Майкл Болдуин Разорение Лангедока

Эти злосчастные мохнатые малыши являли собой символ всего зла, порожденного человеком. Город показал мне свою изнанку, дав увидеть их лица.

Я отправилась в церковь Ля-Мадлен, чтобы заказать молитвы за упокой душ матушки и батюшки, а также заплатить за то, чтобы их имена упомянули завтра перед мессой в честь дня святой. Я выбрала церковь Ля-Мадлен потому, что праздник посвящался ей, а кафедральный собор и святая часовня располагались за городскими стенами, хотя, без сомнения, под надежной защитой Господа.

Раздав милостыню, я купила лучшие восковые свечи и зажгла их. Они прогорели на пару пальцев, пока я стояла на коленях, молясь за моих дорогих. Я также поставила толстую сальную свечу за упокой души Констанс де Кулобр, и нашла хлипкую и кроткую с виду старую деву, чтобы та помолилась за Констанс, по крайней мере, покуда я наблюдаю за нею. За Мари-Биз, Колючку и Одноглазку я поставила по тонкой свечке и заплатила толстой вдове, чтобы та до завтрака возносила молитвы за них и часок помолилась перед свечами, поставленными за родителей и Констанс.

Ночные бдения мне оказались не по средствам, но батюшка все равно терпеть не мог священников, а мои женщины поняли бы меня и простили.

Продала ли я платье из своей сумки, чтобы оплатить это все? Отнюдь нет, деньги мне дала ля Мамлон. Она сказала, что предпочла бы истратить их на священника, – покупать молитвы вдовы немногим лучше, чем платить за танец обнаженной женщины, – но в достаточном количестве снабдила меня деньгами из мужских рук, только что с вожделением шнырявших по ее телу. Взяв монеты, я вытерла их, и это сделало меня настоящей сводней.

Я вышла из молельни и стала бродить по церкви в поисках священника, как настаивала Мамли, чтобы заказать ему заупокойную службу. Мне хотелось найти такого, который мог бы отслужить ее хорошим голосом завтра с утра, пока он еще не напился.

Тот, за кем я пришла сюда, нашел меня сам, и довольно быстро. Он достиг уже возраста дородности, но был высок, ясноглаз и физически крепок, во всяком случае, насколько я разглядела его. То же, что мне разглядеть не удалось, скрывалось под ризой цвета загаженного коровами снега, что делало его похожим на кармелита.

Теперь, когда я пишу эти строки, мы можем назвать его монахом, хотя уже и в дни матушкиной юности монахи встречались повсеместно, за исключением тех монастырей, где им надлежало пребывать. Некоторым из них поручалось шпионить за священниками-еретиками (то есть за всеми без исключения). Это означало, что они непрерывно подвергались воздействию зла и порока, но в чтении молитв, – если сойтись в цене, – им не было равных.

Стоило нам с ним – человеком столь мне нужным – встретиться, как он тотчас же оттеснил меня в какую-то комнатку – наполовину пещеру, наполовину кладовку, ведущую в подвальные помещения церкви. Споткнувшись, я миновала пару ступеней и увидела множество угрожающе выглядящих келий, каждая – с горящей свечкой и лысым святым отцом. Проход напоминал соты, полные пчел, и я так струхнула, оказавшись под церковью Ля-Мадлен, как будто действительно свалилась в улей, тем более что из него неслись звуки, весьма похожие на грозное жужжание. Воздух дрожал от молитв и протестующих возгласов, а также тех полупридушенных криков, какие издают женщины, когда сопротивляются из последних сил. Туда-то он меня и подталкивал.

Я не так-то легко отступаю, и ему пришлось тычками спихивать меня вниз по лестнице. Давление создавалось вышеописанной полнотой плоти и концентрировалось в некоем выступе, расположенном на длину руки ниже его грудной клетки. Если это являлось животом, то он был на удивление остроконечным. Что бы это ни было, я поспешила отодвинуться.

В келье я выложила ему, зачем пришла, и вручила деньги так решительно, что не могла не удивить святого отца, который руками взял деньги, а глазами – меня самое. Когда я закончила говорить, отталкивая его выступ и увертываясь от него, то по выражению лица монаха моментально поняла, что он не слышал ни единого слова. Его интересовало исключительно мое тело (или, как говорят по-латыни, его принципиальные части).

Наши священники – люди особого сорта. Повстречайтесь здесь, у нас, со священником, и вы сразу познакомитесь с его шустрыми руками и скорой на подъем другой частью тела, причем скорой настолько, что если вы тотчас же не отскочите, то обнаружите, что эта часть уже преградила выход и заперла дверь на щеколду, – и я вполне могу это засвидетельствовать. Любая девушка, которой по какой бы то ни было причине необходимо побеседовать со священником и которая надеется вступить в зрелость с плоским животом, предпочтет разговаривать с ним на открытом месте (в монастыре слишком много укромных уголков, некоторые из которых – кольцеобразные, где к ней можно приблизиться с двух сторон одновременно), при этом прохаживаясь быстрыми шагами и держа открытый молитвенник или псалтырь перед запахом мантильи, не говоря уже о складках юбки или застежке. Стоит любому из его десяти пальцев, трех больших пальцев (или одиннадцати нижних пальцев, как считают монахи) утратить чувство ориентации, она может прихлопнуть его между страниц и таким образом положить конец поползновениям. Однако такого оружия я, увы, не захватила.

Рук священник, надо признать, не распускал. Он так пожирал меня глазами, что в руках и не нуждался. Вместо этого он задрал подол ризы и показал мне то, что я давно ожидала увидеть. Монах – это не что иное, как заляпанная вином ряса (или рясса, как пишут парижане), а под ней – голый мужчина. Плоть его отличалась довольно-таки внушительными размерами, что, в общем, характерно для монахов, а подвески, ничем не поддерживаемые, когда их владелец поднимается, просто свисают, как груди женщины, рожавшей раз десять, и не успокаиваются до тех пор, пока не ткнутся носами в землю, чтобы заняться там разнюхиванием тайн дождевых червяков. Этот оказался длинным, запыленным на конце, но отнюдь не вялым.

– Хвала Господу за то, что он прислал тебя ко мне! – сказала эта штука, даже и не упомянув моих бедных родителей.

– Хвала Господу и Пресвятой Деве Марии! – Его владелец тоже говорил и тоже пространно.

– Спасибо Господу и Аве Мария!

Один из них перешел на латынь.

Священникам не полагается совокупляться. Совершенные катаров вообще считают плоть нечистой, а женскую – так просто вершиной творчества Сатаны. Поскольку большинство наших священников провозглашают себя Совершенными, а все наши Совершенные, кроме самых великих, – священники, каждый из них может грешить по другую сторону ереси, если не сказать – одеяла, и никто не считает, что в грех вовлекается его сущностное «я».

То же случилось и с этим образчиком добродетели. Его вполне устраивало предоставить своей штуковине вести переговоры, покуда не выяснилось, что на меня это не действует, и тогда ему пришлось несколько изменить тактику.

– То, что находится у братьев вроде меня между ног – это их целомудрие, которое может утешить страждущих. Если ты его боишься, просто не смотри на него, а я знаю одно восхитительное местечко, где мы можем скрыть его от посторонних взглядов.

Если уж Ферблан опасался, что быстрая ходьба может повредить кое-что во мне, то гнусная и чудовищная абстракция – целомудрие святого отца – могла сожрать это кое-что с потрохами, чего я допускать не собиралась. К несчастью, его интересовали не только мои женские достоинства, как сверху, так и снизу, но и то, что находилось у меня за спиной, – он пытался нащупать защелку на двери и закрыть ее. Как же, ради всего святого, могла я защититься от этого человека, не угрожающего мне прикосновениями, но уже наглядно показавшего, что может обходиться без помощи рук?

Монахи обычно подпоясаны веревкой – веревкой от колокола Сатаны, как говорила Колючка, – символизирующей их вечную чистоту. Матушка утверждала, что лучше рассматривать ее как соскользнувший нимб, а Мари-Биз – как восползшую подвязку, но веревка этого уже валялась на полу, а плоть заслоняла мне свет, когда я совершила еще одно жизненное открытие. Защищаясь от мужчин, я понапрасну трачу время, ибо следует нападать на них. Все, что для этого нужно, – это чуточку ума и изобретательности.

В его келье горели свечи. Я решила зажечь еще одну – поближе к Господу.

Фитиль оказался сухим – пламя никогда не касалось его. Он все еще пытался пробраться сквозь мое презрительное пренебрежение весь целиком по маленькие розовые ушки. Между тем в пределах досягаемости находилось море воска, который стекал со свечек на его prie-dieu[16]. Я подогревала одну свечку над другой и, зажигая, размещала их на том же крошечном алтаре.

Келья наполнилась ревом, визгом и еще более пронзительными звуками. У него выросла сотня рук, неистово стремящихся потушить его чресла, сперва пытаясь сбить пламя, а затем погружая их в разбавленное вино и святую воду, а вместе с тем освободивших несколько пальцев, чтобы вырвать глаза, горло и сердце из той грязной, кровавой жижи, в которую он собирался меня превратить.

Он визжал и орал так, что на крики могло примчаться с десяток соседей. Мой недавний опыт подсказывал мне, что десяток – это слишком много, и поэтому я ухватила кисточку его веревки и забила ему в глотку. Остальным я обмотала шею монаха и издающую громкие звуки нижнюю часть его головы, завязав этот нимб потуже, чтобы он не спешил соскользнуть.

Даже кармелиту не дано творить чудеса непрерывно. Он вновь стал зверем о двух руках, одна из которых была обожжена воском, а другая царапала веревку на его глотке, так что путь к выходу оказался относительно свободным. Я забрала свои деньги и помолилась, чтобы он сумел себя развязать, но только не слишком быстро. Оставив его корчиться в отвратительном запахе нечистот, воска и паленых волос, я помчалась к скромным непристойностям города.

Созданные им химеры продолжали преследовать меня, а среди них – не столько его умножившиеся руки или исходящая гордыня, сколько тысячи глаз, вылезающих из глазниц, чтобы терзать и жалить мой разум. Карабкаясь по ступенькам, я представила, что выбираюсь из глубин его мозга.

Однако я испытала еще не все чудеса из тех, что написаны мне на роду.

Мне бы следовало помнить, что праздник Ля-Мадлен всего лишь на месяц опережает канун летнего солнцестояния. Спеша по узкому проходу, я наткнулась на Мамли, вещающую, точнее, внимающую худому мужчине незаурядной внешности. Высоким ростом он походил на Арнольда Альмарика и испускал такую же черную ауру, несмотря на платье из алой ткани, окутывающее его с головы до ног, а ткань эта – дорогая, и ее не часто увидишь, тем более в свете церковных свечей.

Левой рукой он держал Мамли за правое запястье и, казалось, выкачивал из нее жизнь подобно тому, как паук или оса высасывают гусеницу. Мамли оцепенела от звука его голоса и явно получала удовольствие от своих ощущений, но говорят, мухи и гусеницы тоже не чувствуют боли, а иначе сопротивлялись бы или, объединившись, покончили бы с тиранами.

– Это Собачья Шкура, – произнесла Мамли так, будто это обыкновенное имя, а ярко-алые собаки встречаются на каждом шагу.

– Это мой полночный титул, – сказал он мне, – и должен использоваться лишь при свете звезд, когда свечи потушены.

Он протянул ко мне свободную руку, словно пытаясь выкачать мою кровь, как и ее.

– Я – Раймон де Брусе, – добавил он.

– Перроннель де Сен-Тибери. Я из семьи Транкавелей. Моя матушка…

– А, Дева с мельницы…

При слове «Дева» он причмокнул так, будто его язык был у меня между ног.

– Узнал тебя по цвету волос. И по коже. Я часто наблюдал за тобой.

– Никогда не видела вас раньше, – твердо ответила я. – И не слышала, чтобы мои родители говорили о вас.

– Обо мне говорят все, – он опроверг меня, не рисуясь и не ломаясь, – но видят лишь немногие, поскольку я часто становлюсь невидимкой.

Ля Мамлон замурлыкала и хихикнула, как ребенок, которому поют смешную песенку.

– Что до наших встреч, Перроннель де Сен-Тибери, то я наблюдал за тобой. В пруде у меня есть вода, а в кошельке – стекло, и я часто вижу тебя и в том, и в другом.

– Чепуха, – ответила я.

– Мне все равно, веришь ты или нет. – Он говорил бесстрастно, как и прежде. – Я просто говорю своей непорочной прислужнице, – он указал на Мамли, пребывавшую в трансе, – что на твоей левой лопатке бородавка – точно такая же, какую я послал Виолетте ля Вьерж, и она может нащупать ее, чтобы подкрепить свою веру в меня.

При этом он пристально посмотрел мне в глаза, которые затуманились, несмотря на то, что на теле моем нет ни бородавки, ни родинки, ни даже веснушки.

– О других секретах, которые хранит для меня твое тело, я поведаю тебе, когда мы останемся наедине и твое внутреннее «я» будет в большем внимании.

Покраснев до корней волос, я тем не менее подавила смешок при взгляде на ля Мамлон как на чью-то непорочную прислужницу, хотя надеялась, что хорошее воспитание не позволит мне прокомментировать это заблуждение.

– Тебе должно быть стыдно за эти мысли, – заметил он и так взглянул в мою сторону, что у меня душа ушла в пятки. – Неужели ты думаешь, что мой Властелин не может мгновенно подарить или отобрать девственность, запечатать лоно этой юной шлюхе, уподобив ее новорожденному младенцу, или овладеть величайшей из святых девственниц, даже святой Урсулой, и оставить ее оскверненной и запятнанной, как любую шлюху? – Он уставился на меня и прошептал: – Опаленную его славой или унесенную порывом его экстаза? Саму сладчайшую святую Урсулу и все десять тысяч ее монахинь?

Я порадовалась упоминанию о еще нескольких людях, поскольку до сих пор он, казалось, разговаривал лишь со мной и с теми частями моего тела, о которых я предпочитала не думать.

– Скажу тебе прямо, Перроннель, моя маленькая девственница с мельницы: я не навлеку на тебя неудовольствия своего Властелина, назвав другим твоим именем. Скажу прямо, что ты предназначена мне.

Он замолчал, и в этом молчании я услышала, как скребутся когтистые лапы. Потом он обратился непосредственно к ля Мамлон:

– Когда этот город падет, ты поступишь в мое распоряжение.

– А где это произойдет?

Он говорил медленно, как хорошо вышколенный ребенок, отвечающий наизусть:

– На холме Алариха, в Часовне-на-Костях.

Колдовством я была сыта по горло и больше не могла выносить эту глупость.

– А кто, собственно, сказал, что Безье падет?

Он по-прежнему говорил тоном проповедника, которым так хорошо владеют все эти рисующиеся волшебники:

– Мой Властелин заявляет, что Безье падет, и я наложил заклятье, которое обеспечит торжество его воли. Если ты не веришь мне, Дева, то посмотри, что произойдет у ворот Сен-Жак завтра после полудня. Только смотри на это, сидя верхом на лошади, и смотри на это снаружи, ибо увидишь ты, как распахнутся они и примут в себя посланцев преисподней, что и пожрут город задолго до окончания этого глупого праздника.

– Зачем ты это делаешь?

Железноликий пришел за своими женщинами. Он говорил так, будто всерьез относился к подобным вещам.

– Почему ты наложил столь страшное проклятие?

Де Брусе Собачья Шкура повернулся ко мне, потом – вновь к нему, словно хотел подпитать ненавистью свой взгляд, столь же кровожадный, сколь у оголодавших за зиму волков.

– Я проклял Безье и прокляну Каркассон, потому что это – владения Транкавелей, а мой Властелин ненавидит их, как и всех тех, кто, отвернувшись от света Христовой веры, не обращается к нему, Властелину мрака.

– Они давным-давно стали прибежищем священникам катаров, – задумчиво проговорил Железноликий, – а теперь ходят слухи, что молодой виконт собирается стать одним из Совершенных.

– Во Вселенной только два великих правителя, – прошептал Собачья Шкура. – Своды и круги царствий всеобщего Отца нашего – там, наверху, – он уставил пальцы к звездам, ярко сиявшим над крышами домов, – а мой повелитель властвует над этой землей. Папы знают об этом и страшатся Его.

Я почувствовала его дыхание на своих волосах: голове стало нестерпимо жарко, как будто она и впрямь горела.

– Вот почему они ненавидят это дурачье катаров, которые надеются постами изгнать Его из своих жизней.

Потянув Мамли за ухо, он привел ее в чувство, а потом пропал из вида. То есть это мы перестали видеть его, а ночью такие фокусы легко удаются.

Голос его остался с нами.

– Это – дело рук моего Властелина. Он подсказал папе Невинному[17] устроить его нелепый крестовый поход и стереть эту ересь с лица земли. – Он захлебнулся от смеха. – Ну и простофиля же он.

Железноликий открыл было рот, но в этот миг вновь раздался голос Собачьей Шкуры:

– Вы видели Арнольда Альмарика. Как по-вашему, чьему Богу он служит – Богу папы Иннокентия или моему?

– «Девственница», – издевалась я, – «непорочная прислужница»!

Произнеся эти слова, я возненавидела себя. Еще минуту-две назад я зареклась насмехаться над ля Мамлон по этому поводу. Может, она и шлюха, но вместе с тем она – моя единственная подруга. Беда заключалась в том, что де Брусе Собачья Шкура, он же Алый Раймунд, на мгновение показав свое истинное лицо, напугал меня гораздо больше, чем брат кармелит, демонстрирующий в течение четверти часа все части своего тела в их мерзкой совокупности.

– Для Собачьей Шкуры я все еще девственница, – ответила милая девушка, – и это не образное выражение. Он говорит, что в плоть мою ведут пути, которые пока не обнаружил ни один мужчина и которые он со временем откроет и наречет.

– Откроет, несомненно, – взяв в руки нож. И лезвие должно быть очень острым, Мамли, чтобы добраться до них, ибо сокрыты они в самой глубине.

– Могу представить, как нелегко тебе пришлось только что, а иначе ты не говорила бы так жестоко со своей подругой.

К счастью, Железноликий оказался не так близко, чтобы услышать это, как, впрочем, и Немой с Горбуном. Тем не менее ночь казалась мне настолько исполненной злобы в свой полуночный час, что я прижалась к Мамли и стала расспрашивать ее об этом знатном колдуне. Великое семейство де Бруссов принадлежало к высшей знати, как бы ни увлекалось оно искусством черной магии.

– Я познакомилась с ним в прошлом году, – начала Мамли. – Купив за олений окорок, – а за такую плату я готова принадлежать любому, – он брал меня как животное и получил столько удовольствия от обладания мною способами, о которых я и духовнику-то рассказать не осмелюсь, что после доплатил этой колодой карт.

Она пошарила под юбкой и извлекла крошечный кожаный мешочек с картами, разрисованными цифрами и удивительнейшими картинками. Все они выглядели так чудно, что у меня голова пошла кругом, стоило мельком взглянуть на них сквозь ее пальцы. А что до времени, когда он дал их ей, то здесь она заведомо лгала, однако я ограничилась следующим замечанием:

– Он, должно быть, только что дал их тебе.

– Нет, они у меня уже год, и я изучаю их целую вечность.

– Когда мы встретили тебя под всеми этими крестоносцами, ты была совершенно голой, как, впрочем, и большинство из них. И ни один из вас не мог похвастать ни накладным, ни прорезным карманом, не говоря уже о кошельке.

– У женщины всегда есть карман, – ответила она. – А иногда и два, в зависимости от того, как ею пользуются. Под давлением обстоятельств я научилась рассовывать свои ценности по самым разным местам.

– Одно из твоих предположений – отвратительно, а второе – лишено здравого смысла.

Она склонилась к булыжнику, вздохнула и разложила карты.

– Ты так и будешь препираться со мной на анатомические темы или все же соблаговолишь взглянуть на мои волшебные картинки?

Взглянув на ее волшебные картинки, я почувствовала, как у меня холодок пробежал по спине. Они разительно отличались от всего, что доводилось мне видеть раньше, включая карты, разложенные на цыганском барабане. Даже Мари-Биз, которая играла в такие игры, никогда не рисовала ничего подобного Констанс де Кулобр (утверждающей, что та карт вообще не рисует). На этих изображались пронумерованные от одного до десяти мужчины с мечами, мужчины с монетами, мужчины с жезлами и мужчины с кубками. Те же, что на первый взгляд представляли собой просто милые картинки, оказались вовсе не милыми, а жутко-зловещими, сравнимыми разве что с дыханием дракона или наколками, что можно иногда увидеть на коже ярмарочного жонглера. Там были Сатана, колесуемый кролик и лисы с волками, воющие на молодой месяц; мужчина с перебинтованными ногами, женской грудью и нимбом, как у святого, и обнаженная женщина с колдовским колпаком. Тело ее по красоте напоминало тело Колючки, но с гладко выбритого срамного места свисал мужской орган длиной со змею или с бычий хвост и похожий на веревку с цветком на конце. От этих я перешла к ужасам войны, человеку на виселице, повешенному, правда, не за шею, а за щиколотку и, как мне показалось, улыбавшемуся; костлявой Смерти с косой и песочными часами и множеству всяких иных диковин. Каких только чудес я не нагляделась в Безье за сегодняшний вечер, а раскрашенные картинки Мамли могли бы предсказать их все, да и не только их.

– Это – магический расклад, – прошептала Мамли, – магический и жуткий.

Я не раскладывала карт, а просто смотрела на них. Меня особенно поразила огромная башня, не менее настоящая, чем те, что возвышались в замке за моей спиной, в которую молния била до тех пор, пока ее зубчатые стены не раскололись и люди не посыпались оттуда кричащими сгустками огня.

– Может, нам и повезет, – пробормотала ля Мамлон, собирая карты и делая вид, что она прячет их в то место, в котором якобы и хранила до этого. – Может, нам как раз и повезет. Ты выложила некоторые из них лицом вниз.

Я не выкладывала их и вообще к ним не прикасалась. У меня создалось впечатление, что они сами суетливо выскакивали у нее из-под юбки, словно там сидела целая орава дьяволят, но ночь была на исходе, и я с ума сходила от горя и беспокойства.

Пока мы брели по темным улицам, карты Мамли постоянно приходили мне на ум – карты или рисунки на них, которые принимали большие размеры, чем в действительности.

– А эта расколотая башня, – спросила я, – эта рушащаяся каменная твердыня, эти сцены гибели и разрушения – что они означают?

– Конец дружбе, семье и налаженной жизни, – нараспев произнесла она, почесавшись при этом там, где воспитанные дамы не должны, словно для придания достоверности этой кошмарной лжи. – Полная перемена.

– Именно это со мной вчера и произошло, – прошептала я.

– Эти карты наделены силой, а Собачья Шкура – могущественный волшебник. Он предвидел направление наших судеб, Перроннель, – от сего дня и до конца света.

Де Брусе Собачья Шкура и его карты явились не единственным сюрпризом, преподнесенным нам Мамли. Она добыла для нас хлеб и вино, а также кое-что из одежды. Правда, эти наряды выглядели омерзительно даже в полночной тьме, и Бог знает, что подумала бы о них святая при свете утренней зари.

Не то наряды, не то вино вернули Горбуна и Немого в наше общество. Железноликий же никогда не отходил далеко. Я поняла, что он не очень-то хорошо ходит пешком. Одна из его ног лязгала при ходьбе, издавая звук, похожий одновременно на гул наковальни и дребезжание ведра. Я слышала это весь вечер, но принимала за звон колокольчиков бродящего по соседней улочке стада овец. Только сейчас до меня дошло, что он постоянно держал меня в поле зрения.

– Давайте гулять по улицам до утра! – прокричала я, пребывая под воздействием вина Мамли. – Гулять и слушать музыку ярмарки.

– Может пойти дождь, – мрачно ответил Горбун. – Он уже шел сегодня.

– Это городские дамы выливали ночные горшки, – рассмеялся Железноликий. – Они не повторят этого до завтрака, по крайней мере, с верхних этажей. Я согласен с Перроннель. На открытом месте мы будем в большей безопасности.

– Хорошо так рассуждать, если на голове кастрюля, а все остальное заковано в металл, – ухмыльнулся Горбун. – А прочие могут и лихорадку подхватить.

– Ну уж не в центре главной площади, – парировал Железноликий. – Я хочу прийти туда пораньше. Твой кузен собирается произнести прекрасную речь, Дева.

Я совсем забыла о Транкавелях, поскольку матушки не было рядом, чтобы напомнить мне о них.

– А ведь все мы могли ночевать в замке, – выругала я себя, – и спать на льняных простынях. Если бы вы, Ферблан, так не возражали против этого.

– Твое присутствие помешало бы твоему кузену, – мрачно ответил тот. – Он же удрать собирается.

– Удрать? Транкавель?

– Даже Транкавели способны проявлять здравомыслие, Дева. А в этом почти столько же здравого смысла, сколько и в Симоне де Монфоре. Ему известно, что война предоставляет человеку на выбор лишь две возможности: потерпеть поражение или остаться в живых.

– А как же его люди?

– У простых мужчин и женщин только один выбор – остаться в живых, если удастся…

– Чушь!

– Давай послушаем, что скажет он сам в свое оправдание. Ведь твой кузен – благородный человек. Он не сбежит, покуда не преподнесет это должным образом.