Михаил Хуснулин Валиант

ГЛАВА 3

1980 год

26 июня

четверг

Летний полдень окутывал город жарким зноем. Солнце стояло в зените, и его лучи безжалостно обжигали всё вокруг. Асфальт под ногами казался раскалённой сковородой, и даже воздух, казалось, дрожал от жары. Люди старались спрятаться от палящего солнца под тенью деревьев или в прохладе магазинов с толстыми стенами.

— Не надоело всё одно и то же? Может, что-то новое добавим?

Кивок.

Иван с интересом наблюдал за Максимом, который настроил гитару и начал медленно перебирать струны. Пробуя разные аккорды, он искал то самое, что отразило бы их настроение.

— Знаешь, а добавь чего-нибудь минорного.

Максим, не отвечая, поменял положение левой руки.

— Нет. Ты играешь правильно, но бесчувственно.

— Бесчувственно?

— Бесчувстенно. Сыграй, будто это ностальгия.

— Ностальгия… странно.

— Ха, ничего странного, делай давай.

— Пф. — Максим рассмеялся. — Ностальгия по чему?

— А она обязательно должна быть по чему-то?

— А как ещё?

— Ты хочешь научиться играть красивей или нет?

— Хочу.

— Хочешь, тогда слушай, что я тебе говорю.

Максим отвёл взгляд, но начал играть более мягко и задумчиво. Мелодия, которую он нашёл, была проникновенной и слегка меланхоличной.

— Совершенно другое дело.

— Не вижу разницы.

— Говоришь, как Дима, — Иван задумался. — Это ты у него нахватался?

— А чего ты про него вспомнил?

— Да не знаю. — Иван помолчал. — Кстати, давно его не видел.

— Я надеялся сегодня с ним встретиться.

Внезапно, в самый разгар творческого процесса, раздался голос Марии Васильевны из другой комнаты.

— Максим, ты не мог бы сходить в магазин? Нам нужно кое-что к обеду.

— Не знаю.

— А знать не нужно, а нужно сходить.

— Ладно, — недовольно протянул Максим, вставая с кровати и ероша волосы.

Юноша неспешно взял сумку, обулся, надел панаму и сел на табурет, стоящий в коридоре.

— А деньги-то у тебя хоть есть?

— Есть.

— И откуда же?

— Папа дал.

— Да? — с удивлением сказала Мария Васильевна. — Я думала, что они у тебя в кармане не задерживаются.

— Не смешно.

— А я и не смеюсь, — улыбаясь, сказала мать.

Максим скрестил руки на груди и недовольно хмыкнул.

— Чего нужно взять?

— Молоко, хлеб и…

— И?

— И… — будто специально оттягивала мать, покручивая поварёшкой в руках.

— И?!

— Колбасу, а то она у нас каждое утро становится всё меньше и меньше.

Максим сделал вид, что не понимает, почему так происходит, молча вышел за дверь и направился в ближайший магазин.

Выйдя во двор, он подумал, что неделя чересчур жаркая, а значит скоро придут дожди —дожди сильные, возможно, даже буря. По крайней мере, надеялся на это. Так Максим шёл и думал вплоть до самого магазина.

— Здравствуйте, тёть Галь!

— Да я ему говорю, что это не я взяла твои деньги, — говорила продавщица с покупательницей.

— А он что? — отвечала молодая женщина, прикрывая рот рукой от смеха то ли над ситуацией, то ли над продавщицей.

— А он звонит своей мамаше и жалуется, что я воровка. — говорила она с неправильным ударением и активно размахивала руками при каждом окончании предложения.

— Тёть Галь!

— О! Максимка! Здравствуй!

— Кому Максимка, а кому Максим Викторович! — сказал он с нотой усмешки.

— Ой-ой-ой. Важный-то какой, ну вылитый батька.

Максим сильнее улыбнулся.

— Чего тебе?

— Мне молока треугольного.

— Так.

— И колбасы вот этой, пожалуйста.

— Ага, как мама поживает?

— В целом, хорошо.

— Она по-другому и не может.

— Может.

— Плыть боишься?

— Я? Нет, наверное, — неожиданно глаза Максима округлились. — А откуда вы знаете, что я поплыву?

— Милый мой. Я всё знаю, — она наклонилась и посмотрела ему в глаза. — Может, я в КГБ работаю?

На это Максим громко рассмеялся.

— Так. С тебя 2 рубля 45 копеек.

— Держите.

— Давай беги, маме привет передавай.

— Хорошо.

— Девушка, вам чего надо-то?

— Мне…

Максим вышел из магазина и направился в пекарню. Всё было так же, как и всегда, но в этот раз что-то привлекло его внимание в магазине, хотя он сам и не понял, что это было. Мысль быстро вылетела из головы, когда юноша зашёл в пекарню и почуял запах хоть и остывшего, но свежего хлеба.

По пути домой Максим думал о том, как бы незаметно отколупнуть кусочек от булки, но в последний момент сохранял самообладание и думал, что он уже не маленький.

Во время очередной такой попытки он услышал тарахтение, приближающееся к нему.

Это был тот самый Дима, про которого они говорили. Обузов — светловолосый друг Максима, который всегда попадал в какую-то ситуацию.

— Ну привет.

— Приве… — и тут сердце Максима остановилось. — Да ладно, неужели это он?

— Да, — Дмитрий гордо опёрся рукой на предмет восхищения, злорадно улыбаясь.

— Как ты его выпросил вообще?

— А я его и не выпрашивал, — помахав пальцем, ответил Обузов.

— А откуда он? Или она у тебя?

— Заработал.

— Да кому ты рассказываешь? — Максим пихнул его в грудь

— Ну ладно. Мне бабушка давала деньги на мороженое, а ещё дедушка, а ещё тётка, и брат подарил 10 рублей, когда из Москвы приезжал.

— Вот это, конечно, мороженое… — Максим облизнулся. — Ничего не скажешь…

— Да. Шестая.

— «Верховина»?

— Ну естественно.

— Вот это ты? Ну не ожидал. Дай сюда руку… От всей души поздравляю тебя с этой покупкой.

— Спасибо. Жалко только, что в ближайшее время на нём не покатаюсь.

— Это ещё почему?

— Скоро узнаешь.

— А ну кались!

— Скоро узнаешь, — сказал Дмитрий, похлопывая Максима по плечу.

— Ты ведь знаешь, я не буду уговаривать.

— Скоро узнаешь.

— Да чёрт с тобой.

— Да, со мной, а ещё со всеми капиталистами.

— Хоть в чем-то мы согласны.

— Да, ты вообще слышал, что они сделали?

— Что?

— Они Олимпиаду бойкотировали.

— Твари. Сами ничего не могут, а мы ещё и виноваты.

— Во-во.

Подул ветер.

— А, блин.

— Оладушек, — сказал Дима и поправил волосы Максиму, зная о его вечной проблеме.

— Вот вечно, когда руки заняты. Возьму и состригу их.

— Да успокойся ты, нормально, красиво, главное, чтоб девочкам нравилось. Только прикид бы тебе поменять.

— Мне и так нормально.

— Твоё дело… Не хочешь прокатиться?

— Хочу!

— Залазь. Тебя до дома?

— Давай до дома.

Наконец-то жара перестала чувствоваться, вместо неё в лицо дул приятный ветер, норовивший вырвать из рук Максима сумку. Но он крепко держался до самого дома.

Уже около подъезда одноклассники пожали руки и попрощались. Максим хотел подумать, о чем ему намекал Дима, но быстро забыл об этом, войдя домой, ведь сразу же после того, как он отдал пакеты, услышал до боли знакомое: «Полы помой!» Настроение слегка испортилось, но это было не критично. Взяв швабру в руки, он ловко выдраил пол в комнате до блеска.

— Ну что, работник, закончил?

— А ты не видишь, будто?

— Хах, не вижу.

— Дразнить меня решил? Сам-то вон лежишь да на гитаре играешь. — Максим схватил бумажный самолётик, аккуратно положенный на стол, и кинул в Ивана.

— Скажешь тоже, тебя пока не было, меня тоже работать заставили. — Сказал Иван и запустил обратно в Максима.

— А я думаю, чего же тряпка так аккуратно висит. Зачем?

— Во всём должен быть порядок, как и в музыке.

— Ты музыку с грязью не сравнивай! — злобно сказал Максим. — И опять швырнул самолёт в брата.

— Давно ли ты стал так интересоваться ей. Если б не я, даже и не думал бы о ней.

— И что? Я думаю много о музыке, а ты — о себе: «Если бы не я, если бы не я.»

— Ты давай характер-то свой попридержи. Как 15 стукнуло, так будто с ума сошёл. — Иван отправил самолётик в Максима и попал между глаз.

— Да на себя посмотри, — сказал Максим, потирая переносицу.

Иван понял, что продолжать разговор бессмысленно и ушёл, а Максим остался наедине с победными мыслями. В руках он мял самолёт, ощущая, что что-то не так, но понимая, что именно.

А ведь теперь последние дни он мог беззаботно лежать на диване, делать то, что он хотел, слушать радио, играть в футбол. Жизнь была такой беззаботной, что, казалось, скоро надоела бы, но это не случай Максима. Ему такой отдых доставлял удовольствие, ведь скоро близилось отплытие, и что-то внутри него не хотело покидать уютный семейный дом.

ГЛАВА 4

1980 год

30 июня

понедельник

Владивосток просыпался под тяжёлым одеялом утреннего тумана. Солнце вздымалось над горизонтом, словно ленивый художник, решившийся на неясные мазки. Его лучи пробивались сквозь пелену облаков, создавая мягкий свет, который окутывал город в призрачное сияние. Море отражало это приглушённое золото, и волны нежно покачивались в ритме утренней прохлады. Воздух был свеж и влажен, наполнен запахом соли и предвкушением нового дня. Всё вокруг наполнялось ощущением спокойствия и тишины, которые предшествовали бурной жизни города, готовящегося проснуться.

То утро могло быть заурядным, но этому мешало важное событие. Уже несколько часов велась активная работа в порту. Набережная наполнилась гулом от суеты гораздо сильнее, чем обычно. Ещё вчера около пристани собралось большое количество рабочих, которые сейчас трудились не покладая рук. Уже 10 часов подряд из трюма доносились звуки возни, кряхтения, разговоры, ругань, и лишь иногда к ним добавлялся шум моторов.

Кузнецовы стояли на пристани. Пока Максим и Виктор чувствовали себя прекрасно, остальные чуть ли не засыпали на ногах. Глава семейства недоумевал, как можно клевать носом, когда рядом такое сооружение; в конце концов, он считал это неуважением к кораблю.

Так считал и Максим. Глядя на силуэт, который назвать гигантским было бы преуменьшением, он поражался. На фоне только восходящего солнца корабль казался ещё новее, символичнее и красивее. Максим словно оцепенел. Он уже был на «Валианте», но этот раз казался более впечатляющим. Многие тоже оценили это зрелище: пассажиры, провожающие, зеваки, решившие увидеть отплытие, — все стояли в изумлении.

— Вот это махина, — протянул Максим, в очередной раз повернув шею и пробегая взглядом от носа до кормы.

— Скажешь тоже… — ответил Иван, встав в позу Наполеона и постукивая ногой. — Большой, но не настолько внушающий, как ты на него смотришь.

— Не занудствуй, — огрызнулся Максим.

— Максим, да не обращай ты на Ванька внимание, он всегда такой по понедельникам, — вмешался в разговор Виктор. — Забыл, что ли?

— Пап…

— Что пап? Максим прав. Такую э… — Виктор Викторович почесал усы, которые сбрил утром. — Ну, как сказать-то цензурно? Такую громадину отбабахали, а тебе тут чё-то не нравится.

— Да всё мне нравится, — Иван говорил это с явным сарказмом, слегка посмеиваясь и мотая головой.

— Ладно, пойдёмте внутрь.

Вдалеке матросы уронили несколько ящиков.

— Что? — крикнули Иван и Максим.

— Эй! — тут же Анна стала дёргать обоих за рукава. — Чего над ушами кричите?

— Да чего ты такая бешеная? — спросил Максим.

— Сам такой.

— Я говорю: «Пойдёмте внутрь!» — вмешался в разговор Виктор.

— А… так бы сразу и сказал, — присоединилась к разговору Мария Васильевна.

— Так я именно так и сказал!

Шум толпы был густым и плотным, превращающим отдельные слова в сплошной радостный гул. Тысячи голосов: взволнованные возгласы детей, нетерпеливые расспросы, смех — всё это сливалось в единый приглушённый рокот, над которым лишь изредка парил пронзительный гудок какого-нибудь дальнего судна. Люди всех возрастов и слоёв общества колышущейся массой стояли у пирса, провожая взглядами белоснежного гиганта. Были здесь семьи, где отцы сажали малышей на плечи, чтобы те не упустили зрелище. В воздухе пахло морской солью, соляркой и свежей краской.

Из толпы вышел высокий мужчина атлетичного телосложения с добрым, немного серьёзным издалека лицом. Он выглядел прилично и опрятно: рубашка, пиджак и брюки подчеркивали его широкие плечи; борода была аккуратно побрита, короткая причёска и тонкие очки придавали его образу умный вид. Подойдя к Виктору и достав пачку сигарет, он завёл разговор.

— Огоньку не найдётся? — спросил мужчина, кажется, вглядываясь прямо в душу.

— Конечно, куда же мы без огонька, — с этими словами Виктор Викторович достал из кармана коробок, чиркнул спичкой, но уронил. — Чёрт бы тебя побрал.

— Ничего страшного, обойдусь, — мужчина убрал пачку обратно. — Курение, говорят, убивает.

— Да что ты? Тебя скорее корабль убьёт, чем сигареты.

— Брось ты. Накаркаешь ещё.

— Будто делать мне больше нечего, — Кузнецов развёл руками в стороны.

— Ты как вообще сам? — мужчина посмотрел собеседнику в глаза, поправляя очки. — Вид у тебя такой, будто всю ночь бегал от унитаза до кухни.

— Чего? — Виктор Викторович на секунду замер. — Какие-то странные у тебя ассоциации.

— Ничего странного. На кухне ты сидел, потому что с неё, скорее всего, видно «Валиант», а до унитаза бегал, потому что выпил слишком много чая, или что ты там пьёшь?

— Бред!

— Значит, правда.

— Ты будто не спал сегодня, — ответил Кузнецов, начиная рассматривать синяки под глазами.

— Я? Нет. Не спал. Но я и не отрицаю.

— Вот видишь.

— Хм… — Фёдор Михайлович снял очки, протёр их и вновь нацепил на нос. — Теперь вижу.

— И откуда в тебе столько ребячества? Напомню, что сегодня отплывает… — Кузнецов обеими руками показал на корабль и, тряся ими, закричал: — Вот это отплывает.

— Если бы не это «ребячество», как ты говоришь, я бы уже повесился, пока работал над ним.

— Но можно же быть хоть немного серьёзным. Правда, Максим?

— А? Что? Да. — Максим явно такого не ожидал, потому решил отойти в сторону, чтоб его не трогали.

— Я думаю, ты его заставишь помогать в чём-то?

— Ага. Принеси да подай.

— Как знаешь, но я бы на твоём месте его не гонял.

— Это почему ещё?

— Вспомни себя в его возрасте и подумай, что у него на уме.

— Ничего страшного, не перетрудится.

— Но ты его хоть это, бери с нами развлекаться.

— К инженерам?

— Тут подумать надо, а без ста грамм не разберёшься.

— Сегодня? — Викторович оглянулся посмотреть, не слышит ли Мария Васильевна. Увидев, что все остальные члены семьи отошли поближе к трапу, он расслабился. — Уверен?

— А почему бы и нет.

— Тогда при следующей встрече и обсудим.

— А когда следующая встреча?

— Думаю… — Виктор Викторович глянул на часы. — Часика в два.

— Хорошо, в два.

Кузнецов вновь оглянулся на семью, быстрым шагом спустился к ним, споткнулся на одной из ступеней и чуть ли не упал, но сделал вид, будто бы ничего не произошло.

— Почему так долго? — поинтересовалась Мария Васильевна с явным недовольством.

— Обсуждали с Михалычем очень важные дела.

— С Михалычем… обсуждали… дела… — она приложила палец к подбородку, затем посмотрела убийственным взглядом на мужа, будто прямо сейчас готова была перекинуть его через леера. — Пить будете, — отрезала сухим голосом.

— Что ты? Что ты? Какой пить? Мы просто хотим обговорить вопросы. Да. Вопросы. Вопросы, касающиеся корабля.

Всё это время Мария Васильевна не сводила с него глаз.

— Смотри мне. Пьяным в каюту не пущу, — сказала, подходя к трапу на корабль.

— Конечно, не пустит она меня, — ответил, сблизившись с ней.

— А ты сомневаешься? — ещё один шаг.

— Я не сомневаюсь. Я знаю, что ты добрая.

На это Мария Васильевна хмыкнула, развернулась и стала подниматься на «Валиант».

— Максим, ты знаешь, где каюта?

— Я? — Максим прикинул в голове коридоры лайнера и неуверенно ответил: — Да, знаю.

— Вот и отведи их туда, — вмешался Виктор.

— Да, пойдёмте быстрее, а то тут прохладно, — сказала Анна, потирая предплечья.

— Так правильно, утро ведь, — подметил Иван.

Кузнецовы, а именно Иван, Мария Васильевна и Анна, медленно поднимались по трапу, лишь Максим не хотел этого: он делал шаг и останавливался.

Шаг — остановка. Шаг — остановка. Шаг — остановка.

В один момент он обернулся и, глядя на сотни людей, собравшихся около корабля, сжал лямку рюкзака, а пальцами другой руки вцепился в холодный металлический поручень трапа. Снизу, из толпы провожающих, доносился чей-то смех, и Максим на мгновение замер, прислушиваясь к этому далекому звуку. Он поймал себя на мысли, что пытается запомнить его, будто прощается. Кузнецовы уже зашли внутрь, а Максим все еще стоял на ступенях, рассматривая узор сварного шва на леере. Шаг. Еще один. Он поднялся, но не почувствовал под ногами опоры — пол показался неестественно ровным после уличного асфальта.

Похожие мысли терзали и Кузнецова-старшего, однако он прогнал их прочь и, стоя перед лайнером, был озабочен лишь первым рейсом данного детища. Он восхищался им, считал его проектом всей своей жизни; в конце концов, Кузнецов хотел просто им любоваться. Но вскоре мысли затухли, как окурок, выброшенный в урну.

В это же время в фойе мать и сестра заворожённо осматривали всё пространство, что вызывало двоякие чувства: оно казалось великолепным, но этим же великолепием и давило.

— 5—30, — на мгновенье Максим замер, пытаясь вспомнить устройство корабля. — Нам туда.

— Далеко?

— Почти в самую корму, мам.