Майкл Болдуин Разорение Лангедока

Снежная буря или даже низко идущая грозовая туча могла бы обеспечить нашим задницам некоторую защиту от вульгарных взглядов врагов города. В действительности же четыре трясущихся комплекта ягодиц (которые уже не назовешь «парами» – настолько туго их стянули веревками) свисали со стены в ярких лучах солнца и ожидали, когда стрелы начнут в них втыкаться.

– Да ладно, – утешила я Горбуна. – Крестец, именуемый иногда ягодицами, представляет собой украшение абсолютно глухое и дурацкое. Наши задницы не услышат свиста стрел, особенно если те оперены твоими совиными перьями.

Немой издавал совершенно не приличествующие мужчине хлюпающие звуки. Железноликий позвякивал своей чешуей. Горбун плевал в стену.

– И это будут не только обычные стрелы из луков. Это будут кинжалы, стрелы из самострелов, из итальянских баллист, дротики из арбалетов, метательные копья, раскаленные гарпуны, какие-нибудь лопаты с длинными ручками и, наконец, самые заурядные камни вроде кусков кремня, не говоря уже о болах[18] с двумя, тремя, четырьмя и пятью головами, голышах из пращи и случайных метательных ножах.

– Ай-ай-ай, – пожурила его я, как это делаем мы, деревенские девушки, – где же твое мужество?

И вот когда носы наши оказались на уровне амбразур крепостных стен, у наших мучителей кончилась веревка. Мы остались висеть на немыслимой высоте. Горбун решил продолжить разговор.

– Эти крестоносцы совершили утомительный переход и не могут похвастать обилием развлечений, – добавил он. – Думаю, что подтаскивание катапульты или чего-то наподобие твоему подвешенному заду явится для них большим удовольствием.

Моя задница висела ниже и более свободно, чем все остальные. Она утешала себя мыслью, что пиренейские орлы здесь не водятся, а в то же время для ворон и прочей крылатой нечисти ее взгромоздили довольно высоко. Стрелы, к сожалению, летают повыше, и их клювы втыкаются довольно глубоко.

Я, конечно, заслужила все его насмешки – и эти, и даже большие… Не что иное, как мое пренебрежение мелочами привело к столь ужасному повороту судьбы – я не обратила достаточного внимания на то, как мы были одеты.

Женская одежда – это лабиринт. Живя внутри его, женщина не успевает заметить различные тривиальности снаружи, а уж особенно – одежду мужчин. Это мое извинение, а горе – его частичное оправдание, вкупе с тем простым обстоятельством, что благодаря Железноликому мы попали в город уже в полной темноте. В такое время люди едва ли заботятся о том, чтобы счистить навоз с башмаков или стряхнуть со штанов кусачих мух.

По этой причине наряд Горбуна не обратил на меня не то что особого внимания, а и вообще никакого. То же можно сказать и про одежду Немого. Естественно, и с моим лордом Фербланом проблем возникнуть не могло, но он-то был дьяволом, а женщина, когда скачет в компании Сатаны, пытается узреть его хвост.

Вместо этого мне следовало бы проследить, чтобы он взял свой плащ и вывернул его наизнанку. Сделать это требовалось для того, чтобы избавиться от его эмблемы крестоносца, пусть даже с помощью подобной лжи. Конечно, это оказалась бы довольно глупая уловка, поскольку изнанка креста не может стать невидимой, особенно если с лица он вышит. Изнанка креста – это просто крест, который явно находится с обратной стороны.

Я этого не заметила, а многие горожане заметили – в тот самый момент, когда он, лязгая, как ведро из колодца, явился из мрака башенной лестницы, чтобы высушить пот на солнышке. Принимая во внимание все обстоятельства, надо признать, что нам повезло, ибо нас не зарезали прямо на месте. До сих пор единственным унижением, которому подвергли нас биттеруа, явилось лишь то, что у них кончились веревки.

– Наша веревка слишком коротка, – повторял чей-то голос.

– Если она не достанет до земли, нам придется спускать их по-другому, – ответил ему кто-то.

– Например, подрезав ее.

– Она растянется, если мы ее подрежем.

– Чем аккуратней мы будем подрезать ее, тем больше она растянется.

– Наша веревка слишком коротка.

– Это уже их веревка.

– Мы могли бы продать им еще.

Вот вам горожане как на ладони – лавочники до мозга костей. Денег у нас не было ни на шнур, ни на веревку, ни даже на соломенные жгуты.

Нашим кошельком являлась Мамли, а после покупки завтрака и пары свечек для Ля-Мадлен она опустела. Мы слышали, как ля Мамлон пытается выторговать у них еще веревки, цепь, веревочную лестницу, несколько скрепленных шестов. Она сказала, что вполне кредитоспособна, но наши палачи не соглашались ни на деньги, ни тем более на вино. Их ценой, и, надо сказать, справедливой ценой, было тело молодой женщины. Они стали поднимать меня наверх.

– Вы делаете ужасную ошибку, – урезонивала их ля Мамлон. – Она – знатная дама и слишком высокомерна, чтобы доставить вам подлинное удовольствие, в особенности перед обедом. Кроме того, она – кузина Транкавеля. Этот молодой Раймон-Роже однажды непременно вернется сюда, пусть лишь затем, чтобы наказать вас за то, что вы суетесь в его семейные дела. Дворяне очень разборчивы в подобных случаях, и, быть может, он возжелает поскакать с ней сам.

Эти негодяи пообещали ей достаточно веревок при условии, что до того она накрутит им все их собственные (или укрутит их – я не сильна в похабщине). И вот ля Мамлон собственной персоной оплатила нашу свободу, предоставив себя в виде небольшого подарка всем и каждому воину гарнизона: ветеранам, мальчишкам и даже их пустым доспехам. По крайней мере, я считаю это довольно точным описанием последующих непристойностей. Несмотря на всю ее щедрость, они спустили нас вниз без должного старания и даже ударили о землю.

Едва оказавшись на свободе за Эро, – кровообращение в заду еще не успело восстановиться, – я вдруг почувствовала, как кто-то легонько покусывает меня за шею (теперь-то я знаю, что подобным грешат любовники). Покусывание сопровождалось приятным запахом чеснока, клевера и дикой мяты, который показался мне слаще поцелуев. Это был Нано, которого я привязала у Домициановых ворот. Никто не слопал его и не возжелал, так что он снова стал моим. С ним вернулась и лошадь Ферблана, которой удалось сбросить ослабившиеся путы. Ее появление отнюдь не удивило меня, поскольку вряд ли кто-нибудь мог польститься на это привидение, будь у него даже яйца и приличная шкура. Горбун поймал ее, а старина Железные Губы заключил в объятия. Меня этот жест поразил, а кобылу – нет.

Мы поспешили на юг, затем на запад, – вокруг городской стены, чтобы не столкнуться с крестоносным воинством и его походными котлами, – а потом вновь на юг к мосту Сен-Жак на случай, если биттеруа вознамерятся швырять чем-нибудь нам в головы.

– Садись на лошадь, – приказал мне Железноликий, – натяни капюшон и заправь внутрь свою висюльку. Тогда мы сойдем за пару жирных аббатов с рысящими за ними капелланами. – «Висюлькой» он назвал длинный кончик моего капюшона, – пользуясь словами на иностранный манер.

Нано так обрадовался встрече со мной, что удалялся от городских стен с завидной прытью. Немой мчался, изображая моего капеллана, и его рысь больше напоминала галоп – нелегкий аллюр для твари о двух ногах. Горбун, естественно, представлялся нашим вторым капелланом и не испытывал трудностей, мчась галопом, ибо все, что располагалось у него ниже талии, а особенно ноги, отличалось изрядной длиной.

Я уже говорила, что войско крестоносцев двигалось по Дороге Чародеев – старой дороге Домициана, которую маги наколдовали наряду с каменным мостом у Сен-Тибери и изящным мостиком у деревни Сен-Жак, около которой мы и оказались. К счастью, крестоносцы не перешли через Орб на нашу сторону или, по крайней мере, еще не перешли. Таким образом, чтобы уйти от них, нам не пришлось прибегать к мрачному вранью Железноликого.

Честь обязывала нас ждать ля Мамлон столько времени, сколько ей понадобится на то, чтобы унести из Безье свои бедра или то, что от них осталось. Представьте же мое облегчение, когда к западу от реки я увидела утонувшие в земле сады. Каждый из них, обрамленный валунами, представлял собой маленький подземный замок. Давным-давно их выкопали вестготы – второе известное истории племя чародеев. Как вы помните, они сооружали также круглые постройки из камня, и делить эти покои с мужчинами было бы страшной глупостью со стороны девушки. Их сады лучше влияли на здоровье – в них ты мог не спеша лакомиться фигами или рвать вишни. И самое большое достоинство садов заключалось в том, что те, кто не знал и не любил этой местности, вряд ли смогли бы обнаружить эти насаждения. Итак, мы сами и две наши лошади спустились в тенистое укрытие, построенное для нас столетья назад чародеями, которые добротой покорили когда-то нашу страну, ласково ведя военные действия, ласково убивая и еще ласковее насилуя, а также заботясь о своих лошадях. Так что вы можете представить, как уютно я устроилась. Вестготы не создали ничего значительного или роскошного, исключая разве что холм Алариха, который их вождь сооружал как усыпальницу своему любимому жеребцу, причем кое-кто утверждает, что соорудил он ее из костей самого любимца.

К счастью, огромная папская армия не спешила идти в атаку. Ей требовалось собрать и подготовить осадные машины и башни, привести в порядок штурмовые лестницы и ходули. Они шли уже целую вечность и теперь считали, что давно пора срезать мозоли и вскрывать волдыри. Вот почему их вожди решили обойти город и расположиться на возвышенности к востоку от реки Орб и к югу от деревушки Сен-Жак.

Река отделяла наше гнездышко из камней и фиговых деревьев от этого холма, который ни в коей мере не заслонял он нас цитадель, расположенную к северу на расстоянии нескольких выстрелов из лука. Стоя на цыпочках в нашем столь углубленном садике, мы высунули головы наружу, подложив руки под подбородки. Какое же восхитительное зрелище представлял собой лагерь крестоносцев со всеми этими всаженными в землю копьями, развевающимися в воздухе знаменами и поднимающимися там и сям шатрами знати, из которых вился дым.

Титулованные и нетитулованные дворяне, а также крестьяне побогаче прибыли сюда на лошадях, поэтому мозоли и волдыри размещались у них на седалищных частях тела. Они вползли в свои палатки или лежали задом кверху поперек седел, дожидаясь темноты, ибо не испытывали желания ни потешаться друг над другом, ни дать своим врагам повод похихикать.

Пехотинцы да и все остальные пешие мучились ногами. Распухшие лодыжки, сбитые пятки, расщепившиеся ногти и всевозможные представители дикой природы в их чулках и башмаках требовали, соответственно, прохлады и еды.

Блохи, как известно, не отличаются терпением, так же, впрочем, как и те, на ком живут. Этих простых людей – «вшивоту», как их окрестил Горбун, – на холм не допустили, и им пришлось довольствоваться ближайшей к Орбу луговиной. Доковыляв до реки по высохшей траве, они раздвигали камыши и окунались в воду, некоторые из них – голыми и все без исключения – бесстыдно. Не знаю, что подумали об этом Арнольд Альмарик и лорд Симон, если они, конечно, потрудились обратить внимание на происходящее. Но, как опять же отметил Горбун, они, так соблазнительно разделив свои силы, сделали подарок защитникам города.

Мы располагали временем, чтобы обсудить этот вопрос, поскольку ля Мамлон наконец-то догнала нас. Она без труда обнаружила, где мы прячемся. У шлюх глаза всегда острые, потому что те части дают им отдых, устремляя к небу.

– Грядет великая битва, – пропищала Мамли, с трудом переводя дыхание, сбившееся от напряженного ритма ее работы, – да, величайшая битва.

Она не сказала ничего нового, за исключением того, что осада – отнюдь не битва.

Мы почти не слушали ее болтовню, поскольку слишком увлеклись дележкой пропитания, которое она приобрела на свои бесстыдные заработки.

– За веревки мне пришлось удовлетворить весь гарнизон, – задыхалась Мамли, – а за ваш обед – весь город, весь, кроме нескольких женщин! Вот так!

Она принесла с собой мех с вином, каравай хлеба, отличный сыр и гигантскую луковицу, которая оказалась сочной, как яблоко. Все мы откусили от нее по разику, а может, и по десять, передавая ее по кругу. А ведь ничто так не освежает дыхания и не отбивает запах пота, как фиолетовая луковица, позволяя таким образом друзьям держаться в жаркий день поближе друг к другу. Пока я жевала пищу, сопровождая ее большими глотками вина, меня поразила мысль, что заработки шлюх гораздо больше, чем я сперва предполагала, потому что поденщику придется не один час вкалывать в поте лица своего, чтобы заработать на сыр, не говоря уже о мехе, хотя само вино стоит довольно дешево. Впрочем, шлюха получает сдельно, и ля Мамлон, по ее словам, пришлось за короткое время опрокинуться под значительное число мужчин.

Пока мы ели, она ласково смотрела на нас, отказываясь присоединиться к пиршеству.

– Нет, спасибо, – пояснила Мамли. – Я не далее чем час назад ела второй завтрак у Главного Конюшего, а потом обедала с шевалье дю Виконте – таким, как они, во время войны цена грош за десяток; за сим последовал ранний ужин с торговцем ножами, который предусмотрительно решил поужинать в полдень на случай, если не доживет до сумерек, ибо бездна зла носится в воздухе! Я всегда могу предсказать катастрофу – мужчины думают о еде в первую очередь, а о плоти – во вторую, и слава Богу, если их плоть сумеет хоть восстать-то в конце концов.

– А как тебе удалось удрать из города? – спросила я, вспоминая наши собственные трудности.

– Шлюхе – везде дорога, – объяснила она. – Во всяком случае, перед битвой она проберется куда угодно, как и сводня или содомит. Один вояка просто вытолкнул меня за ворота и сказал: «Я только что наградил тебя триппером. Ступай и передай его крестоносцам!» А он, между прочим, ко мне и пальцем не прикоснулся, разве что только когда я была к ним спиной.

– Ты что-то говорила о битве?

Железноликий наполнил ноги ее вином и погрузился в размышления.

– Да сам посмотри! – отозвалась она.

Сначала мы лишь глянули через край крошечного вестготского садика, а потом высунули головы уже без опаски.

Нашим глазам открылась совершенно дурацкая картина.

Я уже говорила, что эти крестоносцы, многие из которых являлись не более чем просто пилигримами или безлошадным сбродом, занимались тем, чем сброд и должен заниматься, то есть лакали застоявшуюся воду и принародно прокалывали свои волдыри.

Зрелище это вызвало у меня отвращение, но в то время я и мои спутники не соприкасались с миром в том виде, в каком он существовал и существует. На грешной земле находились лишь наши подбородки. Остальные же органы чувств, расположенные между шеей и ступнями включительно, пребывали там, где в прохладе ползали улитки, а змеи назначали друг другу свидания. А еще мы переваривали фиолетовую луковицу.

На городских стенах толпились биттеруа. Они находились гораздо ближе нас к срезанию мозолей, и оно их крайне позабавило. Я слышала, что многие из них выкрикивали свои соображения по поводу тех дерьмовых шлюх, от которых произошли «сорокадневники». Надо сказать, что на лангедокском наречии эти выражения звучат ничуть не мягче, чем на парижском диалекте. К тому же вы должны принять во внимание, что гарнизон все утро простоял в железных шлемах под палящим солнцем и к настоящему моменту был пьян в стельку, то есть так, как и подобает доблестным воинам к середине дня.

Теперь до них стало доходить то, что я заметила еще с полчаса назад. Войско крестоносцев разделилось. Вооруженные воины и их могучие вожди покоились в своих подвесных койках, а здесь находился лишь сброд. Горожанам представилась легкая возможность сократить число крестоносцев и наказать их за самоуверенность. Я почувствовала, что толпа защитников города на крепостном валу редеет. Червей в сыре трудно сосчитать даже с моим прекрасным зрением, но интуиция не подвела меня, – готовилась вылазка. Несомненно, не последнюю роль сыграло чувство социального превосходства. Эти высокомерные северяне оказались не более чем мужланами и оборванцами. Собравшиеся на стенах горожане видели, как это видела я, что герцог Бургундский не охлаждал свои мозоли вместе с толпой крестоносцев, так же как и графы Неверский и Сен-Поль. Крепен де Рошфор тоже отсутствовал, подобно решительному Бушару де Марли, братьям Пуасси, Роберу Мовуазену, сьеру де Росни, Жоффруа и Симону де Нофль, Ги де Леви и Пьеру де Вуазену. На них не нападешь с такой же легкостью, как на обычных воинов. В надежных доспехах каждый выстоит против тысячи. Если один из них кашлянет, на помощь к нему помчится целая сотня бойцов. Стоит одному из них громко испортить воздух – десятеро поспешат извиниться за это. Ни одного из названных мною здесь не оказалось. Даже те, кто не знал, кого ожидать в первую очередь, без труда поняли это. И тут мы увидели, – солнце высоко стояло у нас за спиной, и городские стены пылали в его лучах, – что большие ворота Сен-Жак, южные ворота города, открыты настежь.

Им следовало немедленно закрыться. Но от ворот начиналась тропа, ведущая к мосту у собора, и гнусные захватчики шлепали по этой пыльной дорожке босыми ногами прямо под самыми стенами. Более того, они бесцеремонно облокотились на перила моста Чародеев и что-то нагло проделывали. Интересно, что: плевали в воду или ловили рыбу?

Ясно было одно: они вычерпывали ведрами воду, понижая тем самым уровень реки. Они крали у Безье реку, настолько дорогую сердцам биттеруа, что те провели весь сегодняшний праздничный день, утоляя жажду не водой, а вином. Горожане привели себя в неистовство и высыпали из ворот с бочонками и даже с мечами в руках. Меня поразили некие странные обстоятельства. Первое из них заключалось в том, что пилигримы черпали в том месте, где поток вытекал из города. Они не мутили воду, текущую в город, а пили там, где ее уже загрязнили как стиркой белья, так и содержимым огромного стока Железноликого. Второе обстоятельство заключалось в том, что отказать странникам, пусть даже враждебно настроенным, в глотке мутной воды – скряжничество отнюдь не христианское. Некоторых в городе не без оснований подозревали в том, что они – не христиане, и по их религиозным воззрениям вода считалась грязью. А уж биттеруа как следует позаботились о том, чтобы Орб стал грязным.

Лениво размышляя о вопросах веры, я вдруг натолкнулась на религиозную дилемму, поразившую меня настолько, что мне пришлось громко воззвать к своему духовнику. Она состояла в следующем. Коль скоро, согласно учению катаров, та река, из которой пьют эти христиане, создана дьяволом, то не им ли созданы и те нечистоты, что плывут по ней? Душа, как утверждают Совершенные, – от Бога, вода – от Сатаны, но тогда должны ли они безоговорочно признать, что вся мерзость мира – от человека? Может, и нет. Однако наш несравненный Иисус это признает. «И будешь есть свои собственные испражнения, – говорит он, – и пить свою собственную мочу»[19]. Какая чудесная проповедь. Ее помнят даже малыши, ибо очень интересуются своими выделениями. Бедные пилигримы несколько отклонились от учения Господа, ибо вкушали не свои плоды, а плоды своих врагов, и, может быть, именно это последних так и расстроило.

Но как бы там ни было, несколько сотен биттеруа вылетели из ворот Сен-Жак в спешке, свойственной разозленным людям. Стоило этим воякам, нахлеставшимся вина, приблизиться к бедолагам, хлещущим грязную воду, они тотчас же разорвали надвое одного из пилигримов и швырнули его в сатанинскую стихию. Я говорю «разорвали надвое», но вы не должны забывать, что пишущая эти строки – всего лишь желторотая юница, а правда может состоять в том, что несколько хихикающих биттеруа лишь подтолкнули пилигрима, а хребет его просто сломался к тому времени, как он долетел до островерхого камня (интересно, Господь или дьявол сотворил этот камень, однако лучшего друга Господа нашего апостола звали Петр, то есть камень), который и рассек его точно пополам, как лосося на тарелке.

Пилигримы пришли в ярость. Трезвые люди действуют быстро, и один из них выхватил из-под балахона меч или еще какой-то острый предмет и с завидной ловкостью воткнул его прямо в чрево ближайшего к нему горожанина, от чего тот расстроился донельзя, а его приятели – еще больше, ибо прожили достаточно долго, чтобы сыграть основные роли в этом спектакле.

Каждый из добрых горожан Безье вооружился мечом (или чем-то наподобие), сжимая его в руке, свободной от кубка, но то обстоятельство, что враги их выхватывают оружие из-под одежды, из-за поясов и из молитвенников, повергло биттеруа в неописуемый ужас, и они, издавая дикие вопли, все как один понеслись в сторону города.

Я оказалась непосредственным свидетелем того, что может произойти, когда люди, вознамерившись поиграть в азартные игры, прибегают к выводам, основанным на слишком поспешных расчетах.

В этот самый момент и началась великая осада Безье. Послушайте баллады, потанцуйте с сочинителями восславляющих гимнов, проведите рукой по гобеленам и дотроньтесь до украшенных позолотой рисунков на полях монастырских инкунабул[20], и вы узнаете, что она должна была длиться пять месяцев и отразить как в зеркале дерзкую смелость, отчаянную храбрость и рыцарские отношения даже и между полами.

У биттеруа были глубокие колодцы для питья и мелкие – для мытья, а все остальное они могли делать с городских стен – на огромных расстояниях и с головокружительной высоты. Они похвалялись свежим вином, живым скотом и множеством миловидных женщин, развлекающих в постели как их самих, так и их соседей и поддерживающих чистоту на улицах города. Пять месяцев? Пять коротких лун? Осада должна была продолжаться пять лет. Она должна была продолжаться дольше, чем эта скромная авантюра под Троей, пока мое девичество не состарится, или по крайней мере до тех пор, пока Господь Бог или папа Иннокентий не снимут ее. К несчастью, де Брусе Собачья Шкура наложил на город проклятие, дьявол Раймон скрепил его печатью, и вся осада закончилась за пять минут.

Мне говорили, что лишь мужчине дано понять тактику осады. Позвольте мне рассказать, что же, собственно, понимает женщина, а это – то самое, что я видела своими глазами. Я видела, что несокрушимые стены совершенно бесполезны, если какой-нибудь идиот оставит ворота открытыми. В Безье такой идиот нашелся. Он оставил их открытыми, поскольку несколько сотен его идиотов приятелей в этот момент все еще находились за воротами с перерезанными глотками и пробитыми головами или же вопили, что с ними это вот-вот произойдет. Женщина никогда бы не совершила такой ошибки. Она привыкает запирать двери и своих идиотов, будь то гуси или дети, держит в строгости.

В ворота Сен-Жак ворвались отнюдь не солдаты и уж тем более не рыцари. Солдаты затачивали копья и счищали ржавчину с доспехов, в то время как рыцари мирно отдыхали после трудного перехода. Эти же представляли собой нищих фанатиков Божьего Дела, не имеющих ничего другого, чем могли бы заняться. Сначала какие-то пьяные насмехались над ними, а потом убили одного из их числа. Они явились сюда убивать еретиков именем папы Иннокентия, и, похоже, пора было начинать.

И вот пьяные разбежались – кто полез на башню, кто помчался к распахнутым перед ними воротам. Створки раковины раскрылись. Пилигримы оказались в положении муравьев, что забрались в панцирь выброшенного на берег краба. Они могли бы попировать в свое удовольствие, но чем же им пировать? Они не алкали ни вина, ни хлеба, ни женщин. Они жаждали спасения душ или, выражаясь проще, окончательного прощения и отпущения их грехов папой Иннокентием. Это сделало воителей действительно опасными. В самом деле, даже совершая немыслимые зверства, они ощущали себя безупречными и знали, что Господь Бог их не осудит. Вместе с тем жажда крови не обуревала их, сеющих смерть в неприглядной ее простоте.

Мне рассказывали, что одна стародревняя старуха, выскочив из двери своего дома, стала их поносить. На огне у нее кипела похлебка, хлеба требовали присмотра, и она замахала на вторгшихся в город своими черными верхними юбками, а может быть, и белыми нижними, словно отгоняя коров. Какой-то пилигрим или просто приставший к отряду подонок схватил все эти юбки, и верхние и, я осмелюсь сказать, нижние в охапку и бросил их в огонь вместе с ее старыми костями, которые находились внутри. Он счел это прелюдией к тому, чтобы поесть ее похлебки, но день для похлебки оказался слишком жарок. Несчастная старуха вспыхнула так ярко, что загорелась крыша ее дома, а за ней и еще с десяток крыш по соседству. Сие не было делом рук Сатаны, хотя Раймон де Брусе явно приложил к этому руку.

Женщины в большинстве своем жирны, а жир – то же сало, да и одежда их засаливается от стряпни. Весь южный квартал с его иссушенными солнцем домами вспыхнул как свеча, и его жители погибли, не успев даже вскрикнуть. В огне оказались все верхние этажи, и многие горожане отдавали Богу душу, вдохнув первый же глоток воздуха. Один из тех, кто прибежал к нам позже, рассказывал, что на улицах даже не чувствовалось ядовитого дыма – по ним шла сплошная стена огня. Многие из ворвавшихся в город подонков тоже погибли, хотя и обладали некоторым преимуществом перед горожанами, ибо находились на улицах, а не в домах. Уцелевшие после этой первой катастрофы и с той и с другой стороны или все еще находились за городскими воротами, или же успели добежать до площади перед замком Транкавелей. Некоторые даже обнажили там мечи и, насколько я знаю, скрестили их.