Мира Барш Стеклянный крик

Глава 1

Так вышло, что звук моего голоса больше не достигает других. Это не выбор, а приговор, вынесенный обстоятельствами, которые внезапно захлопнули дверь моего мира.

Внутри меня бушует шторм: боль сжимает горло так сильно, что хочется закричать, разорвать тишину на части, но звук умирает, не родившись. Даже радость, если она вдруг вспыхивает, остается запертой в клетке моего тела.

Я сижу в своей мастерской перед мольбертом, сжимая в пальцах кисть. Вдохновения нет совсем — лишь пустота, такая же серая, как фон на холсте передо мной. Я долго, почти гипнотически, рассматриваю эту мрачную поверхность, размышляя, что можно изобразить на ней. Что-то такое же темное, безнадежное и холодное, как моя жизнь сейчас. Воздух здесь густой от запаха масляных красок и скипидара; кажется, я сижу в этом замкнутом пространстве так долго, что едкий аромат начал разъедать глаза, заставляя их слезиться без всякой печали.

Вокруг меня, на стенах, висят мои картины. Скоро они отправятся на аукцион. Все они по-своему мрачные, пропитанные моей внутренней тьмой, но находятся люди, готовые покупать эти куски холста за неприличные суммы. Им нужна драма, а я поставляю ее оптом.

Набираю кистью черную краску и веду по серому фону ровную, тонкую линию. Она должна стать началом чего-то нового, хрупкого луча в темноте. Но вдруг резкий, оглушительный удар двери о стену сотрясает мастерскую. Моя рука дрожит от испуга, контроль теряется, и кончик линии предательски заворачивает в сторону, портя идеальный ритм.

— Почему ты не отвечаешь на мои сообщения? — раздается недовольный голос человека, которого я меньше всего хочу видеть и слышать.

Стук каблуков эхом разносится по полу, приближаясь ко мне с угрожающей быстротой. Я не оборачиваюсь. Окунаю кисть в черную краску и подношу ее к холсту.

Мама останавливается рядом. Ее тень ложится на мою работу.

— Ты не глухая и не слепая, а всего лишь немая, — выплевывает она, и ее слова звучат как обвинение. — Поэтому не игнорируй мои сообщения. Меня это раздражает!

Злость поднимается холодной волной. Но я не реагирую. Сосредоточенно веду кисть, стараясь вернуть линии былую твердость.

Внезапно мама выхватывает кисть у меня из пальцев, не дав закончить начатое.

Тяжело вздыхаю. Опускаю руку. Медленно поднимаю взгляд. Впиваюсь глазами в эту женщину, которая продолжает бесцеремонно влезать в мою жизнь, нарушая мой единственный уютный угол.

Мама бросает кисть на столик рядом с мольбертом, уставленный красками и палитрами. Краска брызгает на холст, но ей нет до этого дела.

— Почему ты так на меня смотришь, а? — она скрещивает руки на груди. — Если бы ты не динамила меня сутками, мне бы не пришлось переться через весь город!

Ныряю рукой в карман своего испачканного красками фартука и достаю телефон. Пальцы быстро, привычным движением набирают текст. Поворачиваю экран к ней, чтобы она могла прочесть:

— Что тебе надо?

Мама недовольно хмыкает, закатывая глаза.

— Вежливость включи, София. Я тебе не подружка, а мама.

Она машет рукой перед своим лицом, и тут же меняет тон на деловой, устало вздыхая:

— Ладно, о чем это я... Мне нужно полмиллиона. Переведи.

Мои брови взлетают вверх от ее наглости.

Полмиллиона? Просто так?

Я снова быстро набираю текст, чувствуя, как внутри закипает возмущение, и показываю ей экран:

— Несколько недель назад Глеб дал тебе денег. Ты снова пришла? Совесть есть?

Мама поправляет рукой свою идеальную укладку из коротких каштановых волос. Я вижу, что эту безупречную форму создавали не ее собственные пальцы, а чьи-то умелые руки в дорогом салоне, куда она ходит регулярно. Как и ее сегодняшний макияж: тонкий слой косметики мастерски молодит ее, скрывающий пятый десяток. Она отчаянно пытается стереть время с лица с помощью косметологов и хирургов, на которых спускает огромные суммы — деньги, полученные в результате постоянных вымогательств, под прикрытием «несчастного случая» восьмилетней давности.

— Совесть? — искреннее недоумение в голосе. — Это у твоего мужа нет совести, раз дал мне в этом месяце так мало. В общем, переведи! А Глебу передай, что в конце месяца я зайду за остатком.

Набираю текст, пальцы стучат по экрану чуть быстрее обычного:

— У меня нет такой суммы. Все, что у меня было, я вложила в предстоящий аукцион, — показываю ей телефон, но мама неожиданно хватает меня за плечи. Ее ногти, покрытые красным лаком, впиваются в ткань моей черной футболки. Она нависает надо мной, ее лицо искажается гримасой гнева, и она выкрикивает:

— Эй, дурой не прикидывайся! Глебу напиши, и он переведет.

Опускаю голову, чтобы снова набрать сообщение, объяснить, что это невозможно, но мама начинает трясти меня за плечи.

— София, — тянет она мое имя, растягивая слоги с ядовитой слащавостью, переходящей в угрозу. — Ты должна быть мне благодарна, что у тебя есть все это.

Она резко отстраняется и широким жестом обводит рукой мою мастерскую, указывая на картины, на мольберт, на весь этот мир, который стал для меня и тюрьмой, и убежищем.

— Не надо делать из себя жертву, — бросает холодно. — Тебе это не идет. И не смей говорить, что у твоего мужа какие-то проблемы на работе. Я не поведусь в этом месяце на эти сказки.

Ее глаза бегают по мне, оценивающе и хищно.

— Я не слепая, София. Я видела, что Глеб купил тебе новенькую машину в этом месяце. Видела своими глазами. А лучше бы он дал эти деньги мне, и я бы некоторое время Вас не трогала. Так было бы лучше для всех, согласна? Я же права?

Она ждет ответа, улыбаясь той самой улыбкой, которой когда-то успокаивала меня в детстве, а теперь использует как оружие. Но я молчу. Внутри меня снова поднимается тот самый шторм, готовый разорвать грудь, но снаружи — лишь тишина.

Все верно. Глеб подарил мне новенькую Ауди спорт прямо из салона. Это был его подарок на мой день рождения, который прошел две недели назад. Я не хотела принимать такую дорогую вещь; чувство стыда и совести, которая грызет меня каждый день, прожитый с ним, — а это, между прочим, уже пять лет ада, — заставляло меня отворачиваться от ключей. Но сегодня второй день, как я приехала в свою художественную галерею на этой машине. Я планировала продолжать пользоваться старой, скромной «ласточкой», но Глеб, наблюдая, как я демонстративно обхожу его подарок стороной, просто взял и избавился от моей прежней машины.

Я встаю со стула, беру грязное полотенце и тщательно вытираю руки, стирая черную и серую краску с пальцев. Эта женщина передо мной не остановится ни перед чем, пока не получит желаемое. Бесполезно спорить, бесполезно писать тексты.

Подхожу к высокому стеллажу, который тянется под самый потолок, где ровными рядами стоят тюбики с краской, банки с растворителями и инструменты для создания моих будущих картин. Но есть одно крошечное свободное место, куда я обычно кладу свою сумку. Я ныряю рукой внутрь и достаю ключи от новой машины. Возвращаюсь к маме, беру ее руку — мягкую, ухоженную, с идеальным маникюром — и вкладываю ключи ей в ладонь.

Она смотрит на брелок с эмблемой, затем на меня, и в ее глазах вспыхивает алчный огонек.

— Ты отдаешь ее мне, — в голосе звучит не вопрос, а утверждение победы.

Я киваю.

Мне даже не нужно писать ей номер машины или место парковки. Она знает. Она всегда знает. Она неспроста заговорила про машину. Я знаю ее слишком хорошо. К несчастью.

Мама расплывается в улыбке. Прижимает ладонь к груди — притворно, театрально.

— Ой, это так неожиданно и приятно Я давно хотела обновить себе машину. Ты исполняешь все мои мечты, София.

Она делает шаг ко мне, раскидывая руки, чтобы обнять, но на полпути замирает. Ее взгляд падает на мой фартук, испачканный краской, на мои руки, все еще хранящие следы творчества. Брезгливая гримаса пробегает по ее лицу, останавливая порыв «любви».

— Так, что-то я задержалась у тебя, — быстро меняет она тон, отстраняясь. — Мне уже пора.

Поправляет свою бордовую юбку ниже колен, снова тянется к прическе, проверяя, не сбился ли хоть один волосок. А затем резко разворачивается. Стук ее шагов удаляется к двери, эхом повторяя вторжение, которое только что закончилось.

Я опускаюсь на стул перед холстом. И тут мама неожиданно произносит:

— Передавай привет Глебу.

Дверь хлопает.

Наконец-то я остаюсь одна. Тишина возвращается, но теперь она не спокойная, а звенящая от напряжения. Тяжело вздыхаю, смотрю на испорченный холст, и меня переполняет злость. Горькая, едкая обида подступает к горлу комом.

Две недели назад мне исполнилось двадцать четыре года. За эти четырнадцать дней я так и не услышала от мамы ни слова поздравления. Ни «с днем рождения», ни «как ты», ни даже простого «привет». А про подарок от нее я уже даже и не мечтаю — это стало невозможной фантазией. Вместо этого она пришла требовать полмиллиона, а получила машину. Это в ее стиле.

Резким движением я хватаю холст с мольберта и швыряю его на пол. Рамка трещит, натянутая ткань морщится. Затем я сметаю рукой все со стола: краски летят на пол, кисти рассыпаются веером, палитры с грохотом ударяются о пол.

Слезы текут по щекам, горячие и беспомощные. Внутри все кричит, рвется наружу, требуя справедливости, требуя голоса. Я хочу закричать. Но я молчу. Сжимаю руки в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони до боли, и продолжаю молчать. Только тяжелое, прерывистое дыхание нарушает тишину.

Глава 2

Такси останавливается у высоких кованых ворот трехэтажного особняка, в котором я живу уже пять лет. Частный загородный дом в Москве, на охраняемой территории, принадлежащей Глебу, куда такие машины, как такси, даже не пропускают — только по списку. Это дом, в который мне не хочется возвращаться, но у меня нет выбора. Я не могу не вернуться, потому что моя мама постоянно создает проблемы, требующие решения здесь, за этими стенами. Именно она настояла на том, чтобы я вышла замуж за Глеба.

Уже стемнело. Я выхожу из машины и иду к воротам. Они плавно, почти бесшумно разъезжаются в стороны. Навстречу выходит охранник — Сергей Иванович. Ему за пятьдесят, он работает на Глеба дольше, чем я живу в этом доме. Лицо невозмутимое, как всегда.

— Добрый вечер, София Александровна, — произносит он ровным, дежурным тоном.

Я киваю, выдавливая сдержанную, вежливую улыбку, и прохожу мимо. Шаги звучат тихо по освещенной аллее. С обеих сторон рядами выстроились высокие ели. Живой тоннель, ведущий к парадному входу.

Не успеваю я подняться по широким ступеням лестницы, как тяжелая дубовая дверь открывается изнутри. Меня встречает Валентина, наша домработница. Работает здесь уже второй год: светловолосая, с пышными кудрями и круглым лицом, на котором почти всегда играет добрая улыбка.

— Добрый вечер, София Александровна, — тепло говорит она.

Снова киваю ей с той же сдержанной улыбкой и вхожу в просторный холл. Валентина прикрывает дверь следом.

— Ужин скоро будет готов, — сообщает она.

Достаю из сумочки телефон. Быстро печатаю и поворачиваю экраном к ней:

— Пожалуйста, принеси мне чай в комнату. Ужинать не буду.

Валентина быстро пробегает глазами по тексту, улыбка тускнеет.

— Хорошо, София Александровна. Как скажете.

Не дожидаясь лишних вопросов, я направляюсь к лестнице, ведущей на третий этаж. И мысленно молюсь лишь об одном: чтобы Глеба еще не было дома, чтобы мне не пришлось сталкиваться с ним сегодня.

Быстро взбегаю по лестнице мимо второго этажа, краем глаза замечая массивную дверь его спальни — плотно закрыта. Слава богу. Сворачиваю на третий. Захожу в свою комнату, включаю свет и сразу же поворачиваю ключ в замке. Щелчок механизма звучит для меня как спасение.

Оглядываю комнату. До боли знакомую. Мою. Я живу здесь пять лет, и за все это время Глеб ни разу не переступил этот порог. У него отдельная спальня на втором этаже, и я там тоже ни разу не была. Нас разделяют этажи, стены и негласное соглашение о том, чтобы не вмешиваться в жизнь друг друга. Меня это устраивает. Как и то, что Глеб никогда не афишировал наш брак. Мы словно призраки друг для друга в глазах общества. Мы даже обручальные кольца ни разу не надевали и в свет вдвоем не выходили. Наш союз существует только на бумаге.

Зайдя в гардеробную, я ставлю сумку на полку, беру мягкий махровый халат и прохожу в ванную комнату, совмещенную со спальней.

Вода в ванной уже набрана. Она ждет меня каждый день в одно и то же время: горячая, густая от пены, с ароматом лаванды. Я медленно опускаюсь в воду, позволяя ей поглотить мое тело, и закрываю глаза. Еще один ужасный день, прожитый в чужой шкуре, смывается вместе с краской на моих руках. Но тяжесть на душе остается неизменной.

После ванны сажусь перед большим зеркалом. Распускаю тугой пучок, и мои черные волосы ложатся на плечи. Из отражения на меня смотрят зеленые, полные печали глаза. В уголках снова скапливаются слезы; одна капля срывается и медленно скатывается по щеке, оставляя влажный след на чистой коже.

Когда же это закончится? И закончится ли вообще? Или мне суждено прожить так всю жизнь?

Внезапно раздается стук в дверь.

Я резко стираю слезы рукавом халата, глубоко вдыхаю, чтобы взять себя в руки, и быстро иду открывать. Ожидая увидеть Валентину с подносом и чаем, который она должна принести. Но когда распахиваю дверь, вижу домработницу с пустыми руками. А лицо ее выражает легкое смущение.

— Глеб Викторович просил передать, чтобы Вы спустились к ужину.

Сердце неприятно сжимается. Вздыхаю, мысленно прощаясь с одиночеством комнаты. Беру с комода блокнот и ручку — они всегда лежат здесь, на случай, если телефона нет под рукой. Я уже привыкла, что в моем окружении никто не знает языка жестов. Даже мама не удосужилась выучить, чтобы понимать меня. Ей проще требовать, чем слушать молча.

Быстро пишу и поворачиваю блокнот к Валентине:

— Хорошо. Я переоденусь и спущусь.

Она кивает:

— Я передам.

И уходит. Шаги затихают в коридоре. Я закрываю дверь и стою. Секунду. Две. Не хочу никуда идти. Не хочу переодеваться. Не хочу его видеть. Но надо. Я медленно, с усилием отрываю ступни от пола и плетусь в гардеробную, как на казнь.

За столом меня окутывает напряженная, звенящая тишина. Аппетита нет. Я разрезаю стейк на крошечные кусочки, а картофельные дольки перекладываю с места на место. Просто чтобы занять руки. Периодически бросаю короткие взгляды на Глеба.

Он сидит во главе длинного стола. Поглощает ужин и параллельно изучает что-то на планшете: какие-то схемы, чертежи, цифры. А я — справа от него. Но так далеко от него душевно, будто между нами океан.

В свои тридцать один год он является владельцем крупной архитектурной компании. Люди готовы платить ему огромные деньги только за то, чтобы попасть в список его клиентов, который расписан на три года вперед. Плюс к этому — сеть отелей по всей России, которую он запустил четыре года назад. Рестораны в двух столицах. Частный фитнес-клуб с закрытым членством, куда без его разрешения не попасть даже по знакомству. И это лишь то, о чем я знаю.

Подношу стакан с апельсиновым соком к губам, делаю маленький глоток. И вдруг его голос разрезает тишину:

— Почему приехала на такси?

Я опускаю стакан, перевожу на него взгляд. Он по-прежнему смотрит в планшет. Беру телефон. Пальцы слегка дрожат. Врать не хочется — я и так тону во лжи. Печатаю правду:

— Сегодня приходила мама. Ей нужны были деньги. У меня не было такой суммы, поэтому я отдала ей машину. Прости. Некоторое время она не будет тебя беспокоить. У меня завтра выставка, послезавтра аукцион. Я все, что заработаю, верну тебе за машину.

Кладу телефон на стол рядом с его тарелкой, чтобы он прочел. Но Глеб не спешит. Медленно водит пальцем по экрану планшета, игнорируя меня. Я уже тянусь, чтобы коснуться своего телефона — не дать экрану погаснуть, — как он наконец переводит взгляд.

Читает. На его губах появляется легкая, едва заметная усмешка. Он все еще не смотрит мне в глаза. Берет нож и вилку, уверенным движением отрезает кусочек от своего стейка, из которого сочится кровь. Но перед тем как отправить его в рот, произносит:

— Я похож на человека, которому нужны деньги?

Поднимает взгляд на меня.

Я отрицательно качаю головой, смотрю в его темные, проницательные глаза — и сразу отвожу взгляд вниз. Не могу долго. Это вызывает у меня смущение и острое чувство стыда. Мне кажется, я порчу ему жизнь своим присутствием. Если бы меня не было рядом, он нашел бы себе красотку модельной внешности, веселую и звонкую. И жил бы с ней счастливо. У него и у самого внешность с обложки: высокий, широкоплечий, мышцы проступают под одеждой, когда он двигается. Темные волосы коротко подстрижены, на висках чуть светлее, и всегда аккуратно уложены. Скулы острые, челюсть жесткая, а улыбка редкая, коварная, от которой внутри все переворачивается. И глаза. Черные, холодные, с прищуром, за которым ничего не разобрать. Он может смотреть на меня — и я чувствую его взгляд кожей. Может быть, он просто воплощение моего идеального мужского типажа. Только внешности. Внутри — загадка, которую я не решаюсь разгадать.

— Твоя мать переходит черту, — продолжает Глеб спокойным, но твердым голосом. — Я не против платить ей каждый месяц, — бросает вилку в тарелку, с легким вздохом откидывается на спинку стула и смотрит прямо на меня. Мне стыдно, я не поднимаю глаз. — Но ее аппетиты растут с каждым месяцем. Мне это начинает надоедать.

Пауза. Он смотрит на меня так, что хочется рассыпаться на мелкие частицы.

— Я куплю тебе новую машину. А ту — она вернет. Передайте ей, что завтра я буду ждать ее в своей компании.

Я тянусь к телефону, чтобы возразить, объяснить, что мне не нужна новая машина. Но Глеб быстрым движением забирает его из-под моих пальцев.

— Ты поняла?

Ему не нужны мои слова, набранные на экране. Ему достаточно увидеть мой молчаливый кивок. Я так и делаю: беззвучно киваю, опустив ресницы.

— Как дела на работе? — он кладет телефон обратно на стол и меняет тему, словно ничего важного не произошло.

Хватаю телефон, печатаю быстро, почти агрессивно:

— Все хорошо. Не надо покупать мне машину. Ты меня понял?

Поворачиваю экран.

Он читает. Уголок губ дергается.

— Слышал, ты продала свою картину на прошлом аукционе за два миллиона. Ты молодец.

— Спасибо, — снова печатаю. — Но ты так и не ответил на мой вопрос о машине.

Поворачиваю экран к нему и вопросительно поднимаю бровь.

Глеб встает из-за стола, забирает планшет, и его взгляд скользит мимо моего телефона.

— Желаю тебе успеха на следующем аукционе, — говорит сухо. Одаривает меня дежурной, фальшивой улыбкой, разворачивается и идет к выходу из столовой.

Я смотрю ему в спину. Широкие плечи, идеальная осанка, ни капли сомнения в каждом шаге. Он только что проигнорировал мой вопрос, сделал вид, что я ничего не писала, и ушел, как король, который закончил аудиенцию. Меня это бесит. До скрежета зубов. До дрожи в пальцах. Он говорит со мной, как с пустым местом, которое обязано кивать и радоваться похвале. Спасибо, Глеб. Огромное спасибо, что заметил мои два миллиона. А то, что я просила тебя не покупать мне машину — это, видимо, неважно.

Хватаю стакан с апельсиновым соком и залпом выпиваю до дна. Кисло. Горько. В самый раз.

Сжимаю телефон в руке, нахожу контакт «Мама» и быстро набираю сообщение:

«Глеб хочет завтра встретиться с тобой в своей компании».

Нажимаю «Отправить». Экран гаснет, и в темном стекле я вижу свое уставшее лицо.

Звук сообщения вырывает меня из сна. Несколько секунд я заставляю себя открыть глаза, борясь с тяжелой пеленой усталости. Веки поднимаются с трудом — и я морщусь от ярких солнечных лучей, пробивающихся сквозь шторы. Нащупываю телефон под подушкой.

Сообщение от Светланы, куратора выставки в моей галерее. Сейчас 5:30 утра. До звонка будильника еще целый час.

Что случилось?

Открываю сообщение:

«У нас ЧП. В главном зале прорвало трубы. К счастью, все картины целы. Я уже вызвала мастеров».

Сон слетает мгновенно. Сердце начинает биться с бешеной скоростью, отдаваясь в висках и кончиках пальцев. Я резко сажусь на кровати, хватая ртом воздух.

Картины целы. Слава богу. Но вода в главном зале — это сырость, это плесень, это запах, который въедается в холсты за считанные часы. Даже если не пострадали сейчас — могут пострадать потом. А там мои новые работы. Те, ради которых я почти не спала.

Пальцы дрожат, когда я набираю ответ:

«Я сейчас приеду».

Бросаю телефон на постель и бегу в гардеробную, хватая первые попавшиеся вещи на ходу.

Сбегаю по лестнице так быстро, что ступени сливаются в одну белую полосу. Ноги заплетаются, я хватаюсь за перила на повороте, чуть не падаю, но удерживаю равновесие и влетаю в холл.

Валентина уже на своем рабочем месте. Стоит у большого напольного зеркала в углу и протирает высокие керамические вазы. Такая сосредоточенная, будто от чистоты этих ваз зависит завтрашний день всего мира.

Господи, она вообще спит? В моем понимании, у человека, который работает в такое время, либо бессонница, либо он вообще живет в этом доме. Ночью прячется в кладовке, а утром выходит. И вот она сейчас — свежая, будто только что из салона: легкий макияж, подведенные глаза, ровный тон, никаких следов усталости, а аккуратные кудри уложены так, будто она потратила на них кучу времени. А у меня, наверное, лицо как у зомби после апокалипсиса.

Заметив меня, она поднимает брови и тепло улыбается:

— Доброе утро, София Александровна. Вы сегодня необычно рано. Я сейчас скажу, чтобы завтрак подали в столовую.

Я энергично машу рукой, показывая жестом, что не нужно.

Время горит. Лихорадочно тычу пальцем в приложение такси на экране телефона, но система безжалостно сообщает: Машин нет рядом. Ожидание 30 минут.

Тридцать минут Я смотрю на экран, и внутри все сжимается. У меня нет ни одной лишней секунды.

Быстро набираю текст и протягиваю телефон Валентине экраном вперед:

— Ты сегодня на машине?

— Да, — кивает она, и я замечаю, как на ее лице проступает легкое недоумение.

Печатаю снова:

— Сможешь отвезти меня на работу? Ждать такси придется долго, а у меня нет времени.

Валентина быстро пробегает глазами по тексту, и на ее круглом лице расплывается улыбка.

— Ваша новая машина ждет Вас на улице. Глеб Викторович просил передать, что ключи лежат внутри.

Я широко распахиваю глаза.

Он все-таки купил

Сжимаю правую руку в кулак, касаюсь лба, опускаю к подбородку:

— Спасибо, — произношу я на языке жестов. И мне плевать, поймет ли она, потому что каждая секунда на счету.

Разворачиваюсь и бегу к выходу.

На парковочном месте, там, где вчера было пустое пространство, теперь замер черный зверь. БМВ купе, двухдверная. Агрессивная. Мощная. Вся — как вызов.

Да когда он успел? Я же ясно дала понять, что не нужно, — меня душит злость, но времени на нее тоже нет.

Открываю дверь, плюхаюсь на кожаное сиденье. На пассажирском месте лежит небольшая коробочка, перевязанная красным бантом. Хватаю ее и со всей силы захлопываю дверь, будто в этом ударе можно выплеснуть всю свою злость и на миг облегчить грудь. В спешке срываю бант и открываю крышку. Внутри лежит ключ с логотипом марки.

Глеб опять сделал по-своему. Просто взял и решил за меня. Ему вообще интересно, что я думаю? Или специально игнорирует? Назло?

Нажимаю «Старт», и двигатель отвечает рычанием, словно чувствуя мое нетерпение. Машина плавно выруливает с парковочного места.

Сергей Иванович уже на посту у ворот. Он кивает. Я отвечаю тем же, сбавляя скорость. Но как только ворота разъезжаются, я вдавливаю педаль газа в пол. Машина резко срывается с места, бросая меня вперед.

Времени нет. Нужно успеть все убрать, просушить и привести в порядок к вечеру. Выставка должна состояться. Любой ценой.

Я врываюсь в галерею, и меня сразу встречает запах сырости и хлорки. Двое из персонала уже здесь — лихорадочно приводя зал в порядок после потопа. Черная плитка пола блестит от воды, отражая аварийное освещение, и создается эффект черного зеркала, в котором кривятся наши фигуры и выставочные картины.

Света, та, что прислала сообщение, стоит посреди зала со шваброй. На голове небрежный рыжий пучок, волосы выбились прядями, на ней растянутая черная футболка и джинсовые шорты. Впрочем, я мало чем отличаюсь: серые спортивные шорты и белая майка. Первое, что попало под руку в гардеробной.

— Доброе утро, София Александровна! — она вскидывает руку над головой и машет мне, сияя улыбкой, будто мы встретились в кафе, а не посреди затопленного зала.