Мио Вик Жена без правил

Пролог

Боженька дал мне сверхспособность, в критические моменты жизни жрать за троих. У всех пропадает аппетит, а у меня появляется. При этом чувство насыщения отсутствует напрочь, ем вёдрами, но не чувствую, что сытая.

И главное, всё сгорает, словно еда проходит просто транзитом. За счёт нервов или гормонов каких-то, уж не знаю.

Марика, моя подруга, ещё со школы меня подкалывает:

― Виолка, и всё-таки в каком поколении?

― Что?

― В каком поколении ты ведьма, спрашиваю?

Благодаря этой сверхспособности физическое тело держится в активности. Иначе в моём случае было бы жуткое истощение.

Я в придорожном кафе. Уютное, светлое заведение, а-ля прованс.

Уголок, где я сижу, был выбран с математической точностью. Маленькая стеклянная пристройка, и всего три столика.

В окно я вижу подъездную дорогу, за спиной стена, и вход в зал прямо перед моими глазами. Так безопаснее.

Ко мне не подкрасться и не застать врасплох.

Вечерние фонари за стеклом уже зажглись. На веранде пусто, да и внутри кафе тоже посетителей мало.

Я делаю тяжёлый глубокий вдох и протяжный беззвучный выдох.

Воздух в зале свеж и слегка пахнет лавандой. Тонкий аромат тянется из глиняного саше на подоконнике. Запах покоя и чужого, красивого мира.

Вилка в моих пальцах задрожала. Я сжимаю её сильнее и мысленно одёргиваю себя: «Виола, соберись. Не время раскисать.»

Отправляю кусочек утиной грудки под соусом из граната в рот и почти не чувствую вкуса.

Боже. Серьёзно? Мои рецепторы онемели, атрофировались? Или это адреналин всё перебивает?

Местный шеф-повар гордится этим блюдом, оно самое дорогое в меню. Я заказала его намеренно. Потому что хотела отметить мой первый ужин на свободе.

Ещё кусочек. Рука плохо слушается.

Надо успокоиться. Я уже далеко. Я уже свободна.

БАБАХ!!!

Дверь в зал с силой распахивается, влетая в стену с таким грохотом, что я подпрыгиваю на стуле. Дверь не открылась — её вырвали.

Вилка со звоном падает на тарелку.

Нет. Не может быть. Это глюк.

Кардиган из мягчайшего кашемира сползает с моего плеча. Я машинально поправляю его.

На пороге стоит Миран Сомов. Живая скала в дверном проёме.

Моё тело превращается в соляной столп.

Дыхание перехватило. Мозг отказывается верить.

Он выследил меня? Как?

Как вошёл сюда?

Вот же окно. Дорога пуста. Ни одна машина не подъезжала к кафе.

Но ОН здесь.

Мятая чёрная рубашка, свежая ссадина на скуле. Раздувает ноздри, как боевой бык на корриде. Широкие плечи натянули ткань до предела, пуговицы держаться на честном слове. Руки сжаты в кулаки.

Но хуже всего его глаза.

Обычно тёмно-синие, сейчас блестят мокрым обсидианом. Настолько дикий взгляд. Миран буквально пришпиливает меня к месту, как насекомое булавкой.

Меня сковывает ледяной ужас. Я не могу пошевелиться. Не могу вдохнуть. Просто застываю в нелепой позе с салфеткой на коленях.

Всё.

Всё кончено. Мой побег длился меньше суток. И вот конец.

Сомов делает шаг внутрь. Дверь медленно закрывается за его спиной, отрезая путь к выходу.

Шаг. Ещё шаг.

Чёрные итальянские мультибрендовые туфли глухо стучат по деревянному полу.

Он не спешит. Наслаждается.

Проклятье, Виола, отомри! Хотя бы дыши!

Вот бы мне в небесной канцелярии выдали вместо зверского аппетита другую сверхспособность ― лютое хладнокровие. Но нет… мой паралич отступает, сменяясь жалкой дрожью.

Я откидываюсь на спинку стула, пытаясь слиться с мебелью и увеличить дистанцию, которой становится всё меньше и меньше.

Ведь Сомов надвигается, как хищник, загнавший добычу в угол. Куда ему торопиться?

Мои пальцы судорожно сжимают салфетку на коленях. Как будто она мне чем-то поможет. Была бы волшебной, например, салфетка-невидимка, другое дело, а так…

Миран останавливается в метре от моего стола. Его тягучий взгляд детально скользит сверху-вниз по моему телу. По шее, по плечам, по обтягивающему платью.

Инвентаризация. Проверка сохранности имущества. «Не поцарапали ли мою вещь? Не испачкали?»

Я словно перестаю быть человеком. Вновь становлюсь объектом. Собственностью.

— М-м-м... Какая картинка. Хэштег #бывшая_на_свободе?

Не знаю, за какие такие заслуги Сомов выиграл генетическую лотерею, но его голос невообразимо шикарный.

― Виола… Виола… Когда не берут трубку, хотят видеть лично? Что это у тебя?

― Кхм-кхм… ― прокашливаюсь немного. ― Утиная грудка.

― Ты её ешь или ритуал проводишь? Чтобы птица, оказавшись в твоём желудке, не мстила за свою смерть?

Ооххх… не знала бы я его лично, то с таким улётным, по-мужски красивым тембром голоса, в его озвучке подкасты я бы слушала бесконечно.

Увы, хозяин низкозвучащего баритона меня пугает до жути.

— Смотри-ка, — его ухмылка скребёт по нервам, — какое платье… какие туфельки… а духи, м-м-м… — качает головой с видом оценивающего ментора. — Малышка приоделась. Не забыла откуда у тебя все эти ништяки? Кто тебя так приодел, а? Кто тебя научил, как вилку держать, как вино выбирать, как с людьми говорить?

Вопросы риторические.

Я знаю. Ты знаешь. Зачем спрашивать?

— Я тебя, по сути, с нуля собрал, — голос опустился до опасного, вязкого шёпота. — Влил в тебя столько бабла и знаний, что ты, наверное, до сих пор не осознала весь объём. И что? Решила, это халява? По-твоему, я благотворительный фонд?

Его презрение физически давит на меня, заставляет съёживаться. Я инстинктивно кутаюсь одной рукой в кардиган, как в броню. Очень тоненькую и бесполезную. Взгляд-рентген Сомова просвечивает ткань насквозь.

— С-с-сам себя не похвалишь… никто не похвалит? — наконец выдавливаю я. ― Всё, что на мне… заработано. У нас был договор.

Эх, голос предаёт. Заикаюсь, как испуганный ребёнок. Ненавижу себя за этот писклявый звук.

На его губах растягивается не улыбка, а настоящий волчий оскал.

― Не был, а есть! Договор в силе. Ты читала его через строчку? Или через лист? Наш договор не разрывается в одностороннем порядке. С твоей стороны, тем более. А побег ― грубое нарушение. Finita la commedia. Игра в куклы закончена. Надо было вести себя адекватно, а теперь… теперь будет по-моему. Ты думала я позволю тебе, вот так легко сбежать? М?

Да уж…

Что я могу на это сказать?

Мне 23, и чего я только не повидала. Порой складывается такое чувство, что у меня по жизни стоит бан на хорошее развитие событий. Но таращусь я сейчас на Сомова во все глаза не из-за этого.

Как это, чёрт возьми, договор в силе?

― А смеяться когда? ― уточняю ошарашенно.

― Когда дойдёт, можешь посмеяться.

― Давно дошло, что дно пробито... И тут скорее плакать хочется...

― Плачь, не плачь, жёнушка…

― Я тебе не жёнушка! ― срываюсь, но быстро беру себя в руки и пытаюсь донести до него факты. ― Миран, я подала на развод. Брак был фикцией, нас быстро разведут.

― С чего ты это взяла? Никаких заявлений не было. Ты моя законная жена на данный момент. И вот тебе мой новый оффер, — сверлит взглядом, проникая в самые потаённые уголки моей души, — возвращаешь украденные документы, рожаешь мне сына и свободна. В закат. На все четыре стороны. Как мечтала.

Слова врезались в сознание, не находя понимания.

Во-первых, сына? Какого ещё сына? О чём он?

И во-вторых, куда делось заявление?

То, что у него чердак потёк, я уже давно в курсе. Но не до такой же степени!

— Эм… — горло сдавило спазмом. — Ч-ч-что?! Мы так… — не могу даже произнести это вслух, меня всю трясёт на эмоциях. — Мы так не договаривались… Это была сделка! Твоя же формулировка: «никакого интима», «полгода, и прощай».

Сжимает переносицу, склонив голову, с видом человека, который устал повторять очевидное.

— В и о л а, — тянет, смакуя каждую букву. — Так и было. До твоего финта с побегом. До кражи документов. Пока ты не решила, что правила тебе не писаны. Всё. Точка. Ставки повышены. Родишь мне сына.

— Н-н-не... — мотаю головой. — Простите, Миран Фёдорович, ничем не хочу вам помочь.

Наклоняется и ставит ладони на мой стол. Широкие, со сбитыми костяшками. Стол под ними кажется игрушечным.

В пространство между нами врывается его запах, смешанный с холодным уличным ветром, парфюмом, и густой примесью жжённого металла. Последнее довольно неожиданно.

Чем он занимался? Почему от него пахнет, будто он резал болгаркой металлическую решётку?

— Хватит ёрничать! Теперь всё по-взрослому. Ты, Виола Сомова, моя жена. Фактическая. — отчеканил, не оставляя места сомнениям. — Будем работать над пополнением семьи. Новая реальность, привет.

Шок.

Лёд в животе.

Нет. Нет, он не может меня заставить… Я тяну носом воздух и выдыхаю. Слабо. Беспомощно.

— Это незаконно… э-э-э...

— Что? — он перебивает. — Что это? Произвол?

— Это просто варварство какое-то. Средневековье. Хуже… каменный век.

— Хм. Сто процентов. Ты хотела играть в опасные игры? Вот тебе и новые правила.

Инстинкт дёрнул меня подняться со стула. Я оттолкнулась от стола, и он среагировал мгновенно.

Один шаг, и я в клетке. Зажата между руками Сомова. Вдавлена его каменной грудью в стену.

Бам! Бам! Бам! Тарабанит за рёбрами его мощное сердце.

От него исходит жар. Бешеное дыхание обжигает лоб.

— Не дёргайся, — рычит приглушённо, касаясь губами уха. — Бежать некуда.

Цепенею всем существом. Моё собственное сердце колотится уже где-то в горле.

Я ведь не дура. В кафе посетители, персонал, но вокруг гробовая тишина. Ни единого звука. Всё оцеплено людьми Сомова. Как я побегу? Куда? Прорываться? Ну его на фиг, всё равно поймают.

Он отстраняется на пару сантиметров, чтобы видеть моё лицо. В тёмном взгляде уверенность хищника, который знает, что добыча уже его.

Руки опускаются со стены и ложатся на мои бока, чуть выше талии. Прикосновение сквозь тонкий шёлк платья обжигает. Крепкие пальцы сжимаются не сильно, но двусмысленно. Это не объятие. Захват. Физическое обозначение границ.

Осознание бьёт, как обухом. Какой у меня остаётся выбор?

Эх…

На подобное я не рассчитывала. Должен же быть какой-нибудь выход. Обязательно должен…

Ярость закипает в венах. Во рту привкус горькой желчи.

Выбор у меня был, но… я так наивно им воспользовалась…

Мне тогда казалось, что я такая умная, такая хитрая. Тупанула, со мной такое бывает.

Между самоиронией и самобичеванием тонкая грань. И самое главное не скатиться в жалость.

— Лучше бы я… — поднимаю подбородок повыше, встречаясь с ним взглядами. — Лучше бы я сквозь землю провалилась в тот день, когда ты ко мне обратился за «помощью»…

В глазах Сомова горит мрачная, непоколебимая решимость, выкованная в огне его гнева. Он видит мой страх, моё отчаяние. И это его не останавливает.

Одна его рука скользит мне на спину, прижимая к нему. Движение не грубое, но непреодолимое. В расширенных зрачках читается конец всех дискуссий. Точка невозврата.

— Лучше. Хуже. Поздно спохватилась, — шепчет в мой рот, почти касаясь моих губ своими. — Что могло быть хуже?

— Неудачно выйти замуж?

— Хах, — хрипло усмехается, — интересная постановка вопроса, но мне нравится. Ты сама развязала мне руки, Виола. Ладно. Хорош, трепаться. Поехали домой, дорогая супруга.

Что ж, по всей видимости, война только началась. И первое сражение я проиграла.

Глава 1 «Уборщица».

Миран Сомов

Пятница. Половина двенадцатого ночи.

Я выхожу из кабинета, и шея гудит. Тупая, въедливая боль всегда остаётся после разговора с Андреем.

Десять лет. Десять лет мы работаем вместе, и десять лет он проверяет, насколько сильно можно прогнуть границы, прежде чем я их стальным прутом обратно выпрямлю.

Сегодня он переплюнул сам себя.

«Таможня задержала». «Японцы подвели». «Рынок упал».

Враньё. Враньё. Враньё.

Смотрит в глаза. Улыбается. Думает, я не вижу, как у него жилка на шее дёргается, когда врёт.

Я вижу. Я всегда всё вижу.

Знаю его, как облупленного. Зачем врёт?

Кофейный автомат в холле гудит, перемалывая зёрна. Звук ровный, механический, успокаивающий.

Я жду, пока чёрная струя наполнит чашку.

В зеркале на стене нахожу своё отражение. Тёмные круги под глазами, волосы торчком, сорочку пора сменить. Устал. Выбился из режима. Давно пора в душ и привести себя в порядок.

Глубокий вдох.

Разминаю шею и проверяю сбитые костяшки на правой руке. Вчерашний спарринг.

Это хорошо, что никто не видит, как я сейчас выгляжу.

В салоне тихо. Стеклянные стены выставочного зала подсвечены изнутри мягким светом, машины на подиумах блестят свежей полировкой.

Днём здесь шумно, полно клиентов, менеджеров, консультантов. Ночью только охрана.

Бум.

Звук доносится с первого этажа.

А… да… ещё уборщики. Ночные пчёлы.

Я делаю глоток. Эспрессо горький, обжигает нёбо.

И тут я слышу голоса.

Оттуда же, с первого этажа, где стоит коллекционка.

Я иду на звук. Спускаюсь по лестнице. Не спеша.

Не потому, что мне интересно. Просто ноги сами несут. Хочу сбросить адреналин, который Андрюха накачал в кровь своими идиотскими предложениями.

Хочу отвлечься и не думать об нём, о таможне. О том, что мог купить его долю пять лет назад, но пожалел его. У Андрея жена, «семеро по лавкам», дом в ипотеке, школы, садики, за всё надо платить.

Заворачиваю за угол.

Три фигуры в спецодежде. Вёдра. Мопы. Возятся. Громко языками молотят и перетирают что-то.

Я стою в полумраке коридора, и меня им не видно.

Чёрт его знает, почему я завис.

Пью кофе. Смотрю и слушаю местный «сериал»:

― Ваууу, гляньте, шок контент!

Троица собирается вокруг одного телефона.

Пялятся в экран.

― Ну что там опять? В чём шок контент?

― Да уж, вот это шок... Хорошей бы работы нам без шоков.

― Ясненько. Шок в том, что люди так засрались.

― Это съёмщики?

― Неее. Съёмщики нас не заказывают. В большинстве своём они не особо заботятся о чужом имуществе.

― Плита ещё со времён СССР?

― Что это на ней? Нефть?

― Легче купить новую.

― Плита такая: «Я прошла афганскую войну».

― А это что? Растяни фотку, приблизь. Там, чё, мышь в раковине!?

― По-моему, это человеческая ступня.

― Там убили кто-то, что ли?

― Цена вопроса?

― Пока неизвестно. Не отправили ещё.

― Блин, нет, конечно, тут и денег никаких не надо!

― Это звездец, чтоб отмыть там всё, надо иметь кучу сил и терпения.

― Я тоже. За семь лет всякое видала, но с таким работать не буду ни за какие деньги.

― Да, да! Это точно, я даже не представляю, сколько мне надо заплатить, что бы я такое мыла.

― Я свой труд уважаю. А этой работой специальные бригады должны заниматься. Тут в первую очередь озонирование делать надо.

― Согласна на все 100%. Непонятно сколько заразы подцепить можно.

― И неизвестно, что там ползало. Нужно весь инвентарь после этого выкидывать, включая пылесос.

― Тут даже думать нечего. И никто меня не принудит. Клининг ― это свободные люди. Пришли и ушли. Не нравится объект или оплата, уходит вся бригада. Вот!

― Смотрите-смотрите, главное, лоточек для котейки чистый.

― ХАХАХА!!!

― Интересно, зачем у них наполнитель кошачий стоит? По-моему, там в любое место можно ходить...

― Кот и вызвал клининг.

― ХАХАХА!!!

Да уж…

«Бедные клинеры!» ― это я мысленно стебусь.

Кругом одно нытьё. Клининг на то и клининг. Если люди не могут своими силами прибрать, вызывают их.

Глаза боятся, руки делают. Чем грязнее, тем за уборку дороже заплатят. Разве это не так работает?

Клининг неплохой бизнес, кстати. Придумал же кто-то.

Это я про навязывание боли и потребности. Создай потребность у людей и продавай услуги…

Стоп! А это ещё кто? Четвёртая?

Мелочь какая-то в сером комбинезоне трётся у моей любимой «ласточки». Такая теперь только у меня и вторая в кино снимается.

Что малявка около неё делает?

Пока шёл, понял, что голоса стихли вдалеке. Коллеги ушли работать, а эта…

Сидит на корточках. Спиной к тележке с химией. Флаконы расставила.

Ватной палочкой вылизывает решётку радиатора. Ячейка за ячейкой.

Подхожу сзади.

— Ты кто?

Вздрагивает. Роняет что-то металлическое на пол. Оборачивается.

Глаза на пол-лица, круглые, дикие.

Один в один зверёк в фарах. Енот-полоскун на ночной дороге.

Медленно поднимается. Вытирает руки о тряпку.

Вижу ладони. Красные. Воспалённые. Тыльная сторона с сухой и стянутой кожей.

Действие агрессивной химии?

Неухоженные пальцы, без маникюра. Рабочие руки. Не холёные. Руки человека, который привык чистить и драить.

— Я? Э-э... уборщица, — зажимает край тряпки в кулак. — «Чистый дом». Ну, типа, по пятницам.

— Тебе за неё заплатили? ― киваю на машину.

— А?.. — моргает. — Н-н-ну... нет. Красивая же... Стоит пыльная, никто не замечает... А она... ну вы поняли, форма — богиня, и капот крепкий, его фиг побьёшь. Вот только крыло левое... не знаю, знаете ли вы. Перекрас, судя по всему, был на старый грунт. Короче, надо бы реставрировать, и лучше снимать до металла. Иначе не вылечить…

Голос тихий, без заискивания и без сюсюканья.

Она не говорит «милая машинка». Она говорит «форма — богиня».

Пока девчонка трещала, её лицо менялось. Мимика, как у Николаича, нашего мастера, когда он смотрел на результат своей двухлетней работы.

Нежность. Чёрт возьми. К куску металла.

Это не уборщица.

— Слушай, как тебя?

― Виола.

― Миран.

― Я знаю… ой, простите. Мне девочки говорили. О вас.

Пауза.

― Слушай, Виола, тебе не говорили, что на руки надо перчатки надевать? Или тебя учили только моторы нюхать?

Молчит. Несколько секунд.

— Нет, не только, — теребит ватную палочку. — Реставрация автотехники. Диплом с отличием.

Ни грамма гордости в голосе. Просто сухие факты.

Во взгляде осторожность. Оценка. Она смотрит на меня так, будто решает, можно ли мне доверять.

Смешно. Я здесь хозяин. Это она должна доказывать, что ей можно доверять.

― Что ты здесь делаешь?

― Амм... почему уборщицей работаю? У меня мама заболела. Деньги нужны. А на реставрацию без опыта не берут, потому что все хотят «с опытом», а где его взять, если не берут? Никто не хочет быть первым... работодателем. ― смущается. ― Особенно богатые сервисы. Боятся, что я им какой-нибудь люкс испорчу. Ну, и по половому признаку отсеивают. В нашей профессии предпочтение, естественно, отдаётся парням. Со мной всегда так. Всё время не то выбираю. Надо было на айтишника учиться. Хотяяя… там тоже, говорят, девушкам трудно пробиться. В общем. Замкнутый круг, получается. Пока вот... пылесошу. Временно. Ой, заговорила вас.

Неловко усмехается.

Молчу.

Смотрю на неё.

Худая. Усталая, однако спина прямая. Волосы убраны в тугой пучок, но пара прядей выбилась, висит вдоль щеки. Губы пухлые, но потрескавшиеся.

Комбинезон сидит на ней мешком. Скрывает всё, что можно скрыть. Талию, бёдра, грудь. Никаких намёков на женственность.

— Гм... — поднимаю бровь. — Значит, богатые дяди не оценили тебя, как реставратора. А теперь ты моешь полы у богатых дядь. Красивая история. Особенно для собеседования.

Она не вспыхивает. Не оправдывается. Смотрит прямо.

Какая находчивая шелупонь.

— Ага... — пожимает одним плечом. — Было бы глупо, если б я ради тряпок и ведра пять лет училась...

— Ладно. — ухмыляюсь, глядя сверху-вниз. — Завтра. В десять. Мастерская за салоном. Покажешь, что умеешь.

Нахалка не благодарит. Не улыбается. Кивает один раз.

— Хорошо.

Ну-ка... Проверим, ты вообще умеешь просить? Или только брать то, что само идёт в руки?

Все просят. Клиенты просят скидку. Дилеры просят отсрочку.

― Не понравишься, вернёшься к вёдрам. Будешь дальше оттачивать навыки в карьере «японской макаки».

Поворачивается. Берётся за ручку тележки.

― Вы всех клинеров макаками называете?

— Вижу, ты не в курсе, Виола. Погугли на досуге. Японские макаки, по утверждению зоологов, считаются одними из самых чистоплотных представителей фауны.

Тишина.

Она медленно поворачивает голову. В профиль. На меня смотрит только один глаз, настороженный, как у той самой макаки.

― Как это?

— Они моют батат в океане, — продолжаю я. — Передают навык через поколения. Трут, чистят. У них даже есть культ гигиены.

Тишина.

Она разворачивается полностью. Поднимает голову. Глаза в глаза. Щёки вспыхнули.

— А вы... — голос срывается, — вы, значит, орёл? Смотрите на всех сверху-вниз, да? Орлы ведь батат сами не моют. Им макаки носят... Ой, ладно. Идите к чёрту.

Толкает тележку вперёд и топает. Грудь колесом. Нос задрала.

Смешная козявка. Обиделась? На что? Я ей комплимент сделал, на работу позвал, хотя не собирался, и вакансий у нас нет.

Да у меня весь коллектив вышколен, выдрессирован. По внешке ― модели, как на подбор. Передо мной все обычно на цыпочках ходят, либо соблазняют, либо боятся.

Другую соплёй, червяком назови, прыгать от радости будет, лишь бы на неё обратили внимание, а эта…

Не делает ничего. Как-то я не привык к такому вакууму. И самое парадоксальное, этот вакуум начинает меня засасывать.

Как в пробке, ты зацепился с кем-то, и хочется, чтобы последнее слово осталось за тобой.

— Гм...

Смотрю ей вслед.

— Кхм-кхм. Виола.

Она не останавливается.

— Я использовал точную зоологическую метафору. А ты нет. Орлы вымирают. Им нужны заповедники. И ты свою работу не доделала. На столе грязь.

Шорох колёс тележки замолкает. Она подходит к столу и внимательно осматривает.

— Это патина, а не грязь.

Возвращается к тележке и делает голос чуть громче:

— Если вы не отличаете, то...

― То, что?

― Неважно.

― Важно. Там у дверей на полу что? Разводы?

― Нет там ничего.

Вновь бросает тележку и идёт по залу.

― А у меня ощущение, что мой салон не скрипит от чистоты.

― Ваш салон, Миран Фёдорович, не операционная, иммунитет должен взаимодействовать с бактериями для укрепления. Завтра народ набежит, натопчет. По факту помыто? Ну и работайте спокойно. Без загонов и лишних услуг.

Офанарела?

Она обходит помещение по периметру, осматривая каждый угол.

Я, как под гипнозом, за ней на расстоянии.

― А если я захочу тут в белых носках ходить?

― Любите белые носочки ― любите и тапочки. Если найдёте где-то пыль, вы её не трогайте, не будите лихо, пока оно тихо. Макаки из клининговой службы придут и уберут.

― Что решила? Придёшь завтра? ― само срывается с языка.

― А знаете… да. Я приду завтра. В десять. Покажу вам, что умеют макаки.

Забирает свою тележку. Колёса снова шуршат. Удаляются.

Я остаюсь один.

Эспрессо остыл. Допиваю и морщусь. Не вкусно.

А вот посмотреть завтра на умения «макаки» Виолы будет вкусно. Смешная пигалица.

Взбодрился, и сна ни в одном глазу. Вечер пятницы же… а нет, на часах уже суббота. Работу закончил, пора погулять…

Глава 2 «Облом обломов».

Миран Сомов

Голова раскалывается.

«Где я?» ― это первая мысль, которая пробивается сквозь плотную вату беспамятства.

Боль пульсирует в висках, отдаёт в затылок, в глазницы, словно кто-то внутри моего черепа решил поиграть в футбол и пинает мозг, как мяч.

Вторая мысль — во рту будто кошки насрали. Язык присох к нёбу, сушняк жесточайший.

Третья — я не один.

Протираю глаза. Щурюсь от света, который пробивается сквозь неплотно задёрнутые шторы.

О… слава богам, знакомые шторы. Мои. Кстати, итальянский шёлк, стоят как крыло «Боинга». Я хотя бы дома. Это плюс.

Поворачиваю голову.

А вот и минус ― справа голая женская спина. Длинные светлые волосы разметались по подушке. Постельное бельё пропиталось потом и духами. Приторный, отвратный запах ванили.

Тошнота подкатывает к горлу. Меня мутит.

Стараюсь не делать резких движений, и понимаю остатками мозга, что на меня закинута женская нога.

Простыни сбиты в комок, одеяло наполовину на полу, там же вчерашняя одежда, чей-то бюстгальтер, моя рубашка, трусы.

Чувствую только одно — отвращение.

Оно поднимается изнутри, густое, чёрное и липкое, как нефть. К ней. К себе. Ко всей этой ситуации. Её голое тело не вызывает ничего, кроме брезгливости.

Она храпит. С открытым ртом. Слюни пережёвывает, чавкает. Твою ж мать! Не красиво.