Майкл Болдуин Разорение Лангедока

Так мы оказались на просторной площади перед замком Транкавелей и заснули в самой ее середине после первых петухов. Содержимое ночных горшков на нас не падало, звезды же, а потом и солнце светили слишком ярко для того, чтобы своду небесному пришла мысль опорожнить свой собственный. (Я прекрасно знаю, что небосвод на всех здешних языках – мужского рода. Когда я увижу мужчину, выливающего ночной горшок, то пойму, что мне действительно явилось чудо из чудес!)

Кто-то из нас проснулся из-за людей, бродивших в поисках ночлега, кто-то потому, что на него наступили, а одна – моя бедная Мамли – от того, что на нее улегся какой-то невежа, заявивший, что она – матрас, хотя постель в день Ля-Мадлен стоит гораздо дороже, чем девка.

Железноликий поднялся последним. Великий шум заставил его если не вскочить на ноги, то уж, по крайней мере, приподняться. Суматоха началась перед замком, ворота которого распахнулись и явили моего кузена Раймона-Роже, восседающего на прекрасном скакуне, состоящем из ноздрей и зубов и выглядевшем так, как и должен выглядеть конь, за которым ухаживают самым наилучшим образом. Гарцуя, он врезался в самую гущу людей, представ перед всеми нами, то есть перед людьми, и ожидающими этого появления, и лишь просыпающимися, и пришедшими просто из любопытства и к этому времени составляющими довольно внушительную толпу. Поскольку конь нес на себе не кого-нибудь, а самого Транкавеля, его сопровождали другие лошади, однако они держали своих всадников на почтительном удалении – чтобы спины их не закрывали рот моего кузена, когда он вознамерится открыть его.

Должна сказать, я очень гордилась им. Он выглядел так же прекрасно, как и его конь, – вплоть до зубов, а это уже о многом говорит. Жители Безье вновь и вновь приветствовали его радостными криками – ведь они очень любили его, как, впрочем, и жители окрестных деревень. Матушка всегда питала надежду, что я выйду за него замуж, если она будет долго скрывать меня, а потом – улучив момент – возьмет да и покажет. Правда, у кузена уже была жена, но сие матушку не волновало. «Это такой риск – быть женщиной, – говаривала она. – Потому-то жизнь и предоставляет каждой из нас столько великолепных возможностей».

Сейчас эта великолепная возможность движением руки призвала нас к молчанию.

– Храбрые защитники Безье, – начал он, – мои прекрасные и мужественные парни! (Естественно, в толпе находилась масса женщин, однако благородные люди не в состоянии продрать глаза в столь ранний час, поэтому мы приняли этот комплимент с той же живостью, с какой он был произнесен.) Мои соратники биттеруа, я созвал вас сюда в это святое утро, чтобы посоветоваться с вами и раскрыть свой великий план сражения.

Я оказалась одной из немногих, кто понял эту фразу. Когда живешь в доме, полном женщин, поневоле становишься искусен в чтении по губам. Когда кузен назвал добрых граждан словом «биттеруа», раздались громкие крики одобрения, спугнувшие голубей и чаек и унесшие остатки здравого смысла. «Биттеруа» – это ласковое прозвище, придуманное жителями Безье для самих себя, и собравшимся на площади очень польстило, что мой кузен его помнит.

Ликование продолжалось некоторое время. От возбуждения и избытка фамильной гордости я слегка толкнула Железноликого локтем.

– Здесь довольно много евреев, – прошептал он. – Полным-полно. Дождемся его плана и послушаем, что скажут эти умники.

Если уж я не протестовала, когда меня назвали мужественным парнем, то не находила причин, по которым евреи могли бы осудить обращение «биттеруа».

– Простота есть сущность всех успешных кампаний, – продолжал кузен, – простота замысла и дерзость исполнения. Мой же план – суть сама простота. Я знаю, что могу рассчитывать на вашу смелость, храбрецы мои, как и вы знаете, что можете рассчитывать на меня.

За этими словами последовало значительное количество героических плевков, однако слух окружающих они не усладили. Ни один из них не смог издать сочного шлепка при падении на булыжники, ибо на тех стояло слишком много ног.

Следующую часть своей речи мой кузен произнес галопом, и я дивилась, как легко успевают за ним горожане:

– Пока эти северяне и прочие чужеземцы изнуряют себя пред нашими мощными стенами, удерживаемые народным ополчением биттеруа, я совершу вылазку в Каркассон и соберу подкрепление из числа воинов тамошнего гарнизона. А потом я вернусь и сотру всех этих чужеземцев в порошок о наши несокрушимые укрепления. Вы, храбрецы Безье, станете ступкой, а мы с нашими не менее храбрыми друзьями из Каркассона – пестиком. Эта военная хитрость позволит немедленно снять осаду и одним ударом рассчитаться с так называемыми крестоносцами.

Большинство граждан, казалось, согласились с ним и собирались снова выразить моему кузену свое одобрение, когда один из евреев, перебив его, нарушил ход событий.

– А до Каркассона, между прочим, пятьдесят лиг! – выкрикнул он.

– Только не верхом, мой храбрый друг. У тебя лишь две ноги, а у лошади – четыре.

– Значит, на лошади путь будет вдвое длинней.

Это взволновало женщин. Они начали роптать, как только Раймон-Роже заговорил о Каркассоне. Мой кузен – я продолжаю на этом настаивать – был очаровательным мужчиной, а женщины по-своему истолковывают заявление о том, что предмет их восхищения собирается ускакать за три-девять земель. Одна-две из них завыли и стали причитать, издавая такие же звуки, как ослы или цыганки, потерявшие моток бечевки.

Мужчины сделаны из более крепкого материала. Хорошо обдумав предложенный план, они решили заглушить всю свою трусость очередным криком одобрения. Выражение «мощные стены» бесконечно порадовало их, ибо показалось лаконичным описанием совершенства. А уж если рот забит завтраком, оно звучит как стихотворение и молитва одновременно, хотя подобное на другом языке – не более чем напыщенная ахинея. «Несокрушимые укрепления» представляли собой примерно то же самое, особенно если завтрак состоял из вина, и вызывали даже больший восторг, поскольку звучали несколько дольше. Но подлинной причиной, заставившей их драть глотки, явилось выражение «храбрецы». Особо сильное рвение по этому поводу проявляли пожилые и беззубые лет тридцати и постарше.

– Если ты хочешь завоевать доверие ветерана, то нет ничего лучше, чем назвать его храбрецом, – пояснил Железноликий. – Он вряд ли умрет за тебя, но орать уж будет непременно.

– Сколько же воинов вы можете привести с собой из Каркассона? – вопросил тот же еврей. Он говорил тонким-претонким голоском, и жаль, что люди тем не менее хотели его выслушать. – Может, двести? Огромное войско, что угрожает нам, способно без труда поглотить и две тысячи человек.

Он построил фразу несколько на испанский манер, – я услышала, как в толпе называли имя Соломона из Героны, – и его вывод оказался слишком трезвым, чтобы найти отклик у горожан.

– Я очень рад, что ты поднял этот вопрос, – заявил кузен Раймон-Роже, – и что ты, иноземец, чувствуешь себя у нас как дома и можешь так открыто высказывать свои опасения.

Он поднял руку, словно пытаясь отвести от еврея народный гнев.

– Ты и действительно коснулся самой сути нашей военной хитрости.

– Точно.

– Сути его военной хитрости.

Снова героические плевки.

– Время. Время изнурит этих крестоносцев так, что они станут слабее собственных теней. Скажи мне, что они будут есть? Может быть, мы пригласим их откушать вместе с нашими женщинами?

Он милостиво, как умеют лишь великие люди, улыбнулся Соломону из Героны, который не планировал ничего такого в отношении крестоносцев и посему воздержался от ответа.

– Мы запасли хорошую муку, а наши колодцы глубоки. Снаружи лишь разлившаяся река Орб. Их вода тухнет в канавах. Им придется есть всякое дерьмо или ловить кроликов в море.

Не знаю, разорались ли они снова. Думаю, что разорались. К тому времени я уже оглохла от криков. У кузена оказался талант изрекать всякую чушь, а ведь ничто лучше какого-нибудь идиотского оборота не заставит людей поверить в тебя. Действительно уж, кролики из моря.

Однако не все слушали его. Одни, вроде меня, уже совсем оглохли, другие жевали хлеб, третьи лапали Мамли ля Мамлон или пребывали в поисках других, подобных ей (а как же огорчались мы, честные женщины, когда нас путали с такой, как она). Куда бы Мамли ни направилась, за ней тянулся хвост холостых мужчин или мужей, ухитрившихся затеряться в толпе и выжидающих возможности потрогать ее, так что я не сомневалась, что мы позавтракаем на славу.

– Эти крестоносцы – «сорокадневники», – продолжал Раймон-Роже. – Они здесь только для того, чтобы отслужить свои сорок дней и получить вечное прощение, обещанное им папой Иннокентием. Как будто это так просто заслужить.

Он говорил как человек, который и сам очень долго добивался прощения.

– Они сидели в своих парижских замках («парижские замки» – такая же находка, как и «кролики из моря») и думали, что проще сорок дней подыхать с голоду под стенами Безье, чем обливаться потом у врат Иерусалима, и, шевеля губами, стали возносить свои молитвы. Пускай возносят, ибо здесь их молитвы – это то единственное, что они могут засунуть в рот. А сорок дней – достаточный срок для диких краев, как хорошо известно нашему Спасителю. Кроме того, многие думают, что их срок пошел с того самого дня, когда они примкнули к этому так называемому крестовому походу, что произошло не одну неделю назад.

Сначала лишь некоторые подхватили клич:

– Что же они будут жрать?

А после это сделали все те, кто не спал, не ел и не лапал ля Мамлон:

– Что же они будут жрать, эти «сорокадневники»?

– Кроликов из моря! – выкрикнула Мамли из сети опутавших ее рук, и сотня шлюх взвизгнула: «Кроликов из моря», в то время как мужчины нырнули им под юбки в поисках плоти.

– Скорее они съедят ваши кости, – сказал Соломон из Героны.

Я расположилась рядом, поскольку вопросы большой стратегии очень заинтересовали меня. Не думаю, что кто-нибудь еще услышал его, по крайней мере, мыслящей частью своих голов. Стоило Соломону открыть рот, как все окружающие немедленно глохли.

Железноликий ограничился коротким замечанием:

– Для еретика твой кузен слишком свободно обращается с Христом.

– Вы священник или сплетник? – спросил его Соломон. – Или что-то между ними?

Как я уже говорила, он был одним из нескольких евреев, находящихся в толпе. Как и мой кузен, они привели лошадей, хотя – в знак уважения – не сидели на них.

Евреям не положено ездить верхом на лошадях или украшать кинжалы драгоценными камнями, но я сроду не слыхала о том, чтобы кто-нибудь в графстве Тулузском, да и во всем Лангедоке следил за неукоснительным исполнением подобных законов, включая даже тот, что обязывал их ходить в черном. Черное платье в Безье, да еще в праздник, могло лишь привлечь к тебе внимание, если ты, конечно, не древняя старуха, а Соломон таковой не являлся.

В то время как народ расходился, мой кузен поспешно покинул площадь, видимо опасаясь, что кто-нибудь попытается задержать его. Он галопом вылетел из города через ворота Сен-Жак, которые смотрят на юг и ведут к дороге на запад. С собой он прихватил несколько сотен всадников, чтобы лучше убедить еще несколько сотен вернуться с ним из Каркассона.

– Ерунда, – заметил Железноликий. – Кому нужны лошади при осаде? Они сожрут весь овес.

– А затем можно сожрать и их самих, если это не запрещено религией, – согласился Соломон.

Вскочив на свою кобылицу, он добавил:

– Я отбываю в Каркассон вместе с героями. В городе не осталось ни одной блохи, даже на христианском священнике, а это и впрямь дурное предзнаменование – ни блохи, ни вши, ни даже тли. Поэтому я еду в Каркассон, где их пока еще в избытке.

Я схватила его за рукав и спросила, о чем это он, собственно.

Он ухмыльнулся (я уже стала привыкать, что ни один мужчина не возражает, если хорошенькая женщина берет его за руку) и, помедлив, ответил:

– Я изучал вас, христиан. Всем известно, что у ваших праведников, в особенности у духовенства, нимб вокруг головы. Я пришел на мессу и встал в темном углу – просто посмотреть, что происходит, и увидел, откуда берется этот нимб. Благословляя паству, ваш священник задирает подбородок, высвобождая его из рясы, и совершает крестное знамение. Затем кивает головой, точно как и наш, за исключением того, что мы содержим тело в чистоте, как велит нам закон, – и вот тут-то взвиваются его обитатели всех чинов и рангов и в свете свечей носятся вокруг его головы.

Его лошадь уже переходила на галоп, когда он обернулся и прокричал:

– Сегодня на вашей мессе блох нет! Если вы поторопитесь, то, может быть, каких-то и догоните.

Исчезновение блох в Безье действительно казалось необычным. Ровно пятьдесят лет назад в день Ля-Мадлен крестьяне-арендаторы убили деда моего кузена в храме ее имени, и тогда – как и сегодня – блохи тоже отсутствовали. Этот факт отметил один из сопровождавших его дворян: «В церкви масса народу, но ни один не чешется, да и у меня нигде не зудит. И это, милорд, в высшей мере зловещее предзнаменование». Так оно и вышло. Не успели эти слова отзвучать, как кто-то проткнул мечом печень виконта.

Когда я услышала, что блох больше нет, у меня упало сердце. Мне стало еще хуже, когда ля Мамлон, принеся нам завтрак, подтвердила это обстоятельство.

– Я не подцепила ни одной блохи, – заявила она, – даже от тех, кто дрыхнет на соломе, и от бродяг, у которых кожа да кости. Очень странно.

Она зевнула и попыталась почесаться, но удовольствия не получила.

– Да… и чужих не поймала, и своих растеряла…

Она стала звать по именам своих любимиц из-под мышек и попросила меня тоже им покричать, но смятенные мысли мои витали где-то далеко.

«Если на тебе нет блох, – говаривал батюшка моей матушке, – то это значит, что ты не просто мертв, а мертв уже какое-то время». У матушки никогда не было блох, потому что их вылавливала Констанс де Кулобр, так что обе дамы беспрестанно фыркали по поводу батюшкиных шуточек, хотя он и был совершенно прав: по сравнению с другими женщинами, например с Колючкой, матушку вряд ли кто назвал бы живой.

Гибель определенно подстерегала Безье, несмотря на неприступность его стен и то, что я и ума приложить не могла, как это может случиться. О надвигающейся беде знали все, за исключением самих хвастливых биттеруа. Об этом знали блохи. Об этом знали евреи. Об этом знал мой кузен, а также Ферблан и батюшка, сказавший совсем недавно, что звезды предвещают зло, – а правота его уже подтвердилась.

Пребывая в подобных размышлениях, я решила осмотреть укрепления. Мои спутники составили мне компанию.

В одной из баллад говорится, что стены Безье возвышаются на сто стоп – выше, чем летают грачи, выше, чем растут деревья. Для баллад это звучит недурно, но сочиняют-то их не женщины, которые, занимаясь шитьем, умеют точно определять размеры.

Возможно, автор баллады, провозглашающий себя великим математиком и историком, имел в виду стопы карликов или ласок или же измерял стену не длиной стоп от носка до пятки, а просто ставя их одну на другую.

Некоторые, в основном биттеруа и прочие пропойцы, толкуя о ярдах или о расстоянии между луком и натянутой тетивой, бахвалятся, что высота стен или уж по крайней мере башен составляет сотню подобных единиц измерения. Пусть оставшиеся в живых дураки повторят это, если посмеют. Ярд – весьма впечатляющая мера длины, равная расстоянию, на котором оказывался кулак матушки от ее плеча, когда врезался в ухо Одноглазки за подмигивание батюшке. Помножив это на сто и направив в небо, мы уперлись бы в облака, если нашли бы их, и это само по себе явилось бы поэмой. Я рада, что ярд в наших краях не в почете, в особенности среди лучников, которых у нас не так уж и много, а что касается остальных, то к середине дня редко кто сохранял способность видеть дальше своего носа или натянуть тетиву хотя бы на длину ногтя, а то и просто стоять на ногах, чтобы проделать это.

Что касается меня, то стены могли возвышаться хоть на сотню лиг, превзойти Вавилонскую башню и дергать небеса за подштанники. Какой в них прок, если враг умудрится отпереть замок на воротах, а ведь это и составляло военную хитрость крестоносцев и именно об этом молился Арнольд Альмарик.

Я взобралась на узкую башню, расположенную между воротами Домициана и цитаделью Транкавелей, и стала наблюдать, как подходит крестоносное воинство. Я подумала об Альмарике, потом о де Монфорах – о сдержанном старшем брате и об Ублюдке – и содрогнулась. Не знаю, то ли меня просквозило на холодных ступенях лестницы, которая, как и все такие места, воняла мочой пьяниц, то ли я испугалась при виде полчищ, надвигающихся на нас с востока и поднявших такую пыль, что она заслонила солнце, хотя половина неба все еще оставалась голубой.

Башня представляла собой неглубокую круглую выпуклость, иначе говоря, являлась в сущности лишь половиной башни, а говоря по-военному – скорее фартуком, чем юбкой. К счастью, никто из столпившихся на ее узенькой площадке не разделял моего беспокойства по поводу того, что готовит нам этот день. Они болтали и подсмеивались друг над другом в ярком утреннем свете. Как и у многих храбрецов, их зубы были черными, а слюна – красной. Яркость окраски поддерживалась с помощью нескольких больших бочек с вином, которые они сообразили притащить с собой, – бочек и металлических кубков, передаваемых от одного к другому, – собравшиеся отличались изысканными манерами. Должна сказать, что они просто лопались от храбрости, эти самочинные вояки из биттеруа. Меня особенно потрясало, как остроумно они отворачивались в сторону, чтобы освежить холодные ступени.

С опорожнением мочевых пузырей похвальная доблесть воинов не убывала. Они наблюдали за приближающимися крестоносцами и считали их отряды или, по крайней мере, тучи пыли, которые те поднимали. Их башня была такой высокой, что они не прятались, а дерзко взирали на восток, обмениваясь различными стратегическими соображениями. Одни утверждали, что северян следует держать снаружи, дав им возможность умирать от голода, как и распорядился мой кузен, другие же предлагали впустить крестоносцев в город и по одному перерезать им глотки, третьи уже настолько накачались вином, что пытались опровергнуть любого, кто говорил последним. При этом они, мешая разные наречия, гоготали, как стадо гусей, преследующих полоумную пастушку.

Матушка в свое время высказала очень мудрое замечание по этому поводу: «Покажите мне храбреца, и я покажу вам пьяницу или дурака». Она цитировала своего брата Крепена, который мог считаться знатоком в этом вопросе, совмещая если не три, то уж точно два из перечисленных качеств.

Я протолкалась к стене, проложив дорогу среди оружия двух видов – кубков и жезлов, выражаясь языком тех карт, что показала мне ля Мамлон, – и своими глазами увидела приближающееся войско.

Речь идет о войске в пятьсот тысяч человек. Говорят, что оно растянулось на семь тысяч шагов. Наверняка уж растянулось. А может, это и преуменьшение. Если считать, что каждому воину, не говоря уже о его лошади, требуется хотя бы шаг свободного пространства для передвижения, – а на самом деле это расстояние больше, – то ширина их строя должна составлять порядка восьмидесяти воинов (я никогда не видела боевую лошадь с задом уже мужского, так что давайте увеличим эту цифру до ста), и такая широкая процессия не сможет уместиться на дороге. В действительности она не уместилась бы ни в долине Эро, ни, скорее всего, на самом краю земли. Да и откуда взялось такое число? Из чьих чресл они выпрыгнули? Неужели в дикой части Франции так много оплодотворенных матерей или все одновременно рождены этой папессой, когда она чудесно разрешилась от бремени? А может, Иннокентий III мановением жезла высек их из скалы? Собрать такое огромное войско или даже его десятую часть явилось бы несомненным чудом. Двадцатая часть его представляла бы собой очень внушительную силу и больше соответствовала бы моим предположениям, но я всего лишь женщина, которая умеет считать только по пальцам.

– Какое внушительное войско, – мрачно заметил один из тех, кто стоял рядом со мной, – хотя, по правде говоря, я не могу отличить реальных воинов от воображаемых.

– Если уж быть откровенным, я не могу отличить их от собственной головной боли, – также честно откликнулся другой. – Это все от солнца.

– Нет, от плохого вина.

– Да, от вина.

– Раймону-Роже придется привести изрядное число каркассонцев.

На расстоянии полета стрелы из большого лука от наших стен авангард войска повернул на юг, разомкнув шеренги, так что сперва мы даже подумали, будто они перестраиваются, готовясь атаковать нас. Доспехи воинов ярко блестели на солнце, светившем им прямо в лицо, и выглядели они весьма устрашающе. Такой же представлялась и основная масса крестоносцев, двигающаяся вслед за авангардом.

Сияющие всадники остановились и в одно мгновение стали похожи на серые тени. Минуту назад они казались ангелами света, а теперь вдруг стали тонкими, как старая паутина. Они добились превращения, резко опустив щиты и сорвав с себя шлемы, а в некоторых случаях – и кольчуги.

– Виконт прав, – произнес чей-то голос. – Они уже умирают от голода или какой-нибудь лихорадки.

– Клянусь Господом и всеми Святыми Мариями, это истинная правда, – ответил другой.

– Дерьмовая шлюха! – согласился третий, обращаясь к своей любимой святой, но он как раз был тем самым, с головной болью, и изрекал все эти пакости на языке северян, а не на нашем.

Хорошо сказано. Без шлемов наши противники казались скелетами и привидениями. Как выяснилось, герцог Бургундский – старый и жеманный Эд III – занял у евреев крупную сумму на то, чтобы одеть своих воинов в каски, и настаивал, чтобы те носили их непрерывно. На нашем июльском солнце их головы в касках похудели до кости, и, возможно, внутри ее. В обычный день это сравнимо с погружением макушки в горшок с похлебкой, сваренной Мари-Биз. Сегодня утром они с тем же успехом могли сунуть головы в стоящий на огне котел для тушения и держать их до того, пока лица не отвалятся от черепов.

– Их не так много, – сказал один из защитников. – Я не могу насчитать больше пятидесяти двух тысяч, а я уже второй раз пересчитываю.

– Действительно, не много, – согласился второй. – То, что не юнцы и не священники, в основном – хоругви, а я не боюсь ни тех, ни других.

– Хоругвей я ни капельки не боюсь, – заявила я, чтобы вступить в разговор и привнести в него что-то свое.

Ничего хуже, чем привлечь к себе внимание, я сделать не могла. Когда крысы дразнят кота, мудрая мышь держится от них на расстоянии.

– Ни капельки, – храбро повторила я, полагая, что в осажденном городе нет места робости.

В Сен-Тибери мне показалось, что всадники везут через мост огромные кресты. Теперь я осознала, что они везли каркасы – жерди с поперечными перекладинами – для хоругвей и знамен, развевающихся на древках. Я терпеть не могу эти трепещущие на ветру полотнища даже в церковных процессиях, а уж тем более когда они плывут над копьями воинов. Даже сама ткань кажется распятой, как будто крестоносцы превратили Божье шествие в парад огородных пугал.

Мне следовало обращать больше внимания на то, что творится вокруг.

– Предатель! – неожиданно заорал кто-то, прервав мои размышления на военные темы. – Гнездо предателей! – добавил он, обслюнявив мне ухо вином. Он обращался не ко мне лично, но имел в виду именно меня – Перроннель де Сен-Тибери. – Сжечь их! А эту белобрысую ведьму – в первую очередь.

Их враждебность поразила меня.

Железноликий, которого поддерживали Горбун и Немой, только что, полязгивая, поднялся наверх, и надо сказать, что мы представляли собой довольно странную четверку в хмельном свете дня: горбатый, безгласный, оловянная голова и я сама, которой, как женщине, находиться здесь вообще не пристало. Причина происходящего была как-то связана с внешним видом Железноликого, но гарнизон не дал мне времени понять, в чем она заключается.

– Сжечь их! Сжечь их всех! – Крик подхватили и другие.

– Сегодня для костра, пожалуй, жарковато. Не тратьте дрова впустую. Лучше посадим-ка их на наши мечи.

Жаль, что этого не произошло. Они пощадили наши жизни на ближайшее будущее, поскольку Ферблан рассказал им занимательную историю. Затем нас потащили к сенешалю, который узнал меня, в результате чего мы получили еще несколько минут, пока он раздумывал, как же с нами разделаться. Его решение оказалось для нас в высшей степени неприятным. Нет, нас не на мечи посадят, а подвесят на веревках, перед тем как вышвырнуть из Безье, в том числе и меня – меня, семья которой владеет этим городом, и которую мать старалась связать с ним нерушимыми узами, и которая, таким образом, могла сама стать его владелицей.

Если бы нам указали на дверь или даже пинками выкинули за ворота, выпихнули через бойницу или заставили выползать по римскому канализационному тоннелю, о котором упоминал Железноликий, то это пощадило бы мою гордость. Нас же, как я уже сообщала, на веревках, жутко раскачивая, стали спускать со стены, как овец, которых таким образом отправляют попастись во время снежных бурь.