Мио Вик Жена без правил

«Но не настолько же!» — вопит моя внутренняя скромница и моралистка, подыскивая задним умом пути отступления.

Параппа-пампарам...

Чувствую себя героиней шпионского фильма. Но, конечно, в детстве я мечтала о совсем другом амплуа актрисы.

Я не рассчитывала на стриптиз. Не планировала оказаться перед ним в чём мать родила.

Что я упустила? Не учла гравитацию его похотливой натуры?

Чёрт, чёрт, чёрт... Он касается меня и без рук. Оставляет невидимые ожоги на траектории движения своих глаз.

Сердце захлёбывается в хаосе собственных ударов, а в висках молотит огненная кровь. Я глохну от пульса.

Что теперь? Повернуться? Закрыться руками? Засмеяться? Заплакать?

Что не выдаст меня с потрохами?

Мои конечности стали ватными, словно из них откачали кровь. Механизм управления телом дал сбой.

Два года я готовилась встретиться с ним — с сыном человека, который убил моего отца. Я представляла эту встречу сотни раз. В моих фантазиях я была сильной. Холодной. Закованной в непрошибаемую броню. Неуязвимой.

Но даже не допускала мысли, что будут дрожать колени, а внизу живота разольётся что-то тягучее, незнакомое, от чего хочется провалиться сквозь землю.

Что это? Ненависть так жжёт? Или это радиация, которую нельзя увидеть, но можно почувствовать? Или это что-то другое? Какая-то извращенная химическая реакция, где реагенты — моё тело и его присутствие?

Я делаю вдох. Медленный, глубокий, пытаясь вручную запустить остановившиеся лёгкие.

Моя броня сброшена. Щиты отключены. Я — открытая мишень.

И я не знаю, что делать дальше.

Навигатор потерял сигнал. Координаты сбиты.

Я вышла за пределы расчётной траектории. Он не знает, кто я на самом деле. В этом я уверена.

Он не знает, что его отец лишил жизни моего отца, а мою семью оставил у разбитого корыта. Или знает? В этом я не уверена.

В любом случае, когда я так уязвима, Сомов, будь человеком!

— Ля, ты красивая, — сухо отвешивает комплимент, как констатирует факт. — Реально красивая. Без всякой мачмалы, которой тебя Сабина пичкала. Я ж говорил, натуральное всегда лучше.

Шаг ко мне.

Наклон головы, он тянется к моим губам.

Да ладно? Нет...

Виола, соберись! Что за истерики, вообще?

Но истерика заставляет сработать рефлекс раньше, чем мозг успевает придумать что-то умное.

Хря-я-ясь!

Пощёчина.

Звонкая, хлёсткая. Слышно на весь магазин. Ладонь впечатывается в его щёку с такой силой, что мне самой в руку отдаёт.

Я застываю. Смотрю на него в ужасе. На морде красный след от моей пятерни. Он не двигается. Просто таращится на меня во все глаза.

Ну, всё...

Капец котёнку...

Два года подготовки. Два года я репетировала эту роль. Два года училась улыбаться, когда хочется плеваться ядом, кивать, когда хочется кричать, терпеть, когда хочется бежать. И всё это коту под хвост. Потому что не смогла сдержаться.

Сомов просто посмотрел на меня своим похотливым взглядом, полез целоваться, и меня перемкнуло. Синапсы замкнуло, по всей видимости.

Ну вот кто так делает?!

— Прости... — шепчу я, и голос срывается. — Я не... я не хотела... Оно само...

На нервах меня потряхивает.

Я пытаюсь прикрыться, но прикрываться нечем. Халат на диване, в двух шагах, но эти два шага — целая пропасть.

Я сжимаюсь, обхватываю себя руками, закрываю грудь, живот. Поздно, он уже всё видел, но я всё равно мямлю:

— Я... пожалуйста... отвернись...

Несколько секунд длятся почти вечность.

На дне его глаз ярость мечется, как зверь в клетке.

Мощная челюсть Сомова сжимается, желваки ходят. Рука непроизвольно дёргается к карману, я уже замечала за ним этот жест в моменты злости.

Что от него ждать?

А вдруг ударит в ответ?

Мама всегда говорила: мужики не терпят унижений. Может, для такого, как он, нет ничего унизительнее, чем пощёчина от голодранки?

О чём он думает?

Что там у нас?.. Удивление? Растерянность? Непонимание?

А потом Сомов делает то, чего я совсем не ожидаю.

Он отступает.

Отходит к вешалкам. Медленно, как будто давая мне время прийти в себя. Поворачивается спиной, делая вид, что рассматривает другие платья.

Я бегу к дивану и хватаю халат, натягиваю дрожащими руками, затягиваю пояс покрепче.

И осознаю, что именно этот его жест... то, что он отступил... пробивает во мне настоящую плотину.

Тринадцать лет назад.

Цокольный этаж родительского дома. Запах гари. Мать зажимает мне рот рукой так сильно, что я не могу дышать.

Сверху шаги, автоматные очереди, мат, звуки ударов, потом тишина. Дверь выламывают, и свет фонаря бьёт прямо в лицо.

Мужская фигура в маске. Ствол автомата смотрит мне между глаз. Я вижу только чёрный кружок дула и слышу, как мама умаляет, закрывая меня собой: «Не надо, она ребёнок, пожалуйста, не надо...»

Внезапно дуло машет в сторону: «На задний двор, быстро. К соседям. Сейчас дом подожгут».

Я смотрю в глаза того бандита. Они молодые. Голубые. Красивые. И в них жалость, стыд.

— Бегите, — шёпотом подгоняет он, оставляя дверь открытой и горланя наверх: — внизу чисто! Никого нет.

Мы бежим. А за спиной уже занимается огонь. Запах бензина, звон разбитого стекла.

Мы в тапках, без курток. Мама тащит меня за собой.

А когда оборачиваемся у соседского забора — дом уже полыхает вовсю.

Я до сих помню оранжевое пламя и чёрный дым до неба. И мысль: «Папа там. Папа остался».

Соседи выбежали, затащили нас в дом, вызвали полицию. Но полиция приехала только через два часа. А скорая ещё через час.

Отца нашли утром. В обгоревших руинах. С пулями в груди, голове и вообще везде. Весь, как решето, но официальная версия: несчастный случай, взрыв газа. Дело закрыли.

Отец.

Я часто закрываю глаза и вижу его как живого. Большой, сильный, с такими же, как у меня, карими глазами и мягкой улыбкой.

Позже мы узнали, что главным среди устроивших расправу, был Фёдор Сомов.

А сейчас... Я смотрю на спину младшего Сомова. Он стоит у вешалки и не оборачивается. Даёт мне время. Как тот неизвестный молодой бандит.

Как бы ты поступил, Миран, если бы был тогда в нашем доме вместе со своим отцом? Отпустил бы нас с мамой? Или нет?

Я ношу на пальце кольцо, которым меня окольцевал сын человека, убившего моего отца.

Забавно, да?

Интересно, он вообще знает, кем был его отец? Или для него папаша просто «сидел», умер и всё?

К сожалению, этот факт мне неизвестен. Не удалось так глубоко копнуть и узнать, насколько причастен Миран к делам своего отца.

Тогда. Тринадцать лет назад мы переехали в другой город.

Мама сменила нам фамилию на свою девичью через месяц после того, как всё случилось. Полюшкины мы стали.

Она запретила мне рассказывать кому-либо правду. Никогда. Ни одной живой душе.

— Если узнают, что мы живы, они нас найдут и убьют, — сказала она. — Понимаешь? Они убили папу. Они убьют и нас.

Я понимала. И не понимала. Мне было одиннадцать. Такой себе возраст…

Настоящая фамилия — Корсак. Виола Корсак, дочь Семёна Корсака, владельца сети автосалонов «Корсак-Моторс».

Вы знаете эту сеть? Конечно, уже нет. Её больше не существует. Как и моего отца.

В девяностые мой отец построил бизнес с нуля. Начинал с перепродажи подержанных иномарок, а к две тысячи пятому у него было пять салонов в регионе, сервисный центр и реставрационная мастерская, куда привозили машины со всех ближайших областей.

Он любил своё дело. Знал каждый винтик, каждую деталь. Говорил: «Машина — она как живая. Если к ней с душой, она никогда не подведёт».

Я помню, как папа начал брать меня с собой в мастерскую. Мне было лет семь-восемь, я сидела на высоком табурете и смотрела, как дядьки в промасленных комбинезонах колдуют над моторами.

Пахло ужасно: бензином, маслом, растворителем. Но все были очень добрые. В шутку называли меня «принцессой моторса». Обещали не уходить на пенсию, дождаться, когда я выросту, и работать на меня.

Вполне с серьёзными лицами встали вокруг табурета в коленопреклонении.

Сейчас я понимаю, как это выглядело смешно со стороны. Я в розовом платье с пышными бантами на голове и бородатые великаны в спецовках с инструментом в руках. Прямо сцена из фильма, только без попкорна.

Представьте, каково мне было вернуться в эту мастерскую спустя столько лет. Увидеть те же стены, те же автомобильные подъёмники, но... других людей.

Даже тот табурет уцелел. На нём теперь любит сидеть главный мастер Сергей Николаевич, когда пьёт кофе.

Когда Сомов предложил мне прийти и показать, что умею, я не сразу поверила своим ушам.

Да, это было частью моего плана, но всё равно было удивительно, что сработало.

— Я оделась, — выдавливаю я.

Миран медленно поворачивается. На щеке всё ещё красный след от моей ладони. Не трогает его, не злится, не орёт.

— Ты в порядке? — внезапно спрашивает.

Ого...

В его тоне нет привычной насмешки. Просто вопрос. Без подтекста.

Даже не знаю, что ответить.

Блин! Конечно, я не в порядке. Я в полном аду и пытаюсь вспомнить, зачем я вообще здесь. Как меня угораздило? А, точно, мама, операция, кредит и чувство мести. Я фиктивная жена врага.

— Нормально, — мой голос не слушается.

Сомов кивает. Глядит на меня ещё несколько секунд, потом отводит взгляд. Челюсть сжимает (я заметила, он всегда так делает, когда что-то внутри себя переваривает).

Что дальше?

― Вилка, ― вздрагиваю от его хриплых интонаций. ― Не против, если я так тебя буду иногда называть?

― Хорошо, ― обмираю.

Меня раньше папа так называл…