Полная версия:
Михаил Арсенов Roguelike
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
— Мы недолго, милый. Посиди тут.
Отец молча кивает ему и идёт следом за женщиной. Дверь за ними закрывается, но не до конца, оставляя щель, в которую свободно просачивается голос.
Он сидит в коридоре, разглядывая обложку нераскрытого журнала на столике, и слушает. То ли взрослые забывают, что ребёнок сидит в двух метрах, то ли просто не считают нужным беречь его от собственных выводов.
— После потери близкого такое бывает, — говорит женщина. — Тревога, вспышки гнева, кошмары. Психика Элиаса пытается справиться с горем, и пока у неё не очень получается. Мы поможем. Это не навсегда.
Пауза. Скрип стула — кто-то из родителей меняет позу.
— У Элиаса есть признаки дефицита внимания. Возможно, они были всегда, просто стресс их обострил и сделал заметными. А возможно, это временное состояние на фоне пережитого. Пока рано ставить окончательный диагноз.
— Что нам делать в таком случае? — спрашивает мама, и в её голосе впервые за весь вечер проступает что-то, отдалённо похожее на растерянность.
— Терапия обязательна. Раз в неделю, для начала. Но одной терапии будет мало. Ему нужен физический выход для той злости, которую он не может объяснить словами. Что-то структурированное, с чёткими правилами и дисциплиной. Единоборства подойдут лучше, чем командные игры: там нет размытой ответственности на всю команду, есть только ты и то, с чем нужно справиться самому. Плюс это учит контролировать тело и агрессию одновременно, а не просто выплёскивать её бесконтрольно.
Он сидит, разглядывая обложку нераскрытого журнала, и старается не думать о том, что «признаки» — это, кажется, вежливое слово для чего-то не очень хорошего.
Вывод оказывается простым и практичным, как всё, что говорят врачи, когда хотят, чтобы их услышали, а не выслушали из вежливости: мальчику нельзя оставаться наедине с книгами. Нужен спорт. Что-то, что даст выход тому, для чего у него пока нет ни слов, ни понимания.
Выбор в итоге падает на бокс. Недорогой, неприметный зал в десяти минутах от дома, куда его приводят без особых ожиданий на спортивные успехи: скорее ради терапевтического эффекта, чем ради побед. Он приходит туда впервые в неудобных, слишком новых кроссовках, выглядя нелепым и потерянным. Худой, узкоплечий мальчишка, вырванный из привычного общества книг и уравнений и брошенный в помещение, где пахнет потом, резиной и чем-то едко-хлорным. Тренер — крупный мужчина средних лет, со сломанным когда-то и криво сросшимся носом, окидывает его одним долгим, оценивающим взглядом и явно думает о чём-то вроде «этот сбежит через месяц, максимум два». Но тот, вопреки ожиданиям, не сбегает.
Злость, которая раньше не находила выхода, которая копилась где-то за грудиной без адреса и повода, вдруг находит форму, в которую её можно облечь. Боксёрский мешок. Спарринг-партнёр. Секунды до гонга. Элиас дерётся так, будто каждый бой последний, будто внутри него сидит кто-то, для кого ставки всегда именно такие. Противников пугает не столько его техника, поначалу откровенно хромающая, сколько взгляд: пустой, сосредоточенный, лишённый обычного мальчишеского азарта или страха, будто напротив них не ребёнок, готовящийся к школьному турниру, а кто-то, для кого этот бой является единственным доступным способом выжить.
Он перестаёт читать книги по физике, которые обожал ещё год назад. Уравнения кажутся слишком тихими для того, что происходит у него внутри. Вместо них снаряды, турники, спарринги до седьмого пота, запах кожи в зале, где никто не спрашивает, что тебе снилось этой ночью. Тело меняется быстрее, чем он успевает это заметить: узкие плечи раздаются, движения теряют детскую неуклюжесть, и однажды, взглянув в зеркало раздевалки, он вдруг понимает, что смотрит уже не на того нескладного мальчишку, каким пришёл в этот зал год назад.
Хэйвен-Сити никогда не был добропорядочным местом, и отбросов в нём хватает даже для двенадцатилетнего. Между делом Элиас регулярно осаживает местных задир. Не потому, что кто-то просит, а потому что внутри него живёт какое-то неоформленное, упрямое чувство несправедливости, потребность встать между кем-то слабым и кем-то, кто хочет этой слабостью воспользоваться. Однажды это будет мальчишка на год младше, у которого отбирают карманные деньги за углом школы; в другой раз — бездомный пёс, которого забавы ради гоняют камнями подростки постарше самого Элиаса. Кого именно он должен защищать, он не знает. Поэтому защищает всех, кто попадается по пути. Чувство не проходит, оно просто меняет адреса.
Каждую неделю он по-прежнему встречается с той самой женщиной в сером кардигане, рассказывает то, что можно рассказать словами, умалчивает то, для чего слов пока не придумано. Со временем самая острая вспышка двенадцатилетнего возраста сглаживается. Сны никуда не деваются: он по-прежнему сражается в темноте, испачканный чужой кровью и грязью, и раз за разом умирает в самом конце. Но теперь они перестают быть единственным, чем заполнена его голова по утрам. Спорт и терапия, судя по всему, действительно работают, по крайней мере, снаружи. Он прекрасно социализируется, шутит с одноклассниками, нравится девчонкам, и никто из окружающих даже не подозревает, что где-то под всем этим по-прежнему живёт мальчик, которому иногда кажется, что за ним наблюдают.
Так проходят годы.
Государственный университет Авалона — это не просто ближайший вуз, а самое престижное учебное заведение во всей столице, куда мечтает попасть едва ли не каждый выпускник школы в Хэйвен-Сити: диплом отсюда почти гарантированно означает успешную карьеру, вне зависимости от факультета. Письмо со спортивной стипендией приходит зимой, в самый обычный вторник, и Элиас перечитывает его три раза подряд, прежде чем решается показать родителям. Мама смеётся и плачет одновременно, отец крепко, неловко обнимает его. Редкий для него жест. Весь остаток вечера родители впервые за долгое время не говорят ни о физике, ни о логике, а просто сидят на кухне и радуются вслух, как самые обычные люди.
Здесь же, в этом университете, он встречает её.
Ариэль Вейл. Он замечает её на лестнице главного корпуса задолго до того, как они успевают познакомиться: она сидит на ступеньках, не обращая внимания на спешащих мимо людей, и что-то быстро зарисовывает в блокноте, зажав карандаш в перепачканных графитом пальцах. Худенькая, с длинными светлыми волосами, собранными в узел на затылке, пряди из которого то и дело выбивались, падая ей на лицо. Голубые глаза вспыхивают сосредоточенностью каждый раз, когда она отрывает взгляд от блокнота, будто сверяясь с чем-то во внешнем мире, прежде чем вернуться к рисунку. На переносице и щеках едва заметная россыпь веснушек, а губы, пухлые, чуть приоткрытые в задумчивости, шевелятся беззвучно, будто она проговаривает что-то самой себе, подбирая нужную линию. Аккуратный, чуть вздёрнутый нос довершает лицо, которое сложно с первого взгляда назвать классически красивым, но невозможно забыть.
Он останавливается на две ступеньки выше, чем нужно, просто чтобы посмотреть подольше, и когда она наконец поднимает взгляд и застаёт его за этим, вместо смущения на её лице появляется любопытство, будто она с самого начала знала, что кто-то стоит рядом, и просто ждала, когда он решится заговорить.
Студентка факультета искусств, лёгкая, спонтанная, будто ей до сих пор не сообщили, что мир полон правил, которым положено подчиняться. Впервые за годы, наполненные чужими драками, которые он делал своими, Элиас чувствует, что нашёл наконец то самое, ради чего, кажется, всю жизнь готовился кого-то защищать. Просто не знал, кого именно.
Они начинают встречаться, и всё складывается легко. Так легко, что он сам себе не до конца верит. Она затаскивает его на выставки, о существовании которых он раньше даже не подозревал, и подолгу объясняет, почему один и тот же оттенок синего может значить у разных художников совершенно разные вещи. Он в ответ пытается объяснить ей закон сохранения энергии на примере бильярдных шаров, и оба смеются, когда аналогия окончательно разваливается на середине. С ней время идёт иначе. Не рывками, от тренировки к тренировке, а спокойно, ровно, будто впервые за долгие годы можно просто быть, никуда не торопясь и ничего не доказывая.
А ещё, совсем неожиданно, у него появляется старший товарищ.
Дэмиен Райт — из тех людей, чей возраст сложно определить на глаз, хотя сам он называет цифру сорок два, произнося её с интонацией человека, которому этот факт кажется одновременно верным и слегка забавным. Он ведёт у Элиаса один из общих курсов, и почему-то с самого начала выделяет именно его среди прочих студентов. Задерживает после занятий якобы для уточнения непонятного вопроса, а потом как бы между делом зовёт продолжить разговор за кружкой чего-нибудь покрепче в пабе, о котором сам же и рассказывает, будто делится чем-то личным, а не просто советует хорошее место.
Со временем эти разговоры превращаются в привычку, а привычка, в нечто похожее на настоящую дружбу, пусть и с непривычной для двадцатилетнего разницей в возрасте. Дэмиен помогает принимать решения. Не указывает, а спрашивает так, что Элиас сам приходит к нужному ответу и остается потом искренне уверен, что додумался до всего сам. Иногда, посреди самого обычного разговора, в глазах у Дэмиена появляется что-то далёкое, будто он смотрит не на Элиаса, а сквозь него, в какую-то другую точку, недоступную больше никому, и в такие моменты он говорит вскользь, что тот напоминает ему лучшего друга. Того, кого у него забрала трагедия.
Элиас никогда не спрашивает подробностей.
Что-то в тоне, каким это сказано — коротко, без продолжения, будто дверь тут же захлопывается сама собой, — ясно даёт понять: подробностей не будет. Не сегодня. Может быть, никогда.
Глава 4
Снова пустота.
Абсолютная. Всепоглощающая. Ни тела, ни ощущений, ни точки опоры, за которую можно было бы зацепиться и сказать: вот, это я, я существую.
Только память.
Стой.
Чёрт. Меня убили?
Мысль ударила резко и совсем не там, где ей полагалось бы отдаваться эхом, ведь ни головы, ни черепа у него сейчас попросту не было. Боль. Круг. Смех, в котором читалось явное удовольствие от процесса. Нож, входящий под рёбра.
Какого хрена они меня убили? За что? Они вообще не были похожи на людей! На кой этим тварям вообще так издеваться, чтобы меня прикончить?
Он узнал это место. Ощущение было почти физическим — как если бы кто-то показал ему фотографию комнаты, в которой он никогда не был, а мозг всё равно пытался зацепиться за детали.
Это ад? Рай? Что это вообще за место такое, и почему у меня чувство, будто я уже здесь бывал?
И тогда ему ответили.
— Это Хаб.
Голос вошёл не через уши, а прямо туда, где находилось сознание, минуя всё лишнее по пути. Женский. Мягкий, приятный, с той тёплой интонацией, с которой обычно говорят люди, привыкшие успокаивать перепуганных.
Он вздрогнул сильнее, чем от мысли о собственной смерти секундой раньше.
— Кто здесь?! — рявкнул он в темноту, даже не задумавшись. И пусть рта у него не было, звук, на удивление, разрезал тишину. — Кто ты? Где я, чёрт возьми, и что вообще происходит?
— Спокойно, спокойно. Для начала — добро пожаловать. Меня зовут Ариадна. Я твой персональный помощник и местный администратор. К твоему сведению, вся информация транслируется тебе напрямую в сознание. Если бы здесь у тебя были уши, я бы настоятельно рекомендовала тебе проверить слух.
Он замер. Не физически — физически замирать было нечем, а как-то внутренне, будто всё его существо придавило тяжестью этих слов.
— Так и быть, я повторю. Хаб, — сказал голос, будто это должно было хоть что-то объяснить. — Ты в Хабе.
— Отлично. — Он не сумел вложить в слово ничего, кроме сарказма, хотя даже сам не был уверен, откуда у него вообще взялись силы на сарказм в такой момент. — И о чём это должно мне сказать?
— Хороший вопрос. Давай по порядку, а не всё разом, ладно? Ты умер. Тело осталось там, в лесу. Точнее, не осталось, оно вообще перестало существовать, как и весь временной отрезок мира, который ты прожил, но это долгая история. Сейчас важно, что ты здесь. Живой. Ну, в определённом смысле «живой».
— В каком, к дьяволу, смысле?
— В том смысле, что ты разговариваешь, злишься и уже как минимум дважды меня обматерил внутренним голосом, хотя вслух постеснялся. Для трупа — излишне бодро.
Он бы фыркнул, если бы у него было чем.
— Хорошо. Допустим. Я мёртв, но не совсем. Кто я тогда такой? Почему я ничего не помню, кроме того, как эти зелёные твари меня резали?
Голос затих на мгновение. На этот раз пауза была другой, не насмешливой, а будто взвешивающей, стоит ли говорить правду или подсластить.
— Понятия не имею, — сказала Ариадна наконец, и в этом было что-то настолько честное, что он почти поверил сразу. — Я вижу тебя второй раз в жизни. Первый, когда собирала твоё тело там, в лесу. До тебя здесь не было никого и никогда. Совсем. Так что если ты рассчитывал на подробную биографию, извини, разочарую.
— Отлично, — повторил он, уже без сарказма. Просто устало. — Просто отлично. Мертвец без имени, без прошлого, застрявший непонятно где с голосом в голове. Но ты же откуда-то взялась и почему-то меня создала?
— Ты тоже откуда-то взялся, а потом нелепо умер. На многие вещи нет ответа, и нам придётся принять их как данность. Кстати, о данностях. Имя.
— Что?
— У тебя его нет. А называть тебя «эй ты» всё время я не собираюсь. Это неудобно и, честно говоря, звучит грубо даже для меня, а у меня довольно широкие взгляды на грубость.
— И что ты предлагаешь? Дашь мне первое пришедшее тебе на ум?
— Можем разобраться вместе. Что тебе первым приходит на ум, когда думаешь о себе?
Он попытался. Ничего не приходило. Ни лица, ни имени, ни единой зацепки, за которую можно было бы ухватиться. Только звенящая, гулкая пустота там, где должно было быть хоть что-то.
— Ноль, — сказал он наконец, с горькой иронией, которую сам не до конца понимал. — Абсолютный, чёрт возьми, ноль. Ни памяти, ни прошлого. Пустое место.
— Зеро, — задумчиво повторила Ариадна, будто пробуя слово на вкус. — А знаешь, это неплохая отправная точка. Ноль это ведь не отсутствие. В математике ноль — начало отсчёта. Точка, с которой всё только начинается.
— Как трогательно.
— Дай мне закончить, дрянной ты тип. — В её голосе была улыбка, он это отчётливо слышал. — Что если добавить окончание? Неопределённый порядковый номер. Ты же уже второе «ничего», а сколько их ещё будет. Зеро плюс «н». Зерон.
— В смысле, сколько ещё будет?
— Не бери в голову.
Зерон мысленно сглотнул.
Он примерил имя, покрутил его в сознании, и, к собственному удивлению, оно село удобно, как ботинок по ноге, которой у него не существует.
— Зерон, — повторил он вслух. — Ладно. Пусть будет Зерон. Могло быть и хуже.
— Вот видишь, уже прогресс. А со скоростью твоих размышлений, через час придумаем тебе ещё и фамилию, если повезёт.
— Очень смешно. — Он вспомнил про лес. Не картинку, а ощущения: холод под ножом, дыхание, застревающее где-то на середине, методичность, с которой его резали, не спеша, будто тушу на разделочном столе. — Слушай. Я не хочу туда возвращаться.
— Куда именно «туда»?
— Туда, где эти уроды меня резали. Оставь меня здесь. В темноте. Мне и тут неплохо.
— А, ты про гоблинов.
— Гоблины?
— Ну да. Те самые, которых ты называешь уродами и тварями. — Ариадна выдержала короткую паузу, будто смакуя следующую фразу. — А знаешь, у них ведь тоже есть чувства.
В её голосе читалось что-то среднее между насмешкой и наигранным, откровенно издевательским сочувствием.
— Мне плевать, есть у них чувства или нет. Оставь меня здесь. В темноте. Мне и тут неплохо.
Тон Ариадны изменился не стал строже, скорее... осторожнее, как у человека, который вынужден сообщить не самую приятную новость и заранее извиняется за это.
— Зерон. Я понимаю, почему ты не хочешь. Правда понимаю. Но здесь есть протокол, который не в моей власти отменить, — противодействие бездействию. Если ты добровольно не покинешь Хаб в разумный срок, я обязана вытолкнуть тебя силой. Это не наказание. Это просто то, как всё устроено.
— Мне плевать, как всё устроено. Я никуда не пойду.
— Зерон.
— Нет.
Он вцепился в это «нет». Здесь, в темноте, ничего не могло причинить боль. Здесь не было гоблинов, ножей, смеха, от которого хотелось выть. Всё его существо отказывалось признавать, что где-то там, за пределами этой уютной пустоты, его снова ждёт то же самое, снова, и снова, и, судя по всему, столько раз, сколько потребуется этому месту.
Ответом ему была тишина. Короткая, тяжёлая, будто на том конце вздохнули, хоть вздыхать было нечем.
— Мне жаль, — сказала Ариадна тихо. — Правда жаль.
Боль пришла без предупреждения. Рванула откуда-то из центра того, чем он сейчас был, будто кто-то одним движением вырвал его из уютной темноты за шкирку. Тело снова начало собираться из ничего. Рывками, мучительно, каждая жила и каждая кость вспоминали себя заново с той же тошнотворной болью, что и в прошлый раз.
Он закричал — беззвучно, потому что горла ещё не было, — и провалился обратно в мир, который только что отверг его. А теперь он без спроса возвращал туда, откуда отчаянно хотел бы сбежать.
Глава 5
Боль отступила, и Зерон снова обнаружил себя в лесу. На этот раз не на плите, а прямо на земле, среди прелой листвы. Солнце светило слабее, воздух казался прохладнее, чем в прошлый раз. Тот же лес? Или другой? Всё вокруг казалось смутно знакомым и одновременно совершенно чужим, будто он видел похожую декорацию в другом театре.
Он машинально начал запоминать деревья вокруг, приметную корягу слева, три сросшихся ствола впереди, и тут же одёрнул себя.
Да что я вообще делаю? Тут по лесу бродят твари, которые меня убьют, если заметят, а я стою и считаю деревья. Прятаться. Немедленно.
Отряд он заметил метрах в пятнадцати. Шесть гоблинов, переговаривающихся между собой, шли вразвалку. Он метнулся за ближайший ствол, вжался спиной в кору, стараясь не дышать, но дерево оказалось слишком тонким, а сам он — слишком белым и светлым на фоне тёмной зелени вокруг, будто нарочно выкрашен в цвет, который здесь не приживается. Один из гоблинов остановился, повёл носом, будто учуял что-то, и указал в его сторону остальным.
Дальше он уже не думал, тело среагировало само, отшвырнув его от ствола в сторону густого подлеска. Ветки хлестали по лицу, царапали руки. Земля под ногами была неровной, вся в переплетённых корнях, и он то и дело спотыкался о них, едва удерживая равновесие на бегу, но не сбавлял темп, гонимый одной-единственной, оглушительно простой мыслью: только не снова, только не так же, как в прошлый раз. Сзади слышался топот и азартные, гортанные выкрики. Не столько злые, сколько увлечённые, будто для гоблинов это была не охота на жизнь, а забавная игра.
Удар пришёл сзади, в затылок — тяжёлый, оглушающий, будто кто-то с размаху ударил его туда молотком, — и опрокинул его вперёд, лицом в грязь.
Он попытался подняться. Сперва просто отметил странную, режущую тяжесть где-то в районе затылка, не сразу поняв, что это значит, и только потянувшись рукой к лицу, ощутил под пальцами мокрое дерево стрелы, торчащей прямо из щеки навылет. Осознание пришло с опозданием, тупое и абсурдное: в меня попали. Кровь заливала рот тёплым, солёным потоком, мешая дышать. Мир стал плоским и странно тихим. Он всё ещё скрёб землю пальцами, которые уже не совсем ему подчинялись, когда его настигли. Чей-то сапог впечатал лицо в грязь, и следующий удар, уже клинком, наискось через шею, оборвал всё разом, не дав додумать даже эту мысль.
Хаб встретил его почти буднично. Та же самая, уже знакомая темнота, то же ощущение странной, почти приятной лёгкости, которое приходит от отсутствия тела. Тела, которое, по идее, осталось где-то там, в лесу, — хотя, если верить Ариадне, не осталось даже этого: оно попросту перестало существовать, вместе со всем тем отрезком мира, что он успел прожить. Он уже не был уверен, какая из этих двух версий пугает его больше.
Разговор с Ариадной вышел коротким, местами слегка нелепым. Оба ещё привыкали к тому, что смерть здесь не финал, а просто неудобная пауза посреди чего-то большего.
— Опять? — спросила она, и в голосе было больше усталости, чем удивления. — Быстро ты.
— Стрела. В лицо. Через затылок, — ответил он ровно, будто зачитывал сводку погоды. — А потом... Спрашивай что-нибудь полегче.
— Знаешь, — сказала она после паузы, — ты мог бы в этот раз уйти сам. Без протокола, без принуждения. Просто сказать «да» и вернуться туда самостоятельно.
— Мог бы.
— Но не скажешь.
— Нет.
— Ладно, — вздохнула Ариадна с той интонацией человека, который заранее знал ответ, но всё равно счёл нужным спросить. — Тогда по старинке.
Он понимал: его отправят обратно в любом случае. Понимал, и всё равно не мог заставить себя сказать «да» первым.
Его снова вытолкнули силой.
Вспышка боли рождения прошла по телу знакомым, уже почти привычным маршрутом: мясо, сухожилия, кости, собирающиеся заново с тошнотворной методичностью. Зерон выругался сквозь зубы и уже приготовился сказать себе привычное «всё как обычно» — но вдруг понял: сейчас теплее, чем в прошлый раз.
Он вспомнил свою «глупую» попытку запомнить деревья и осознал, что глупой она не была. Деревья вокруг были другими. Место было другим. И, если подумать, гоблины из второго забега встретились ему совсем не там, где из первого.
Сперва он решил, что дело в случайности самого пробуждения. Подкинуло в другую точку леса, только и всего. Но разница в погоде наводила на другую мысль. Здесь явно что-то устроено иначе, чем кажется на первый взгляд.
Спрошу у Ариадны. Когда меня снова убьют.
Иллюзий на этот счёт он уже не питал.
Но сдаваться просто так в этот раз он не собирался. Лучшая защита — нападение, а раз он всё равно обречён быть жертвой, почему бы для разнообразия не побыть хищником. Он вывалялся в грязи у ближайшей проталины, растёр по себе пучок травы, чтобы хоть немного позеленеть, — получилось скорее жалко, чем убедительно, — и занял позицию, которую про себя гордо назвал засадой.
Отряд гоблинов действительно появился. Только прошёл он совсем не там, где Зерон ждал, а метрах в тридцати левее, вне досягаемости, вне всякого смысла его героической засады.
Вот же глупость, думать, что среди целого леса они пройдут прямо рядом со мной.
Признав собственную наивность, он дал отряду отойти подальше и двинулся следом, держась вне поля зрения, перебегая от ствола к стволу так осторожно, будто каждый шорох мог обрушить на него весь лес разом. Расстояние сокращалось. Нож — тот самый треугольный кусок металла с деревянной ручкой — был зажат в кулаке так крепко, что костяшки заныли.
Он собирался с духом. И тут внутри что-то замерло.
А убивал ли я вообще когда-нибудь? Отнимал чужую жизнь? Да, это не люди. Но живые существа. Да, они убьют меня, если заметят. Но я же не убийца.
Мысль расползлась внутри, вязкая и неудобная, и духу не хватило.
Пока он размышлял, нога наступила на сухую ветку. Треск получился неожиданно резким и звонким для одного-единственного шага, таким, что показалось, будто его слышал не только ближайший отряд, но и весь лес разом. Гоблины среагировали мгновенно, разворачиваясь на звук.
Он был уже совсем рядом. Достаточно было сорваться с места.
В голове пронеслись обе смерти разом. Страх, боль, отчаяние, и злость, тупая, взрослая злость на то, что даже умереть спокойно ему не дают: снова и снова терпеть всё заново, с самого начала, без права на передышку. Мысль пронеслась быстрее, чем он успел её додумать, и тело среагировало раньше разума.
Зерон бросился вперёд и всадил нож в горло ближайшего гоблина, повалив того на землю вместе с собой.
И тогда что-то тёплое, почти сладкое разлилось внутри — по венам, по груди, куда-то под рёбра. На мгновение он потерял себя в этом ощущении, растворился в нём целиком, но оно так же быстро схлынуло, устроившись где-то глубоко, будто нашло там своё законное место.
[Получено эссенции жизни — 6]
Мелькнуло на границе зрения, в правом верхнем углу, полупрозрачной курсивной вспышкой, больше похожей на послевкусие мысли, чем на надпись.
Опомниться он не успел. Гоблины, оправившись от неожиданности первой секунды, уже хватались за оружие. Зерон не дал им времени. Кинулся на второго, но топорно, предсказуемо, как человек, впервые в жизни держащий нож не для того, чтобы резать хлеб. Тот легко ушёл с линии атаки и вогнал кинжал ему в спину.
Зерон закричал — и звук получился рваным, чужим, — развернулся и увидел занесённый для второго, уже рубящего удара клинок. Решив продать жизнь подороже, раз уж дешевле она всё равно уже не станет, он прыгнул вперёд. Свободная рука зацепилась за грубый ремень его брони, и Зерон, зафиксировавшись вплотную, так, что увернуться будет попросту невозможно, начал колоть его в корпус снова и снова, коротко, зло, без разбора, куда именно попадает.