себе, не давая сдвинуться с места.

— Не нервничай, — бросает ледяным тоном.

Открывает сообщения. Брови хмурятся, челюсть сжимается, а затем по губам скользит опасная, медленная усмешка.

— Видимо, этот парень хочет остаться с тобой наедине, — в голосе звучит сталь, приправленная весельем.

Снова тянусь за телефоном, но Глеб поднимает его еще выше, держа надо мной, как трофей, заставляя меня тянуться на цыпочках. Вижу, как он нажимает на контакт, и на экране высвечивается номер Паши.

— Держи, — говорит он наконец, протягивая мне телефон с такой легкостью, будто это была просто игра.

Выхватываю его и быстро печатаю, чувствуя, как внутри закипает гнев:

— Я домой. С меня достаточно.

Сначала он использует меня как декорацию. Потом выхватывает телефон, вторгаясь в мое личное пространство. Если он еще раз переступит черту, я устрою ему такую сцену, что он пожалеет, что вообще взял меня с собой.

— Я отвезу тебя. Здесь больше нечего делать.

Берет меня за руку, переплетает наши пальцы. Я дергаюсь, пытаясь освободиться, но он не отпускает, наоборот, сжимает их так сильно, что пальцы начинают неметь, давая понять: попытки бесполезны. И ведет меня за собой так быстро, что я почти бегу, чтобы поспевать за его широким шагом. Мы выходим из зала — мимо удивленных взглядов гостей, мимо официантов — и направляемся к выходу.

По дороге домой он не говорит ни слова. Ведет машину резко, уверенно, вписываясь в повороты так, что я вжимаюсь в сиденье. За окнами темнеет, и первые капли дождя падают на стекло. Одна, вторая, а через минуту он уже моросит, превращая огни города в размытые разноцветные пятна.

Телефон снова вибрирует, и я замечаю, как Глеб напрягается. Бросает короткий взгляд на экран. Он ничего не говорит, но я чувствую, как его молчание становится тяжелее.

К счастью, это сообщение от Кристины:

«Я в шоке! Общая стоимость картин тридцать семь миллионов. Я никогда не видела таких напряженных торгов. Поздравляю, София Александровна! Вы вышли на новый уровень! Каждый хотел заполучить ваши картины, но они достались только двум счастливчикам».

Блокирую телефон, и на губах появляется улыбка. Но она не достигает глаз. Кристина права: это действительно другой уровень. Тридцать семь миллионов. Успех, о котором многие могут только мечтать. Но счастья я почему-то не чувствую. Внутри — пустота, заполненная лишь остаточным вкусом его поцелуя и тяжестью унижения.

Глеб паркует машину у главного входа и выходит, даже не взглянув в мою сторону. Я не жду ни секунды. Распахиваю дверь и выскакиваю из салона прежде, чем охранник успевает добежать и открыть ее за меня.

Дождь все еще моросит. Мелкий, холодный, он остужает разгоряченную кожу, но не приносит облегчения. Охранник раскрывает надо мной черный зонт, но я не смотрю на него — я смотрю на мотоцикл, который обычно спит в гараже и просыпается только в те ночи, когда Глеб хочет забыться в скорости.

Охранник прикрывает сиденье мотоцикла вторым зонтом, чтобы оно не намокло, а другой протягивает Глебу шлем и перчатки.

Куда он собрался? Да еще и в такую погоду?

Провожаю его взглядом, когда мотоцикл выезжает за ворота. Рев мотора удаляется, становится тише, и наконец исчезает в ночи.

Охранник, держащий зонт надо мной, говорит мягко:

— София Александровна, проходите в дом. На улице прохладно. Можете заболеть.

Он сопровождает меня до самого входа. Я давно перестала удивляться такой заботе персонала. Поначалу было неловко, но за пять лет привыкаешь ко всему. Даже к тому, что тебя охраняют от дождя, как хрупкую вещь.

Переступаю порог. В холле меня встречает Валентина:

— Ваш заказ доставили. Я отнесла в вашу комнату.

Краски. Кисти. То, что обычно вызывает у меня трепет, сегодня оставляет меня равнодушной. Машинально киваю, но мысли уже далеко, где-то там, за воротами, где рев мотора затихает в ночи.

Когда Глеб успел сказать, чтобы подготовили мотоцикл? — проносится в голове. Может, пока сидел за рулем и переписывался с кем-то? А я была уверена, что он общается с Викой. Хм. Может, он сейчас поехал к ней? Перестань об этом думать, — одергиваю себя. Мне нет до них дела. Пусть встречаются. Мне все равно.

Но почему-то сердце сжимается от неприятного предчувствия, от которого я не могу избавиться.

Дождь прекратился, оставив после себя лишь тяжелую, влажную духоту ночного города. Я оставляю шлем на сиденье мотоцикла и оглядываюсь. Передо мной — здание, которое выглядит так, будто его бросили умирать лет двадцать назад. Кирпичная кладка осыпается, обнажая серые раны стен. Входная дверь освещена двумя унылыми желтыми лампочками, одна из которых мигает, создавая нервный, прерывистый ритм.

— Что это вообще такое? — бормочу себе под нос.

Даже вывески нет.

Адрес верный. Ошибки быть не может. Это то самое место, которое Орлов указал в сообщении.

Толкаю металлическую дверь и вхожу внутрь. Ситуация внутри ничуть не лучше: обшарпанные стены, бетонный пол, покрытый слоем пыли, и тусклый желтый свет от редких ламп под потолком, от которого рябит в глазах. Прохожу по длинному коридору, двигаясь вглубь здания, откуда доносятся глухие, ритмичные удары. Звук, который я ни с чем не перепутаю.

Понятно. Тренировочный зал.

Когда я вхожу в основной зал, догадка подтверждается. В центре стоит ринг, окруженный потертыми канатами. За ним развешаны груши, и на одной из них Орлов яростно отрабатывает удары. Мы здесь вдвоем.

Достаю пачку сигарет из кармана брюк. Закуриваю, делая глубокую затяжку. Дым заполняет легкие, притупляя напряжение.

Я знал, что он занимается боксом. Наше знакомство произошло восемь лет назад, в день аварии. Он был свидетелем. Пришлось собирать сведения не только о семье пострадавшей, но и о друге близняшек — Павле Орлове. Тогда он казался обычным парнем, немного хулиганистым, но не опасным. Сейчас от него исходит угроза.

Делаю еще одну затяжку и наблюдаю за ним. Удары у него поставлены почти как у профессионального боксера: жесткие, хлесткие, с правильным переносом веса. Но работать есть над чем. Техника страдает от излишней агрессии.

Орлов замечает меня. Резко оборачивается. Лицо искажено гримасой, глаза горят безумным огнем. Срывает боксерские перчатки и с такой силой швыряет их на пол, что они отскакивают в сторону.

— Я ждал тебя, мразь, — его голос хриплый, низкий, вибрирующий от сдерживаемой ярости.

Делаю еще одну затяжку, сохраняя спокойствие, глядя, как он надвигается на меня. Лицо искажено яростью, кулаки сжаты, он замахивается для удара правой с явным намерением разбить мне лицо. Я уклоняюсь в последний момент, делаю шаг в сторону — его кулак проносится мимо, рассекая воздух. Затягиваюсь снова и отступаю, оценивая его следующий шаг.

— Я не знал, что ты женился на Соне, — выплевывает он слова, как яд. — Хорошо, что ты приехал. Сегодня ты умрешь. Ты сдохнешь за то, что убил Аню! За то, что покалечил ее сестру!

— Послушай, я приехал сюда, потому что ты лезешь в мою семью, — отвечаю спокойно, насколько это возможно, хотя адреналин уже начинает пульсировать в висках. — Я мог убрать тебя из ее жизни одним звонком. Навсегда. Без шанса когда-либо увидеть ее снова — или кого-либо еще. Мне не нужен был этот цирк с личной встречей. Но ты сам его захотел, — говорю я, а затем делаю неторопливую затяжку. Дым медленно выходит из легких, пока я стряхиваю пепел на бетонный пол, не сводя с него глаз. — Давай покончим с этим. Назови цену. Сколько нужно, чтобы ты исчез из жизни моей жены? Навсегда. Я заплачу.

— Деньги, — выплевывает Орлов с коротким, злым смехом. — Конечно. Ты все решаешь деньгами, мразь, — он делает шаг вперед, и я вижу, как его кулаки сжимаются. — Замял аварию деньгами. Софу купил, да? Чтобы молчала. А Аня не согласилась играть по твоим правилам — она была помехой. И ты ее убрал. Не верю я в это гребаное самоубийство. Ты либо довел ее, либо нанял кого-то. Но сегодня, Сычев, ты за все ответишь.

Кидаю окурок на пол и придавливаю его ногой, выпуская последний клуб дыма.

Что за тупица. Лучше бы взял деньги и исчез. Но нет — ему нужна кровь.

— Ладно, — говорю я, расстегивая верхнюю пуговицу рубашки. — Хочешь драться? Давай. Но с условием. Если побеждаю я — ты исчезаешь. Никогда больше не напишешь, не позвонишь, не подойдешь к моей жене ближе чем на километр.

— А если побеждаю я? — Орлов щурится, и его глаза сужаются в ледяные щели, сквозь которые пробивается темный огонь предвкушения. Он не просто хочет победить, а хочет уничтожить меня.

— Если побеждаешь ты… я подаю на развод. И исчезаю из жизни Софии сам.

— Договорились! — голос срывается на хрип. — Поднимайся на ринг, мразь. Посмотрим, помогут ли тебе твои деньги, когда я размажу тебя по рингу.

Орлов поднимается на ринг, перешагивая через канаты, и сразу же начинает двигаться — переминается с ноги на ногу, разминая мышцы, затем выбрасывает несколько коротких, хлестких ударов в воздух, разогреваясь перед боем. Я остаюсь внизу, у канатов. Медленно, почти лениво, выкладываю на бетонный пол все, что может мне помешать: телефон, ключи, сигареты, зажигалку.

Он выглядит готовым — как боец: спортивные шорты, футболка, кроссовки с хорошим сцеплением. Я же — в дорогих итальянских туфлях, ценой в десяток таких зданий, в брюках и рубашке, которые сейчас станут помехой.

Но есть еще одна деталь. Когда он сжимает кулаки, я замечаю, что на его руках не просто бинты, а плотные, жесткие повязки, под которыми может быть что угодно. Кастет, металлические пластины… У него было время подготовиться к моему приезду.

Ну что ж, сейчас и проверим, — усмехаюсь про себя. Не торопясь, расстегиваю рубашку, снимаю ее и бросаю на пол. Следом — туфли, носки. Босые ноги лучше чувствуют покрытие, чем скользкая подошва.

Поднимаюсь на ринг. Перекидываю ногу через канат, и в этот момент Орлов замахивается. Резко, без предупреждения. Я пытаюсь уйти в сторону, но удар все равно скользит по виску, достаточно сильно, чтобы разорвать кожу над бровью. На мгновение резкая, обжигающая вспышка, и я уже чувствую, как кровь заливает глаз.