Полная версия:
Майкл Болдуин Разорение Лангедока
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Она бормотала без передышки. Один из ее демонов закричал от боли, но она не умирала. Тем временем крестоносцы задыхались в дыму, а их лошади чихали. Вой демонов раздавался уже отовсюду.
– Этот городишко одержим дьяволом, – заявил Симон де Монфор. – Он полон колдунов и чародеев. Сжечь его полностью!
И они сожгли его полностью, точнее, подожгли все, что могли, а Девушка-Рыба по-прежнему чихала и продолжала что-то лопотать.
– Так это же тот самый железный малый! – взревел Мерден, наконец-то взглянувший в нашу сторону. – Я его знаю. Если ты ищешь…
Его собственная лошадь прервала эту речь, выпустив струю ярко-зеленой пены из внутренностей, которые уже явно покинули то место, где им следовало находиться, и я свято уверена, что через пару мгновений несчастная выплюнула бы и их, если б не так отчаянно била себя копытами в зад. Бедняжка проделывала это с неописуемой яростью, и боевое убранство стало сыпаться с нее, теряя заклепки. Я никогда раньше не видела, чтобы лошади впадали в такое неистовство. Она работала ногами гораздо быстрее, чем собака, вычесывающая из уха блоху, – но собака-то чешется одной лапой, а несчастная животина пыталась использовать все четыре одновременно, причем на таких частях тела, дотянуться до которых не позволяла сама природа-мать. Для того чтобы обмахнуть зад, лошади, как известно, снабжены хвостами, но эта коняга либо вертела им с такой скоростью, что он стал неразличим для глаз, либо просто сбросила его в первый же миг своих мучений. В конце концов она зигзагами понеслась в сторону Безье, но Ублюдок проявил завидное благоразумие, спешившись заблаговременно.
– Я ел крабов вчера вечером, а сейчас вижу их повсюду! – злорадствовал Железноликий.
Многие лошади скакали боком или задом наперед; некоторые просто преклонили колени в молитве. Он быстрым маршем повел нас прочь. Мы обходили основную массу всадников, прячась за деревьями, камнями и даже в высохших канавах. Никто не заметил, что мы ушли. Они слушали, как горит ведьма, и смотрели, как горит городок. Возможно, они жарили в углях колбаски, и, быть может, ведьма все еще болтала с ними прямо из их плошек.
А вот с нами она болтала вне всякого сомнения. Ее громкий, но неразборчивый голос слышался из стоячих прудов и из тени виноградников, а тем временем ля Мамлон жирела не по дням, а по часам, и ее маленький ослик спотыкался чаще обычного.
Позаимствованные у меня юбка и накидка так натянулись, что чуть не лопались, и я не в первый раз задумалась, уж не беременна ли она.
– А что это за чудо случилось с их лошадьми? – Я задыхалась, поскольку мы скакали довольно быстро.
– Ты бы тоже живо заплясала, будь у тебя перец в заду. Жаль, времени у нас нет, а не то ты, Перроннель, получила бы такую возможность.
Мамли хихикнула. В животе ее так булькало, словно она проглотила Девушку-Рыбу.
– А вам, женщины, пора спешиться, – сказал Железноликий. – Пришла твоя очередь тащить этого осла для разнообразия.
Кроме себя, я видела лишь одну женщину, и при этом я восседала верхом на Нано, а вовсе не на ослике. Железноликий опять забыл о манерах, и необходимо было указать ему на это.
Ослик Мамли, с высокой холкой и низко свесившимися ушами, мирно пукающий при ходьбе, разрешил конфликт, рухнув под своей поклажей грудой ребер и копыт и, как следствие, обрушив толстопузую Мамли в дорожную пыль. Она выругалась, а ее живот, явно одержимый демоном, закричал на разные голоса.
Одежды ее, в свое время принадлежавшие мне, были сшиты безукоризненно крепко. Я и раньше подчеркивала это. Так вот, из них выпали не только туго забинтованные во избежание подагры собственные ноги Мамли, но и вторая пара ног. Эти оказались аккуратнее, стройнее и абсолютно голые. Мне повезло, что они отличались от первой пары, – это помогло сохранить присутствие духа, в противном случае я могла подумать, что наша маленькая шлюха ни с того ни с сего превратилась в четвероногую, и перенапрягла бы остатки разума, пытаясь осмыслить такое чудо природы.
Вслед за ногами вскоре последовала бледная задница с пупком, посаженным напротив нее, пару грудей и бородавка на лопатке, которые стали судорожно биться в пыли во всей своей наготе, напоминая только что выловленную форель, а затем к ним присоединились и прочие части Девушки-Рыбы, которая вела себя поспокойнее, чем обычно, и почти не чревовещала, поскольку задыхалась от недостатка воздуха.
Уловка Железноликого наконец-то дошла до меня. Пока Немой, выполняя его приказ, шнырял среди крестоносцев, начиняя перцем зады их лошадей, ля Мамлон просто сунула Виолетту ля Вьерж не то под юбку, не то за шиворот, в зависимости от того, что оказалось ей проще. Последующий вклад Ферблана составлял пару врак, касающихся в основном сожжения Девушки-Рыбы, или ведьмы, как упорно называл ее Арнольд Альмарик. Да, врать Железноликий оказался горазд, так слава ему за то, в чем он был искусен.
Тело Виолетты ля Вьерж, Девушки-Рыбы, ведьмы или шлюшки, сбегающей после пары поцелуев, стало танцевать для нас в чистом поле, ибо ничего другого оно не умело. К счастью, моя сумка обладала достаточной вместимостью, и я достала из нее еще одну юбку, дабы прикрыть наготу девушки и не дать Горбуну сойти с ума от желания, – хоть он уже и тащил на себе ослика.
– Прикрой свою бородавку, а затем танцуй отсюда, – велел ей Ферблан, – и впредь будь поосторожнее с этим дьяволовым соском.
Он дал ей пару монет, и она в знак благодарности припала к его жестяным ногам.
– Пляши-ка сама по себе, – настаивал Железноликий, пинком освободившись от привязанности. – Я не могу путешествовать со всеми шлюхами христианского мира – этим я опорочу своего властелина.
Тут она заплакала, закачалась в танце и пропала из вида – на этот раз в одежде. В одежде, но без обуви, и ее стертые подошвы пылали ярче предзакатного солнца, а ее крики, и так-то странные, становились все страннее и все громче.
Я почему-то думала, что это встреча с Виолеттой ля Вьерж – не последняя. Она потанцевала в сторону Безье, а мы направлялись туда же, несмотря на явное нежелание Железноликого.
– Запомни, маленькая Перроннель, я не хочу встречаться с вашими правителями.
– Да вас прекрасно встретят, – поддела его я. – Их собакам вы могли бы подарить к празднику ослиное мясо.
– Ага, – пробормотал он, – я бы предпочел попраздновать с их собаками.
Разговор не клеился. Горбун нес больного ослика, который по-прежнему пускал ураганные ветры, а ля Мамлон ехала на его лошади.
– Мне кажется, – продолжал он, – что завтра, с наступлением праздника Ля-Мадлен, лишь их собакам удастся попировать.
Меня тревожил Железноликий, будь он человеком знатного рода, демоном или просто карликом, спрятавшимся в доспехи. Я не скрывала своих мыслей ни от кого, даже от врагов, и через некоторое время спросила:
– Ферблан, а вы на чьей стороне? За что вы боретесь?
– Я служу истине. Это все, чего требует от меня мой властелин, – ответил железный рыцарь.
– Этот ваш властелин, он – Бог или человек?
– Он гораздо ниже Бога, судя по его собственному признанию, и гораздо выше человека, судя по моему мнению о нем.
Железноликий вцепился в меня рукой в перчатке, – рука его казалась настоящей. Он, собственно, носил кольчужные митенки с отверстиями для пальцев, на пальцах росли ногти, и они были настолько же грязны, насколько день – жарок.
– Мой властелин – мое личное дело, и наоборот. Достаточно того, что у него есть я. Он – мое солнце, а я – его тень. Все остальное – загадка. Отгадай ее, а я все равно не стану ни подтверждать, ни опровергать твою догадку.
Он разжал руку и оттолкнул меня. У него была сильная хватка.
– Ну так в чем же загадка, Ферблан? – настаивала я.
– Мой властелин явился босым, – начал он ровным голосом. – И я шел босым вслед за ним. Когда у меня были ноги… – Голос его на мгновение прервался. – Я был хвостом его коня. – Он подавился смехом. – Вот и вся загадка. Златовласка.
Железноликий и сам представлял собой загадку. Железная, иногда кажущаяся безглазой голова, жестяные ноги, пустые внутри, а в промежутке – некая плоть, из которой мне пока удалось разглядеть только пальцы. Однако еще до конца праздника мне предстояло увидеть не только пальцы мужчин и детей в клювах летящих ворон, но и кое-что пострашнее в зубах у собак и кошек.
– Этот осел сдох! – заявил Железноликий, обращаясь к ля Мамлон после того, как тот ожерельем провисел еще часок-другой на шее Горбуна.
– Чепуха! – запротестовала та. – Я же слышу, что он спит или, по крайней мере, портит воздух.
– Он сдох и начинает смердеть.
От кого-то действительно воняло, но я не говорила об этом, поскольку матушка учила меня не принюхиваться к людям в жаркий день.
Мамли соскользнула с лошади Горбуна и, подойдя с наветренной стороны, подняла ослику веки. Тот пустил слюни, но ничего ей не сказал.
– Его сон очень глубок, – признала ля Мамлон.
Горбун с проклятием швырнул ослика на землю и в сердцах пнул его ногой.
– Точно сдох, – прорычал он. – Жизни в нем не больше, чем в мешке с солью, а пользы – и того меньше. Его хвост весь день трепался у меня между ног, а хреновина тыкалась в ухо, не говоря уже о копытах, что тверже наковальни. Я весь в синяках, и, спрашивается, чего ради?
Ля Мамлон не слушала его. Она делала вид, что находится совсем в другом месте, – это, по ее словам, частенько происходит со шлюхами, – и, видимо, предполагала, что ее ослик делает то же самое.
К тому времени как она вернулась, тот уже лежал в канаве под грудой щебня. От него осталась лишь вонь и вывихнутая передняя нога, торчащая из-под камней. Мамли ухватилась за нее и стала целовать так, как целуют всепрощающую родительскую длань или кольцо на пальце папы Иннокентия, в то время как Ферблан пропел заупокойную молитву из пустот своей головы. Этим он вновь вызвал мои подозрения: ведь если уж ослы и допускаются на небеса, то точно не христианами. Ля Мамлон заплакала.
Я терпеть не могла слез.
– Такое впечатление, что это твой отец, – съязвила я.
– Не «это», а «он», – всхлипнула Мамли! – Ты когда-нибудь видела такую гордую переднюю ногу и такую здоровую хреновину?
– Только у жеребца, – согласилась я, поскольку в отношении передних ног большими познаниями не располагала.
Песнь третья
В которой Деву осаждают священники и маги, затем одна шлюха задирает юбки, чтобы показать ей падающую башню, а после всего этого происходят настолько жуткие события, что их и предвидеть оказалось невозможно
Нам позволили войти в Безье через древние Домициановы ворота, приоткрытые теперь лишь на ширину обычной двери. Вскорости их собирались и вообще запереть покрепче, ибо крестоносцы приближались. Привратник потребовал у нас пароль, и имя моей матушки его вполне удовлетворило.
– Никто не в силах разбить эти ворота, – заметила я, – не говоря уже о стенах. Смотрите, как они высоки.
Замок моего кузена возвышался в вечернем небе по левую сторону от нас, прочие городские укрепления выглядели почти столь же величественно.
– А Симон де Монфор – очень решительный человек, – возразил мне Железноликий, – и, как всем неудачникам, ему нечего терять. Если духовные и светские власти уполномочат его командовать сражением, он быстро найдет способ пробраться внутрь ваших укреплений. Если нет – он подождет, пока другие идиоты не лягут горой трупов перед самой неприступной стеной, и, взобравшись по телам, перешагнет на нее.
– В таком случае он – трус.
– Поверь мне, он очень умен, – сказал Горбун.
Беседуя, мы быстро шли по улице. В те времена девушке позволялось ходить пешком, но только не с распущенными волосами.
– Не лети так, – предостерег меня Железноликий, – а то разорвешь свою невинность.
– Вы думаете, она там что, на живую нитку смётана? – спросила Мамли.
За это Ферблан дал ей пару легких пощечин, сняв кольчужную перчатку. Мне же он сказал:
– Как знаешь, Дева!
Так девственность моя, благодаря Мердену чуть было не утраченная, стала нарицательной. Железноликий пусть в виде прозвища, но вернул ее мне. Я приняла это прозвище с волнением, ибо оно дарует мифический статус, и от него не так-то просто избавиться, судя по опыту нескольких женщин, среди которых – даже бабушки, окруженные дюжиной внуков.
Мы шли по ночному городу, и я видела Безье таким, каков он есть. Сельская девушка, попав в город с родителями, пребывает в шорах. Отсутствие родителей наполняло болью мое сердце, но в то же время предоставило мне возможность поближе взглянуть на правду жизни.
Город ломился от чудес и неожиданностей, а уж другое такое скопище порока во всем графстве Тулузском следовало поискать. Мужчины рядились здесь в женские одежды, женщины – в мужские, а уж полумужчинам с женскими грудями, бородатым девицам и прочим подобным извращенцам я просто потеряла счет. Если все это являлось их физическими недостатками, я сострадала им. Многие из них размалевали лица.
Кругом царила любовь, открыто исповедуемая самыми разными людьми, включая вышеперечисленных. Любовью торговали на улицах, обменивали, ставили на кон, проигрывали в кости. Сгорая от отвращения и любопытства, я видела, как свободно обнимались мужчины, женщины и иные создания, бесстыдно переходя к задиранию юбок и распахиванию мантилий. Даже одетые в рубище и отрепья сладострастно приоткрывали свои лохмотья.
А под отрепьями и лохмотьями жадные руки находили одно и то же – вне зависимости от того, кто был их жертвой – мужчина, девушка или гермафродит, или, вернее, находили одно и то же, насколько я могла углядеть, а я могла углядеть ровно столько, сколько позволял мне Ферблан. Находили они лишь пот и мрак, как это мне, четырнадцатилетней, и разъяснила Констанс де Кулобр после случая, когда, выслушав непристойную песенку трубадура, я по глупости сочла ее забавной. В матушкиной кухне Ублюдок Мерден преподал мне урок на тему похоти, во время которого выяснилось, что похоть не прикрыта и кровава, а эти же казались вещами более высокого порядка – эта любовь, о которой пели мужчины, этот пот и мрак, а стоило мне почувствовать запах пота, я поняла, что все это отнюдь не забавно.
Я обернулась к Мамли за объяснениями, но она уже исчезла в ночи.
– Ей нужно заработать нашу похлебку и наш завтрак, – произнес Ферблан. – Вчера я истратил все свое золото.
– Стыдно предлагать женщине торговать своим телом ради вашего благополучия, пусть даже она шлюха. Вы не можете так поступать.
– Могу и должен, – усмехнулся Железноликий. – Кроме того, ля Мамлон больше не шлюха. Теперь она – содержанка, как всегда и хотела. Святой Мамли придется прокормить четыре рта плюс ее собственный, и она – наверху блаженства.
– Я думала, вы были ей другом, Ферблан.
– Я и сейчас ее друг, Дева. Я также ее содержатель. А ты хоть и чиста, как лепестки цветка, стала ее сводней. Она носит твои нижние юбки, будучи с мужчинами, и руки они запускают под твои складки и оборки. А за это она принесет тебе похлебку. Как ты вспыхнула, Перроннель. Я чувствую твой жар даже в столь жаркую ночь. Дева и сводня – парадокс, такой же приемлемый, как и многое другое в нашей жизни. Пусть он тихонько переваривается в твоей хорошенькой головке, только смотри не прижги его.
В этот момент небо решило излиться дождем, но не таким, чтобы все разбежались. Святая Мария Магдалина – покровительница парфюмеров, перчаточников, дубильщиков и кающихся грешниц – целую минуту плакала над парадоксом Ферблана и моим смущением.
Немногие пережили следующий день и могут припомнить эту минуту. Те, кому это удалось, клянутся, что она пролила кровавые слезы. А пока все эти люди пялились на то же, что и я, за отсутствием любимых, чтобы их отвлечь, и умерших, чтобы их расстроить, и развлекались, осмелюсь сказать, как только могли.
Я видела человека, глотающего огонь, человека, глотающего мечи, и человека, глотающего змей и веревки, и при этом они вряд ли состояли в родстве. Потом ко мне подошел мужчина, весь разрисованный картинками, которые, по его словам, находились у него под кожей. Дождь, наверное, уличил бы его во лжи, поплачь Ля-Мадлен чуть поусердней, но в этом случае человек этот едва ли сумел бы подрисовывать себя каждое утро, и, таким образом, наверняка существовал какой-то хитроумный способ нанесения узора на те части тела, до которых он не мог дотянуться. Горбун предположил, что, вероятно, с этого человека или заживо содрали кожу, или он просто ангел, прошедший сквозь большое окно в соборе. Железноликий ответствовал, что люди, с которых заживо сдирают кожу, умирают довольно быстро, а если бы ангел прошел сквозь стекло, то мы бы услышали об этом, потому что на свете наберется едва ли с десяток стекол, разрисованных подобным образом, и они известны всем и каждому.
Мужчина этот был не одинок. Его сопровождала женщина с цветком на лице. Она утверждала, что все ее тело покрыто цветами, но у Ферблана по-прежнему не было денег, а ля Мамлон (только что вернувшаяся с деловой прогулки, где она трясла юбкой в переулках или лежала под фруктовыми прилавками) заявила, что не собирается тратить кровные деньги на то, чтобы увидеть голую женщину. Она посоветовала нам подождать до завтрашнего вечера, когда праздник закончится и народ начнет оголяться за так, и мы не сможем отличить знатоков от идиотов, за исключением тех, у кого или картинки на заднице, или змеи между ног.
Потом мы видели мужчину, жонглировавшего ножами, за ним – мужчину, который, удерживал у себя на носу три скамеечки для ног, по которым, взбираясь и слезая, сновала наряженная дьяволом собачонка, заснувшая раз на самом верху. Мы также видели мужчину, стоящего на пирамиде из женщин, содомитов или еще каких-то существ, слишком непотребных, чтобы смотреть на них, хотя Немому, похоже, они очень понравились. Еще какая-то женщина крутила в воздухе сальто. Ее одежда не являлась ни женской, ни мужской, но акробаты всегда так одеваются: юбок они не носят, и посему женщины и мужчины выглядят почти одинаково, исключая очевидные различия, о которых узнаешь, рассматривая маленьких детей или живя на ферме.
Жонглеры с музыкальными инструментами приводили Немого в восхищение всем, что делали: биением в барабаны, игрой на дудках или же просто пререканиями. Ферблан заметил, что большинство из них – сатанинское отродье, но потом поправился, припомнив, что такие высказывания – еретичны и говорить подобные вещи можно разве что в Безье, где и без того полным-полно еретиков. А потом, кем, собственно, был сам старина Железноликий, чтобы рассуждать о дьявольщине?
В основном я слушала шарлатанов – лекарей и тех, кто продавал средства, помогающие, по их словам, от всех болезней. Продолжая хихикать от горя, я говорила, что хочу купить лекарство, которое излечило бы меня от ощущения мужских рук под своей юбкой. Железноликий резко ответил, что лишь время может избавить от этого.
Горбуна мое хихиканье безумно раздражало, но он показал, где продаются снадобья, будь то порошки, молитвы или филактеры (что-то вроде заклятия замедленного действия). Я видела, как бородавку на вымени коровы прижигают тлеющей палочкой; видела я и лошадь, пользуемую от геморроя какой-то студенистой массой, которая рекомендовалась также как отличное средство для женщин после родов и изысканного вкуса приправа к поджаренным хлебцам.
Здесь выставлялись напоказ всевозможные увечья, что характерно для всякой ярмарки, а уж тем более – в день рождения святой. Я видела скрюченных параличом, инвалидов с культями, злобных горбунов: золотушных, гниющих заживо, расцвеченных сыпью и чесоточных всех степеней и видов, в том числе заразных и тех, кто подхватил чесотку по глупости, разоблачаясь где ни попадя.
Одна монахиня проглотила снадобье и выплюнула глисту длиной с ходулину, но к тому времени, как мы подошли, от глисты осталась лишь голова, ибо духовник женщины, явившийся до нас, унес остальное в котле со святой водой, заявив, что это принадлежит Господу или же сотворено им. Раз уж мы впали в ересь, то считали все Божьим промыслом. Для священника это, конечно, являлось вызовом.
Да что уж там глиста, когда нам показывали змей и змее-рыб в глиняных горшочках, и нерожденных младенцев в железном котле, и морскую деву с рыбьей головой и телом женщины, которую владелец называл идеальной, потому что выпивать и совокупляться она могла, а говорить – нет.
Мы видели и мужчин с узорами, наколотыми на коже, и женщин, которым дозволялось крутить сальто и делать колесо на улицах, не прикрыв свои ноги ничем, кроме туго натянутой ткани и похотливых взглядов зрителей. Одна разрисовала глазами все ноги и расшила их зеркальными пуговицами, но даже встречаясь взглядом с самим собой, никто глаз не мог отвести от ее мелькающих конечностей.
Благодаря высоким домам и узким улочкам кое-где держалась такая тень и прохлада, что плевки не высыхали и не стекали, а прилипали к камням, как слизь улитки. Римляне, слава Богу, соорудили здесь систему канализации, и по всем улицам тянулись пересекающиеся дренажные канавы, по которым стоки сбрасывались в реку Орб, а не то ярмарка утонула бы в лошадиной моче и человеческих нечистотах еще до того, как святая прольет хоть одну слезинку или примет первую чарочку. Самый весомый аргумент против жизни в городе, думаю, состоит в том, что горожане используют оживленные улицы для дел, которые деревенские жители совершают за кустиком или в ямке, свежуя при этом кроликов или обрезая сыр.
– А ты знаешь, что под городом проходит тоннель для слива нечистот? – неожиданно спросил Горбун. – Чародеи минувших веков сложили кирпичную трубу, по которой, как говорят, можно проехать верхом на лошади. Ты слыхала об этом, Перроннель?
Матушка сроду не рассказала бы мне ничего подобного во время наших поездок в город. Она, как и ангелы, не признавала за собой никаких телесных функций за исключением того, что произвела на свет меня, хотя, иногда одиноко, взгромождалась на ящик, заглядывать в который никому не разрешалось, поскольку, по ее словам, в нем находились слепящие небесные каменья. Констанс де Кулобр обычно толкала за ней этот ящик по всей мельнице.
– Проходит подземный тоннель? Это правда, Ферблан?
– Да, проходит и уносит нечистоты. Мне знакома такая система. Городу, в особенности при осаде, она ничего хорошего не сулит.
Это обстоятельство имело огромное стратегическое значение, но меня затошнило при одной мысли о подобном, тем более что старина Железноликий хмыкнул и добавил:
– Где проплывает городское дерьмо, кинжалы врагов проползут без труда.
Мне не хочется разъяснять, но на своем странном наречии он назвал дерьмо «серьмом», а вместо «кинжалов» употребил совершенно непроизносимое слово, поскольку мы раньше никогда не говорили о них.
Что я могла о нем думать? Вот он передо мной – оловянный рыцарь в доспехах, тусклых, как пересохший ручей, не дающих отблесков даже в свете факелов, вновь ведущий разговор о том, что находится под землей. У него мозги дворянина и изворотливость придворного, и вместе с тем он лжив и непристоен, и если это описание относится не к дьяволу, то я не знаю, кто он такой.
Вы можете удивиться, как это наша компания, состоящая, помимо меня, из горбуна, шлюхи и мужчины с железным котлом вместо головы и какими-то трубами вместо ног – ни дать ни взять паук, – не обратила на себя внимания. На самом деле нас замечали, принимая за таких же шарлатанов и уродцев, какие кишмя кишели вокруг. Горожане иногда поглядывали в нашу сторону в ожидании того, что мы начнем показывать фокусы или глотать иголки, но им всегда было на что отвлечься, а уж Мамли нафокусничалась за нас всех.
Человека, не привыкшего к диковинкам, больше всего в Безье восхищали животные. Здесь показывали лошадей с холмами на спинах, называемых верблюдами или дромадерами, в зависимости от того, сколько холмов они несут. Верблюды казались не менее унылыми, чем те, другие, и причина, видимо, заключалась в цвете их шкуры. Видели мы и другого зверя – серого, огромного, как дом, с ушами размером с оконные ставни и пятой ногой, свешивающейся с середины морды. Собравшиеся вокруг него спорили о том, что это за зверь, и среди них – Ферблан (который заявил, что это слон), священники и другие знатоки. На спине у зверя холмы отсутствовали, а вот его помет очень напоминал небольшие холмики и грозил со временем завалить Безье горами дерьма, что, собственно, и случилось, когда животное застряло между двумя домами и не могло сдвинуться с места.
Кроме того, я увидела то, что и раньше видела в Безье, но предпочитала не вспоминать. Они держали там кучу разных маленьких волосатых детишек, – я насчитала, по крайней мере, десяток этих существ, которых вели на цепочках или кожаных поводках. Сперва их зовут мартышками, а потом, когда те подрастут, их сажают в клетку и называют обезьянами. Говорят, будто это – дети мавров или черных мавров, но я видела отпрысков тех и других и знаю, что они очень похожи на нас. Детьми цыган их тоже не назовешь. Более убедительной кажется теория о том, что они – потомство гермафродитов или содомитов, и надо сказать, Немой смотрел на них с любовью, но Ферблан объяснил, что они – наказание Божье мужчинам, которые совокупляются с себе подобными, и я думаю, что это – наиболее удачное объяснение из всех, ибо отсутствие женского, смягчающего начала приводит к тому, что эти существа сплошь покрыты волосами, не исключая рук и ушей. Правда, я ни разу не лицезрела беременного мужчину, но разве за такую короткую жизнь, как моя, увидишь все чудеса, существующие в мире, и к тому же все знают, что по воскресеньям в церкви можно встретить тех, кого сроду не встретишь в будни, а дни святых ничем не хуже воскресений.