- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Михаил Шварц Корона и тьма. Том 2. Сердце хаоса
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Один из крестьян — высокий, с широкими плечами, в рваной тунике — замахнулся вилами на ближайшего воина. Зубья вонзились в плечо, пробив кольчугу, кровь брызнула на снег, окрасив его алым. Воин взревел от боли, но его меч взлетел и опустился на шею нападавшего. Голова крестьянина отлетела, тело рухнуло, дёргаясь в агонии, а снег под ним стал багровым. Другой крестьянин, с топором в руках, лицо искажённое гневом, прыгнул на второго воина. Топор врезался в шлем, металл треснул с оглушительным звоном, кровь хлынула из-под него, воин упал на колени, меч выпал из его руки. Крестьянин замахнулся снова, но третий воин подскочил сзади, его клинок вошёл в спину нападавшего, лезвие вышло спереди, окропив снег кровью, и тот рухнул, хрипя.
Артас выхватил свой меч — длинный, с рукоятью, обмотанной кожей, лезвие сверкнуло, как молния, и бросился вперёд. Его движения были быстрыми, точными, как у хищника. Первый крестьянин, что попался на пути, получил удар — меч вошёл в плечо, разрубив кость, рука отлетела, кровь хлынула фонтаном, мужчина завыл, падая на колени. Артас шагнул дальше, его клинок полоснул по горлу второго — лезвие рассекло плоть, кровь брызнула на его плащ, голова запрокинулась, глаза закатились. Он не останавливался, его лицо было маской ярости, зубы сжаты, дыхание вырывалось хрипами, а снег вокруг него превращался в багровое месиво.
Но крики разносились всё громче, и на них сбегалось ещё больше народу — из домов, с улиц, из амбаров. Толпа росла, как лавина, её численность подавляла мастерство воинов. Один из воинов Артаса получил удар молотом в грудь — рёбра треснули с хрустом, он захрипел, падая назад, его меч звякнул о камень. Другого проткнули вилами — зубья вошли в живот, он завыл, пытаясь вырваться, но крестьянин навалился всем весом, вдавливая вилы глубже, кровь текла по рукояти, капая на снег. Третий воин рубил направо и налево, его клинок рассекал плоть, но толпа навалилась на него, как стая волков. Топоры и молоты обрушились на его голову, шлем раскололся, мозги брызнули на снег, тело рухнуло, дёргаясь в агонии.
Артас видел, как его воины падают один за другим, их тела топтали, их кровь смешивалась с грязью и снегом. Внезапно тяжёлый удар молота пришёл сзади — он попал чуть ниже лопатки, боль пронзила тело, ноги подкосились, и Артас рухнул на колени. Меч выпал из его руки, утонув в багровой луже. Элинор, стоявшая в стороне, закричала, её высокий голос, полный ужаса и слёз, разорвал воздух:
— Нет! Остановитесь! Пожалуйста, остановитесь!
Её плач тонул в рёве толпы, но никто не слушал. Все воины Артаса были мертвы. Вокруг лежали десятки окровавленных тел — крестьян, чьи жизни оборвались под мечами и вилами. Женщины рыдали над ними, их вой поднимался к небу, как плач по ушедшим. Одна, с растрёпанными волосами, прижимала к груди тело мужа, его грудь была пробита мечом, кровь стекала на её руки. Другая, молодая, с лицом, перепачканным грязью и слезами, держала брата, чья голова была размозжена топором, и шептала его имя, задыхаясь от горя.
Двое крепких мужчин подхватили Артаса под руки, заломили их за спину и поставили на колени. Его голова гудела от удара, в ушах звенело, кровь текла изо рта, капая на подбородок. Элинор схватили и поставили напротив него, её лицо было бледным, глаза — широко раскрыты, слёзы текли по щекам, оставляя дорожки на коже. Один из крестьян — крепкий, с широкими плечами, в рваной тунике, залитой кровью, — подошёл к Артасу. Он поднял его голову за волосы, заставив посмотреть в глаза, и заговорил, голос был хриплым, полным ненависти:
— Это твоё правление, лорд? За этим ты приехал? Посмотреть, как мы умираем?
Артас молчал, его взгляд — горящий, непокорный — не отводился. Мужчина ударил его ногой в лицо, сапог врезался в челюсть, кровь брызнула из разбитой губы, голова откинулась назад. Элинор закричала, её голос сорвался на визг:
— Прекратите! Оставьте его!
Но её тоже держали — двое мужчин сжали её руки, не давая двинуться. Крестьянин, что ударил Артаса, повернулся к толпе, его голос — громкий, яростный — разорвал тишину:
— Он забрал у нас всё! Нам нечем кормить своих детей, а он хочет забрать ещё больше! И сейчас он отнял жизни наших братьев, наших отцов! Мы разве простим ему это?
Толпа взревела, крики слились в единый рёв:
— Убить его! Убить!
Мужчина продолжил, его глаза горели:
— Теперь мы заберём у него всё!
Он повернулся к тем, кто держал Элинор, и приказал, голос был холодным, как лёд:
— Положите её на землю.
Двое мужчин толкнули Элинор на снег, она упала на спину, её плащ распахнулся, руки заломили, прижав к земле. Артас, видя это, почувствовал, как внутри него всё сжалось от беспомощности и ярости. Его сердце билось, как барабан, в горле стоял ком, а разум кричал, требуя действия. Он рванулся вперёд, но его держали крепко, и он крикнул, голос был хриплым, полным боли:
— Нет! Только не она! Убейте меня, но не трогайте её!
Крестьянин подошёл к другому мужчине — крепкому, с тёмными глазами и молотом в руках, рукоять которого была заляпана кровью. Он молча протянул молот, и первый взял его, сжав рукоять сильными руками. Торгвин, стоявший на крыльце, шагнул вперёд, его посох стукнул о камень, и он крикнул, голос дрожал, но был твёрдым:
— Грент! Она не виновата! Она была добра ко мне, к вам! Оставьте её!
Грент покачал головой, его лицо было каменным, глаза — безжалостными. Он ответил, голос был низким, как рокот земли:
— Она знала, на что шла, приехав сюда. Она — часть его власти.
Он шагнул к Элинор, что лежала на снегу, её глаза — полные ужаса — смотрели на него. Она кричала, её голос — надрывный, полный мольбы — разрывал сердце:
— Нет! Пожалуйста! Артас, спаси меня!
Артас рвался из рук, его мышцы напряглись, голос дрожал от отчаяния:
— Они не посмеют! Всё будет хорошо, любимая! Я не дам им!
Но Грент поднял молот. Его руки — сильные, мускулистые — сжали рукоять, молот взлетел вверх, и с оглушительным свистом обрушился вниз. Удар был чудовищным — череп Элинор треснул, как яичная скорлупа, кровь брызнула во все стороны, глаза выскочили из орбит, повиснув на нитях, мозги разлетелись по снегу, смешиваясь с алой кровью. Её тело дёрнулось раз, два, и затихло, руки безвольно упали, пальцы судорожно сжались в последний раз.
Артас взревел, его крик — полный беспомощности и ярости — разорвал воздух. Он рвался из рук, что держали его, голос хрипел, выкрикивая проклятия:
— Я убью вас всех! Каждого! Вы заплатите за это!
Толпа кричала, поддерживая казнь, их голоса сливались в вой стаи волков, почуявшей кровь. Грент шагнул к Артасу, его сапоги хрустнули по снегу. Он опустился на одно колено перед лордом, взял его за волосы, заставив поднять голову. Его тёмные, горящие глаза встретились с взглядом Артаса, и он заговорил, голос был низким, полным горечи:
— Теперь ты понимаешь, что мы чувствуем, когда на наших глазах умирают наши родные? Когда такие, как ты, забирают у нас последние крошки, чтобы жить в роскоши, а мы умираем с голоду?
Артас молчал, его грудь тяжело вздымалась, кровь текла изо рта, капая на подбородок. Грент поднялся, рука сжала молот крепче, и он замахнулся. Молот взлетел и опустился на голову Артаса с оглушительным треском. Артас почувствовал удар — боль пронзила его, в голове загудело, вкус крови наполнил рот. Он дёрнулся, но Грент ударил снова. Молот вошёл в череп, разбивая кость, мозги брызнули на снег, тело Артаса рухнуло вперёд, замертво.
Грент поднял молот над головой, его руки — залитые кровью — дрожали. Он крикнул, голос был громким, полным ярости:
— У нас больше никто ничего не заберёт!
Толпа взревела, скандируя его имя:
— Грент! Грент!
Он повернулся к Торгвину, что стоял на крыльце, бледный, с широко раскрытыми глазами. Грент спросил, голос был хриплым, но твёрдым:
— Что скажешь, старейшина?
Торгвин сглотнул, пальцы сжали посох, и он ответил, голос дрожал, но был спокоен:
— Тела надо сжечь. Вряд ли лорд кому-то говорил, что поедет в Велхарн. Никто не должен знать, что здесь произошло.
Он обратился ко всем, голос стал громче, но в нём звенела усталость:
— Лорда здесь не было, поняли? Никто не видел его, никто не говорил с ним.
Толпа загудела, соглашаясь, их голоса смешивались с плачем женщин и стонами раненых. Грент кивнул, его тёмные, суровые глаза скользнули по телам на снегу. Он указал на тела Артаса, Элинор и их охраны и сказал, голос был резким, как удар кнута:
— Сжечь их. И придать огню наших павших братьев. Готовьте костры.
Люди зашевелились, их движения были медленными, усталыми, но решительными. Они начали собирать тела — своих и чужих, — складывая их на телеги у амбара. Дрова приносили из леса, топоры звенели, рубя сухие ветки. Костры разожгли на окраине городка, пламя взметнулось к небу, чёрный дым поднялся вверх, смешиваясь с серыми облаками. Запах горелой плоти и дерева наполнил воздух, а крики и плач затихли, уступив место тяжёлой, гнетущей тишине. Снег таял под жаром огня, обнажая чёрную землю, а пепел Крайхольма поднимался в небо, унося с собой память о кровавом дне.
Глава 30. Огонь семьи
Солнце стояло высоко над замком Снежной Лавины, его лучи, яркие и золотые, пробивались сквозь морозный воздух, словно стрелы света, что пронзали холодное небо Севера. Оно заливало крепость теплом, отражаясь от снежных сугробов, что окружали её, превращая их в ослепительные белые холмы, чьи вершины сверкали, будто усыпанные осколками льда. Воздух был чистым, почти звенящим от мороза, но его острота кусала кожу, оставляя лёгкий румянец на лицах тех, кто шагал под этим небом. Ветер утих, лишь изредка налетали слабые порывы, подхватывая снежную пыль, что кружилась в воздухе, подобно призракам, танцующим в солнечных потоках. Над башнями замка, сложенными из серого гранита, парили редкие птицы — их крылья чертили резкие линии на фоне голубого неба, а крики, пронзительные и хриплые, отдавались эхом от каменных стен, что стояли, как стражи, укрытые белым покровом зимы.
Башни замка торчали из снега, словно кости древнего зверя, что пробился сквозь ледяную корку, а дубовые ворота, обитые потемневшим железом, были распахнуты настежь. Через них въезжал отряд — Торвальд во главе своих солдат, их кони ступали тяжело, копыта хрустели по утоптанному снегу, оставляя глубокие следы. За ними следовали Гуннар и остатки его охотников из племени Ледяных Клыков — около двадцати воинов, чьи меховые плащи колыхались на ветру, а топоры и копья в руках блестели, отражая солнечный свет. Их лица, суровые и покрытые татуировками, были обращены к замку, что стал их временным пристанищем после битвы.
Торвальд ехал впереди, его серый конь с белой гривой, что развевалась, как волны, ступал уверенно, несмотря на глубокий снег. На нём был тулуп его отца, Гриммарда, пропитанный запахом дыма и железа, а на поясе висел топор с лезвием, покрытым тонким слоем инея. Его лицо, с острыми скулами и глубокими морщинами, было обращено к замку, но в глазах мелькала усталость, скрытая за стальной решимостью. Рядом с ним ехала Катарина, её чёрный конь двигался легко, но она сама казалась тенью на фоне яркого дня. Её кожа, обычно румяная от мороза, была бледной, почти прозрачной, как первый лёд на реке. Под глазами залегли тёмные тени, делавшие её взгляд лихорадочным, а дыхание вырывалось короткими облачками пара, что тут же застывали в воздухе. Она сжимала поводья так сильно, что суставы побелели, и её движения были скованными, словно каждое усилие отнимало у неё больше, чем она могла дать. Катарина ещё не знала, что носит под сердцем новую жизнь, но её тело уже шептало об этом — в бледности, в дрожи рук, в тяжести, что сковывала её шаги.
Гуннар ехал чуть позади, его низкий северный конь фыркал, пар вырывался из ноздрей, а в руках охотника блестел топор, готовый к делу. Его голубые глаза обшаривали замок, но в них мелькала тень удовлетворения — они вернулись с победой, хоть и заплатили за неё кровью. Его воины, измождённые битвой, держались прямо, их лица были покрыты сажей и замерзшей кровью, а плащи — разодраны, но в их осанке чувствовалась гордость, как у сосен, что не гнутся под бураном.
Торвальд натянул поводья у ворот, его конь фыркнул, и он спрыгнул на землю, сапоги хрустнули по снегу. Он повернулся к своему помощнику, Хальвару — высокому воину с шрамами на лице и седыми волосами, заплетёнными в короткую косу. Хальвар шагнул вперёд, его доспехи звякнули, и Торвальд заговорил, голос глубокий, пропитанный усталостью, но твёрдый, как камень:
— Хальвар, собери всех на главной площади. Жителей, воинов, всех, кто может стоять на ногах.
Хальвар кивнул, его хриплый голос отозвался уверенно:
— Как скажешь, мой господин.
Он повернулся и рявкнул приказ, его голос эхом отлетел от стен, и солдаты зашевелились, их шаги загудели по каменной мостовой, покрытой тонким слоем снега.
Катарина спрыгнула с коня, её сапоги утонули в сугробе, и она шагнула к Торвальду, её плащ колыхнулся, как тёмное крыло. Её глаза, тёмные и горящие, встретили его взгляд, и она заговорила, голос резкий, но спокойный, полный уверенности:
— Торвальд, ты должен выступить с речью перед ними. Так делал отец, и это покажет людям, что ты — лидер, который может их защитить, решить их проблемы. Они платят налоги не просто так — они платят за безопасность, за стену, за которой можно укрыться от бурь и врагов. Ты должен дать им понять, что их вера в тебя не напрасна.
Торвальд повернулся к ней, его брови нахмурились, и он ответил, голос низкий, с ноткой сомнения:
— Я не самый лучший оратор, Катарина. Ты всегда была лучше в словах. У тебя бы это вышло чище, красивее. Я могу вести людей в бой, но говорить с ними… Это не моё.
Катарина покачала головой, её волосы выбились из-под капюшона и колыхнулись на ветру. Её голос стал тише, но острее, как клинок, что режет воздух:
— Ты не забыл, что унаследовал титул отца, Торвальд? Тебе придётся с этим жить, хочешь ты этого или нет. Люди не ждут от тебя высокопарных фраз или песен скальдов. Им нужен лидер, у которого слова не расходятся с действиями. И ты именно такой лидер — твои поступки уже говорят за тебя. Просто говори от сердца, и они услышат.
Торвальд сжал кулаки, его взгляд скользнул по замку, где люди уже начали собираться на площади, их фигуры двигались в снегу, как тени. Он ответил, голос хриплый, но твёрдый:
— Будь рядом со мной, Катарина.
Она кивнула, её рука легла на его плечо, пальцы сжали мех тулупа, и она сказала, голос мягкий, но решительный:
— Рядом с тобой должна быть Лея. Это покажет всем, что ты сражаешься не только за своих людей, но и за свою семью, что тебе есть что терять. Твоя сила — не только в топоре, но и в тех, кого ты защищаешь.
Торвальд нахмурился, его глаза встретили её взгляд, и в его голосе мелькнула тень обиды:
— Но ты ведь моя семья, Катарина.
Она улыбнулась, уголки губ дрогнули, и ответила, голос тёплый, но с лёгкой грустью:
— И я всегда поддержу тебя во всём, буду рядом, когда тебе это нужно. Но Лея — твоя будущая жена, и люди должны видеть, что у тебя есть сердце, что бьётся не только для войны, но и для дома.
Торвальд открыл рот, чтобы возразить, но его прервал звук шагов. К нему подошёл Гуннар, его сапоги хрустели по снегу, топор в руке блестел, а голубые глаза сверкнули в солнечном свете. Он положил тяжёлую ладонь на плечо Торвальда и заговорил на норфарийском, голос низкий, гортанный, как раскат грома в горах:
— Н’гарм вар’крог вах Хродгар ур’хаш. Н’плем’н Ледяных Клыков н’поддерж вах Торвальд.
(Мы отомстили за смерть Хродгара. От всего племени Ледяных Клыков я высказываю поддержку.)
Торвальд повернулся к нему, его лицо напряглось, но в глазах мелькнула благодарность. Он ответил на норфарийском, голос глубокий, полный уважения:
— Н’гар вар’хаг н’рад вах м’поним’н. Н’войн вар’крог н’выгод, н’гарм н’неизбеж.
(Я рад, что мы достигли понимания. Война никогда не приносила выгоды, хоть иногда она и неизбежна.)
Гуннар кивнул, его рука сжала плечо Торвальда сильнее, и он добавил, голос тише, но твёрже:
— Н’гарм вар’н м’кров, н’гарм вар’н м’пролив.
(У нас одна кровь, не надо её проливать.)
Торвальд положил свою руку поверх руки Гуннара, пальцы сжали его запястье, и он ответил, голос спокойный, но сильный:
— Гуннар, н’гар вар’хаг н’гость вах м’дом.
(Гуннар, ты всегда желанный гость в моём доме.)
Гуннар хлопнул его по плечу ещё раз, его глаза блеснули одобрением. Он не сказал ни слова, но его взгляд — твёрдый, ясный — говорил о поддержке и братстве, что не нуждалось в лишних речах.
Катарина шагнула к своему коню, её движения были медленными, словно каждое усилие отнимало у неё силы. Она сняла с седла кожаную сумку, её руки дрожали, когда она протянула её Торвальду, голос тихий, но твёрдый:
— Покажи всем, что угрозы больше нет.
Торвальд взял сумку, его пальцы сжали грубую кожу, и он открыл её. Внутри лежала голова Харгрота, вождя Грозовых Хищников. Его глаза, мутные и застывшие, смотрели в пустоту, рот был открыт в последнем крике, а кровь запеклась на шее, оставив тёмные пятна, что пахли железом и смертью. Торвальд поднял взгляд на Катарину, в его глазах мелькнул вопрос, но она прочла его без слов и ответила, голос спокойный, но решительный:
— Я буду рядом.
В этот момент из дальней стороны двора выбежала Лея, её платье из грубой шерсти колыхалось, а светлые волосы развевались на ветру. Она бросилась к Торвальду, её руки обвили его шею, и она прижалась к нему, голос дрожал от радости и облегчения:
— Ты вернулся! Я так боялась за тебя!
Торвальд обнял её, его сильные руки прижали её к себе, и он ответил, голос мягкий, тёплый:
— Я здесь, Лея. Всё хорошо.
Она отстранилась, её пальцы начали осматривать его тело, скользили по груди, плечам, ища раны. Торвальд поймал её ладони, сжал их в своих и сказал, голос твёрдый, но ласковый:
— Я не ранен. Всё в порядке.
Лея кивнула, её глаза блестели от непролитых слёз, и она повернулась к Катарине, шагнув к ней. Её руки легли на плечи подруги, пальцы сжали её, и она заговорила, голос полный тревоги:
— Катарина, ты цела? Ты очень бледная.
Катарина улыбнулась, но улыбка была слабой, почти призрачной, и она ответила, голос тихий, но уверенный:
— Со мной всё хорошо, Лея. Не волнуйся.
Лея нахмурилась, но не стала спорить, лишь сжала её плечо сильнее, словно пытаясь передать свою силу.
Хальвар подошёл к Торвальду, его сапоги хрустели по снегу, и он заговорил, голос хриплый, но твёрдый:
— Люди собираются, мой господин. Площадь почти полна.
Торвальд кивнул, его взгляд скользнул к площади, где толпа уже шумела, их голоса сливались в низкий гул. Он сжал кулаки, сердце забилось быстрее, и он сказал, голос глубокий, полный решимости:
— Мне пора.
Он шагнул вперёд, сапоги оставляли следы в снегу, а за ним последовали Катарина и Лея, их фигуры двигались рядом, как тени, что поддерживают свет.
Торвальд шагнул на главную площадь замка Снежной Лавины, его тяжёлые сапоги продавливали снег, что хрустел под ногами, словно тонкий лёд на замёрзшей реке. Площадь раскинулась широко, окружённая каменными домами с соломенными крышами, что выглядывали из сугробов, будто упрямые ростки, пробившиеся сквозь землю. В самом центре пылал большой костёр, его яркое пламя рвалось к небу, выбрасывая искры, которые шипели, падая на снег. Огонь трещал, жадно пожирая дрова, и тепло от него растекалось по площади, отгоняя мороз, что щипал кожу. Рядом с костром возвышалась простая платформа — не трибуна и не эшафот, а грубо сколоченное из досок сооружение, поднятое над землёй всего на локоть. Оно было достаточно высоким, чтобы тот, кто на нём стоял, мог видеть всех собравшихся, и достаточно скромным, чтобы не казаться чужим среди простых людей.
Толпа собралась плотным кольцом, люди молчали, ожидая слов своего барона. Мужчины в меховых плащах, женщины в шерстяных платках, дети, что жались к взрослым, — все застыли в тишине, их дыхание вырывалось белыми облаками в холодном воздухе. Лица, покрытые сажей и румянцем от мороза, были обращены к платформе, полные надежды и усталости.
Торвальд поднялся на возвышение, его протез звякнул о дерево, и он остановился у края. Правой рукой он крепко сжал ладонь Леи — её пальцы слегка дрожали, но она стояла рядом, прямая и гордая. В левой руке он держал голову варвара, Харгрота, её волосы свисали, слипшиеся от замёрзшей крови, а лицо застыло в искажённой гримасе. Торвальд глубоко вдохнул, его взгляд пробежал по толпе, и он заговорил.
— Я не привык говорить речи, — начал он, голос был низким, чуть хриплым, но твёрдым, как камень под снегом. — Мой отец был в этом намного лучше меня. Да и во всём он был лучше, чем я. Я не хотел занимать его место, никогда не думал, что придётся. Но жизнь не стоит на месте, и дети занимают места своих родителей, хотим мы этого или нет.
Он замолчал, переводя дыхание, и посмотрел на Катарину, что стояла у края платформы. Её бледное лицо было обращено к нему, и она слегка подняла руку — пальцы дрогнули в жесте одобрения. Торвальд коротко кивнул ей, стиснул зубы и продолжил, подняв руку с головой варвара. Её вес тянул вниз, но он держал крепко.
— Это Харгрот, вождь племени Грозовых Хищников. Тот, кто устраивал резню в наших деревнях, кто убивал наших братьев, сестёр, детей, стариков. Угрозы больше нет. Мы сразили его и его воинов. И я сделаю всё, что в моих силах, чтобы никаких угроз больше не было.
Он опустил руку, голова качнулась, и толпа тихо загудела. Торвальд снова заговорил, голос стал чуть громче, но оставался простым, без лишних слов.
— Сколько себя помню, мы всегда с кем-то воевали. С Хищниками, с другими племенами, с холодом, что забирает наших близких. Многие из нас потеряли отцов, матерей, детей. Мы все знаем, как держать меч, как стоять в бою. Мы все готовы к войне, но пора жить для себя. Суровые зимы и так отнимают жизни — каждый год мы теряем людей, каждый год боремся с морозом и голодом. Не нужно добавлять к этому кровь. Семья — вот что главное. Лучше строить дома, растить детей, возделывать землю, чем ковать оружие и копать могилы.
Он сделал паузу, сжал руку Леи сильнее, чувствуя её тепло, и продолжил, голос окреп, наполнился уверенностью:
— Но если кто-то захочет с нами воевать, если кто-то придёт к нашим стенам с мечом и огнём — мы дадим бой. Мы не побежим, не спрячемся. Мы люди Севера, и мы сильны, потому что стоим вместе. Я не могу обещать, что больше не будет ни бурь, ни врагов. Но я обещаю, что буду с вами. Буду защищать вас, как защищаю свою семью. Каждый из вас — это мой дом, моя кровь. И пока я жив, я не дам никому отнять у нас то, что мы построили.
Толпа загудела громче, их голоса поднялись, как ветер, что набирает силу перед бурей. Кто-то крикнул:
— Торвальд!
Другие подхватили, и скоро вся площадь загремела его именем:
— Торвальд! Торвальд!
Крики эхом отскакивали от каменных стен, сливаясь в мощный хор. Люди смотрели на него с гордостью, с надеждой, их лица светились воодушевлением. Торвальд почувствовал, как тепло разливается в груди, и поднял голову Харгрота выше. Её мутные глаза уставились в пустоту, и он шагнул к краю платформы.
— Ты даже на пике висеть не достоин, — сказал он тихо, но с презрением, и бросил голову в костёр.
Пламя взревело, жадно лизнув добычу, и едкий запах горелой плоти поднялся в воздух. Толпа взорвалась криками, их голоса слились в единый рёв, полный триумфа и единства. Они скандировали его имя, и впервые за долгое время Торвальд понял, что его услышали — не как барона, а как одного из них.
Торвальд поднял руку вверх, и толпа мгновенно замолчала, словно сам воздух замер в ожидании. Все глаза были устремлены на него, дыхание людей затаилось, будто в предчувствии чего-то великого. Он стоял на платформе, его широкие плечи расправлены, а в движениях сквозила сила, выкованная годами суровых испытаний Севера. Затем он повернулся к Лее, что стояла рядом, её светлые волосы трепетали на холодном ветру, а в глазах блестели слёзы — не печали, а чистой, неподдельной радости
Торвальд шагнул к ней, его сапоги скрипнули по деревянным доскам платформы. Он протянул свои большие, загрубевшие от работы и битв ладони и взял её тонкие, дрожащие пальцы в свои. Его хватка была крепкой, но осторожной, словно он держал нечто хрупкое и бесценное. Подняв взгляд, он встретился с её глазами — глубокими, ясными, как горные озёра в ясный день. В его собственных глазах, обычно холодных и суровых, теперь мерцало тепло, редкое и искреннее, как солнце, пробивающееся сквозь зимние тучи.
— Лея, — произнёс он, голос его был тихим, но в каждом слове звенела сталь. — Я не мастер слов. Мои руки знают меч и топор, а не сладкие речи. Но ты… ты дала мне тепло там, где я знал только холод. Хочу, чтобы ты была моей — не просто рядом, а как жена, как часть моей жизни. Станешь ли?
