Мария Эмви Рейвенкрофт. Тайна вороньего поместья

— То есть я должен сидеть здесь и ждать, пока она одна пойдет к моему заводу?

— Ну, можете смотреть ей вслед, — зубоскалясь, любезно предложил Мортье. — Или дожидаться у ворот, как сторожевая собачка. Тоже форма участия.

Я сжал кулаки, напряжение внутри росло. Не физическое, но что-то вроде пружины, которую закручивают, не давая провернуться. Фигура Сангрии стремительно уменьшалась на горизонте, медальон на ее шее мелькал в утреннем свете. «R», шестеренка. Знак моего завода, мой знак… Внезапно та самая пружина внутри меня дернулась. Поместье и частично окрестности, вспомнил я слова Мортье. Но что, если…

— Скажите, — тихо обратился я к Жнецу, — когда вы говорили «поместье», вы имели в виду стены? Землю? Или… то, что носит это имя?

Он чуть приподнял бровь.

— Осторожно, Колдри, — настороженно заметил Мортье.

— Что не так?

— Сейчас вы… думаете.

— Ох, ну надо же, такое случается и с мертвыми, — огрызнулся я. Но, похоже, это было бинго. Можно было хотя бы попробовать реализовать мой спонтанно возникший замысел. Я сосредоточился на медальоне на шее Сангрии, на знакомых насечках, крошечных зазубринах, которые помнил пальцами еще при жизни. На том, что в этом куске металла — мое имя и мой труд. Часть своей души я уже давно впаял именно туда, в шестеренки, винты и логотипы. На миг, короткий, как вспышка, мир вокруг ворот померк. Перед глазами осталось только одно: маленький круглый диск на груди Сангрии, качающийся в такт ее размеренным шагам. Я шел за ним, даже нет, скорее, тянулся. Ощущения были новые, меня больше не держала земля, я не чувствовал собственного «тела» вообще. Была только точка и пространство вокруг нее, смазанное, как картинка в старом и пыльном калейдоскопе.

— Нет, я не шучу, будьте осторожнее, — донесся откуда-то издалека голос Мортье, будто через стену. — Не порвите себе… идентичность.

— Заткнитесь, — бросил я. По-моему, мысленно, хотя я уже давно перестал замечать, где конец формы, а где начало мысли. Я снова вцепился сознанием в медальон и окончательно провалился. Город ударил в меня шумом, запахами и светом. Я слышал крики торговцев, скрип телег, лай собак, звон колоколов. После трех дней в полумертвом поместье это было как выстрел из пушки в закрытой комнате. Я чуть не вылетел обратно к воротам.

— Спокойно, — приказал я себе. — Дыши.

Ах да, я ведь не дышу. Ну, постараюсь хотя бы имитировать дыхание, чтобы совсем не потерять себя в этих ощущениях. Я попробовал «раскрыть» восприятие не слишком широко. Вместо того чтобы хватать все и сразу, сосредоточился на малом радиусе, а если еще точнее, на Сангрии. Меня встретил целый набор ощущений: тепло тела рядом с холодом металла, ритм шагов, дуновения воздуха. А потом появились и картинки. Каменные дома, нависающие над узкой улицей. Фасады с облупившимися ставнями. Вывески — сапожник, булочник, портной. Лужи на мостовой, низкое серое небо. Вот он, Лион, каким я его всегда знал.

Отчетливее стал слышен голос.

— …сегодня хлеб подорожал, мадам Жюстин, — обсуждала Сангрия с пожилой торговкой, пробегая взглядом по товару. — Но качество, как я вижу, не улучшилось.

— Так зерно же, милая, — вздохнула та. — Все дорожает. Заводы вон чудесные понастроили, а бедному человеку все одно.

— Ну какая ирония судьбы, — фыркнул я. — Мои заводы виноваты в ее дорогом хлебе!

Чем ближе к реке, тем больше Лион становился похож на разбуженный механизм. Дома теснились, словно шестерни единого механизма, переулки переплетались. Люди двигались потоками туда-сюда, к рынку, к докам, к мастерским. Завод Рейвенкрофт был виден издалека. Не из-за высоты, в городе хватало зданий и повыше, а из-за своей неуместности. Над старым кварталом, где все было коричневым, серым и черным, поднималось нечто стеклянно-железное, с широкими окнами, пологой крышей из прозрачных секций, с рядами труб. Даже в нынешнем полумертвом состоянии он выглядел, как кусок будущего, случайно врезанный в позавчерашний день.

— Дом, милый дом, — пробормотал я. — Только не мой уже. Но это пока.

Сангрия остановилась на перекрестке. Перевела дух, поправила шаль на плечах и медальон, а затем направилась к заводу.

— Нервничает, — отметил я, словно мне отчасти передалось состояние девушки.

— Конечно, она ведь живой человек, — парировал откуда-то леденящий, но спокойный голос. — В отличие от вас.

Я едва не вылетел из медальона от неожиданности.

— Вы тоже здесь?!

— Не переживайте, я не покидал поместья. Вы мой, скажем так, удаленный клиент. Я могу, при желании, подслушивать, куда вы суете свой нос. Но только как сторонний наблюдатель.

— Прекрасно, — простонал я. — У меня нет ни минуты приватности.

— У вас есть вечность приватного небытия в перспективе, — напомнил Жнец. — Так что наслаждайтесь текущими опциями, пока есть возможность.

У ворот завода было людно. Рабочие входили и выходили небольшими группами, кто-то стоял, курил, кто-то ругался. Надо всем этим высился каменный портал с тем же знаком, что болтался на шее у Сангрии. Только здесь он выглядел грубо вписанным. Кто-то уже пытался приладить над ним другую букву, другой герб. Но металл сопротивлялся, ни одна новая эмблема пока не удержалась.

— Упрямый, — с удовлетворением заметил я. — Весь в папку.

У входа стояли привратник завода (я его помнил, морда кирпичом, но человек был честный) и новый надсмотрщик, в аккуратном жилете и с видом человека, который знает, сколько кто должен и кому.

— Нанимают? — спросил кто-то из очереди.

— Мужиков, — отозвался надсмотрщик. — Руки нужны, головы уж потом. Женщин берут только на легкие работы, но если есть рекомендации.

Сангрия подтянула шаль и вышла вперед.

— Простите, мсье, — вежливо сказала она. — Мне нужна работа. Я умею считать, вести книги и присматривать за порядком.

Надсмотрщик оглядел ее так, словно оценивал товар на рынке.

— Ведением дел у нас занимается господин Делорм, — ровно ответил он. — Порядок у нас свой. Что вы умеете еще?

— Быстро учиться. И держать язык за зубами, если это необходимо.

— В какую часть завода хотели бы? — спросил привратник завода, смягчив голос. — В швейный цех? В сборочный? В столовую при мастерской?

— Туда, где работал мой брат, — прямо сказала Сангрия. — Теодор Лоран.

Девушка чуть приподняла медальон.

— Он получил это здесь.

Воздух вокруг портала на секунду стал плотнее. Привратник моргнул.

— Лоран… Высокий такой, черные волосы, шрам над бровью?

— Да, — жадно выдохнула Сангрия.

— Работал в экспериментальном отделе, — вставил надсмотрщик сухо. В его голосе прозвучала раздраженная нота: не любил он, когда разговор уходит из-под контроля. — Но отдел закрыт.

— Но как? — не отставала девушка. — Совсем? Там больше никто не работает?

Надсмотрщик криво усмехнулся.

— Это уже не ваше дело, мадемуазель. Эксперименты закончились. Вместе с шефами.

Он кивнул куда-то в сторону административного корпуса.

— Если ищете брата, обратитесь в мэрию. Хотя, скорее всего, вам дорога на кладбище. Завод никому ничем не обязан.

У меня внутри что-то надломлено хрустнуло.

— Я запомню твое лицо, мерзавец, — подумал я. — Когда-нибудь ты ляпнешь лишнее при неправильном человеке.

— Простите, мсье, — голос Сангрии остался вежливым, но стал жестче. — Но мой брат писал, что его начальство, люди честные. Что здесь дорожат рабочими, и что здесь…

— Начальство сменилось, мэм, — оборвал ее надсмотрщик. — Времена меняются. Если хотите работать, идите в прачечную. И не суйте нос туда, куда не просят.

Он уже собирался отвернуться, как вдруг из-за его плеча выглянул кто-то еще.

— Мсье Баптист, — окликнул кто-то из рабочих, — вам к почтовому ящику записка!

Старик, выходящий из ворот, остановился. Я узнал его, и у меня внутри все на секунду оборвалось. Мастер Баптист Ардуан, мой старший механик. Седые волосы, собранные в хвост, упрямые брови, руки в масле, взгляд как у того самого старого пса, который помнит, как выглядел дом до пожара. Он повернулся, собираясь что-то ответить, и увидел Сангрию. А точнее, медальон на ее груди. Его лицо изменилось, совсем чуть-чуть, но я увидел это напряжение в челюсти и вспышку в глазах.

— Где вы это взяли, мадемуазель? — хрипло спросил он, делая шаг вперед.

Надсмотрщик поморщился.

— Мастер Баптист, нам не до…

— А я и не к вам обращаюсь, — неожиданно грубо отрезал старик.

Сангрия почти инстинктивно прижала медальон рукой.

— Это было у моего брата, мсье, — ответила девушка. — Теодора Лорана. Он работал здесь… и погиб по дороге домой.

Несколько рабочих рядом перестали перешептываться и уставились на них. Баптист смачно выругался себе под нос: так, что даже я, проживший среди механиков, искренне оценил новизну выражений.

— Лоран… — повторил он. — Черт бы побрал…

Он резко обернулся к надсмотрщику.

— Мсье Реми, я на обеде, — и, не дожидаясь ответа, подошел к Сангрии. — Пойдемте, мадемуазель. Здесь разговаривать не будем.

— Мастер Баптист… — скептически сводя брови к переносице, начал надсмотрщик.

— Мне платят за механизмы, а не за молчание, — рявкнул старик. — За молчание вам платят другие.

Я бы зааплодировал, если бы у меня были ладони. Сангрия на секунду растерялась, но быстро взяла себя в руки. Кивнув, девушка пошла за ним, вдоль стены, в сторону боковой калитки. Я скользнул следом, вцепившись в медальон еще крепче. На миг мир вокруг смазался, но все же удержался. Баптист и Сангрия вышли в узкий переулок за заводом. Вдалеке был слышен глухой шум цехов, но сами цеха отсюда не видны. Баптист обернулся, убедился, что их никто не преследует, и только тогда выдохнул.

— Дурак, — сказал он не то себе, не то миру. — Старый, слепой дурак.

— Простите? — Сангрия остановилась в двух шагах.

Старик посмотрел на нее тяжелым взглядом.

— Да я про себя, мадемуазель, — хрипло сказал он, после чего наклонился ближе. — Теодор… был хорошим парнем.

Девушка судорожно вдохнула.

— Вы знали его?

— Я сам подал прошение выдать ему этот медальон, — мрачно ответил Баптист. — За одну идею. За слишком хорошую идею. Если бы я тогда не вдохновил его… кто знает, быть может, мальчик был бы сейчас жив.

— Что за идея? — беззастенчиво спросила Сангрия. Мастер замолчал на несколько секунд, я видел, как в нем борются лояльность, страх и вина.

— Не здесь, — все-таки выдавил он. — Стены все слышат. И не все стены — кирпичные.

Баптист покосился в сторону административного корпуса, после чего снова перевел взгляд на девушку.

— Вы далеко живете отсюда, мадемуазель?

— В поместье Рейвенкрофтов. Работаю там экономкой, — быстро ответила Сангрия, отчего техник, как мне показалось, побледнел.

— Мсье Колдри… ох. Я не смог прийти на похороны. Это было слишком… — несколько мгновений Баптист словно подбирал нужные слова, после чего махнул рукой. — Ладно, сейчас это не так важно. Вечером, когда стемнеет, я подойду к задней калитке поместья. Если вы хотите узнать про вашего брата, приходите. Но будьте готовы к тому, что правда хуже тех сказок, что вы могли слышать ранее.

Девушка вскинула подбородок.

— Хуже, чем «разбойники на дороге» и «несчастный случай в цеху»? Я готова.

— Никто не готов, — мрачно произнес Баптист. — Но некоторым все равно приходится нести эту ношу знаний…

Он повернулся, собираясь уходить, но задержался, снова взглянув на медальон.

— И да, мадемуазель, — добавил он уже почти шепотом. — Берегите свое сокровище. Сейчас за этим знаком идут те, кому не стоило бы знать даже, как он выглядит.

И старик ушел, не оглянувшись. Я остался висеть, внутренне разрываясь между тем, чтобы сорваться и броситься за ним следом, и тем, чтобы остаться рядом с Сангрией. Второе победило: к тому же, отдалиться от медальона я никак не мог. На лице девушки в этот момент боролись тысяча эмоций, и я до конца не мог понять, какая из них превалирует. Сангрия быстро вытерла глаза тыльной стороной ладони, выпрямилась и потянулась во внутренний карман платья. Я насторожился. Девушка вынула оттуда сложенный клочок бумаги! Стало ясно: кто-то успел подсунуть ей записку, но кто и когда? Я ведь так тщательно следил за всем происходящим… быть может в тот момент, когда Сангрия протискивалась через толпу к воротам завода?

Девушка развернула записку.

«Если хотите знать правду о взрыве, держитесь подальше от мсье Делорма.

Иначе вы разделите судьбу своего брата.

Доброжелатель».

Сангрия перечитала дважды, ее губы сжались в одну плотную линию.

— Слишком поздно, — тихо сказала она. — Я уже на пути к тому, чтобы подойти ближе. И останавливаться не собираюсь.

Обратная дорога до поместья показалась мне короче. Возможно, потому что мысли мчались быстрее шагов. Баптист жив и он явно что-то знает. Вечером он придет к моему дому обсуждать что-то с Сангрией. А я все еще демон в процессе оформления, сквозняк при собственном портрете.

— Вам нужно определиться, — внезапно отчетливо произнес Мортье. — Продолжать играть в честного призрака или переходить к следующей стадии.

— Вы про контракт, — буркнул я. Как же вся эта официозность меня бесила при жизни. Вот и сейчас одна мысль про то, что я обязан подписывать какие-то договора, внушала ужас. А с учетом «особых» условий, и подавно.

— Про то, насколько далеко вы готовы зайти ради ответов на свои вопросы, — спокойно ответил Жнец. Я посмотрел вниз, на медальон, на шестеренку, в которую сейчас был буквально впаян. На Сангрию, идущую по знакомой дороге к поместью. Город медленно оставался позади.

— Я не хочу подписывать с ней классический дьявольский договор. Не приду ночью, не предложу «душу за исполнение трех желаний».

— Конечно, это и не в вашей компетенции, Колдри.

— Я хочу, чтобы Сангрия понимала, на что идет, — продолжил я. — Чтобы знала, кто я, чем рискует, и могла отказаться.

— Желаете честной сделки? — подвел итог Жнец. — Это, как минимум, любопытно. И сложно.

— А я всю жизнь делал сложные вещи. Привык.

Впереди выросли ворота поместья. Я почувствовал тот самый невидимый барьер, который утром не пустил меня за них изнутри. Интересно, что будет сейчас, когда я, по идее, «снаружи», но зацеплен внутри за медальон. Ответ оказался простым: меня протянуло сквозь барьер, как нитку сквозь игольное ушко. Мир дернулся и снова выровнялся, я оказался на аллее, ведущей к дому. Сангрия шагала по гравию, Мортье, облокотившись на столб ворот, медленно захлопывал створку. Его взгляд скользнул по медальону, и на лице мелькнула тонкая, почти незаметная улыбка.

— Поздравляю, Колдри, — тихо произнес Жнец, когда Сангрия прошла мимо, даже не обратив на него внимание. — Вы обнаружили первую лазейку в своем положении.

Я покосился на него.

— Это законно?

— С точки зрения чьего закона? — приподнял бровь привратник. — Мира мертвых? Мира живых? Пока вы не вмешиваетесь ни в один из них слишком грубо, никто против не будет.

Сангрия уже поднималась по ступеням поместья. Вечер пока был далеко, до визита Баптиста еще несколько часов. До собрания кредиторов шесть дней. До того момента, когда я, возможно, поставлю свою подпись под самым странным контрактом в моей посмертной карьере, еще не ясно сколько, но явно меньше, чем вечность.

— У меня мало времени, — сказал я сам себе, но Мортье не упустил возможность на это ответить.

— Верно. Но именно это делает ваши решения такими особенными.

Я посмотрел на удаляющуюся фигуру Сангрии, на дорогу к заводу, которую она только что прошла, и вдруг очень отчетливо понял. Я уже сделал первый шаг к тому, чтобы стать демоном. Не выстрелом в висок, и даже не сделкой со Жнецом, а решением вмешиваться в жизнь обычной живой девушки. Теперь оставалось лишь не превратить ее в сопутствующий ущерб.

До сумерек дом мучил Сангрию мелочами. Она пыталась работать, правда пыталась. Проверяла скатерти, делила белье на стопки, ругалась с Пьером за съеденный пирог (а я бы уже огрел его той кастрюлей, что во время спора стояла буквально у нее под рукой), но все время косилась на окно. На тот дальний угол в саду, где за изгородью пряталась задняя калитка. Каждый раз, когда стрелки старого часового механизма на лестнице щелкали, ее пальцы едва вздрагивали. Я видел, как мысли Сангрии утекают из списка полотенец к одному единственному имени в сложенном листе под подкладкой платья.

— Ты не умеешь ждать, девочка, — пробормотал я, усевшись на перила. — Еще одна монета в копилку наших общих черт.

Ближе к вечеру Сангрия сама спустилась на кухню. Огюст с блокнотом проверял, кому чего выдать, все слуги шумно суетились.

— Мсье Огюст, — начала она осторожно. — Я выйду ненадолго в сад, хочу подышать воздухом. Буду к ужину.

Дворецкий поднял на нее уставший, но цепкий взгляд.

— Мадемуазель, вы сегодня смогли попасть на завод? — это был вопрос, но прозвучал он, скорее, как констатация факта.

— Да, мсье, — честно сказала Сангрия. — Мой брат когда-то работал на заводе. Я хотела узнать больше о… его работе.

В уголках рта Огюста дрогнула морщинка.

— И что вы узнали? — голос был сух, но не равнодушен.

Экономка на мгновение замолчала. Похоже, размышляла, стоит ли и дальше строить из себя таинственность и загадочность перед людьми, которые уж точно ей не враги? Которые могут способствовать поиску ответов на вопросы? Или было слишком эгоистично втягивать их в дело, которое, как было обозначено в записке, может лишь подтолкнуть «разделить судьбу ее брата»?

— Что сейчас на заводе работает много людей, которые делают вид, что ничего не помнят, — решив что-то для себя, ответила Сангрия. — И один человек, который помнит слишком много. Он придет сюда вечером.

В кухне стало на секунду тише, даже повар перестал греметь крышками, разве что, уронил одну из них с чугунным грохотом.

— Куда? И кто? — уточнил Огюст, сводя брови к переносице.

— В сад поместья. Мастер Баптист, механик завода. Он работал с мсье Рейвенкрофтом. И с моим братом.

Огюст медленно выдохнул, рука с карандашом чуть дрогнула.

— Вы знаете, что делаете, мадемуазель? — спросил он негромко. В этом «знаете» звучало слишком много других невысказанных фраз: «понимаете, во что лезете?», «готовы ли?», «не слишком ли молоды для этого?».

— Нет, — честно ответила Сангрия. — Но хуже моего бездействия в прошлом уже ничего не будет.

Дворецкий долго смотрел на нее, после чего тяжело кивнул.

— Сад относится к территории дома, — произнес он так, будто наизусть озвучивал какое-то правило. — А дом все еще принадлежит мсье Рейвенкрофту. Если уж вы решили ворошить прошлое, мадемуазель Лоран, делайте это здесь, нет нужды прятаться за деревьями.

— Я… — Сангрия замялась. Похоже, дворецкий практически давал добро на любые расследования, при этом разрешал проводить их в таком сокровенном месте, как стены этого дома. Что, впрочем, было безопаснее спонтанных встреч в саду, ведь любопытные глаза и уши могли быть везде. — Думаю, сад выбран мсье Баптистом не просто так. Как мне показалось, ему тяжело посещать непосредственно само поместье.

— Немудрено. Этот старый механик очень любил мсье Колдри и заботился о нем, как о собственном сыне. Такая потеря стала для мсье Баптиста… тяжелым ударом.

— Скажите, мсье Огюст, а вы любили мсье Рейвенкрофта?

Сангрия будто сама удивилась, что спросила это вслух. Уголки губ дворецкого чуть дрогнули.

— Я служил его отцу, — сухо начал он. — И его деду. Видел, как мсье Колдри рос, как впервые сам заперся в кабинете, чтобы ему не мешали работать, как послал к черту мсье Делорма, как спьяну поцеловал знатную даму на званом ужине, и как рыдал над остановившимся сердцем одного из автоматонов, не подлежащему ремонту. Любовь ли это, не знаю. Но для меня он всегда был частью этого дома, мадемуазель. Как эти стены, как эти часы.

Огюст опустил глаза, на некоторое время замолчав.

— Я плохо справился. Должен был быть рядом, а не перепроверять список дел прислуги, когда…

Дворецкий осекся.

— Когда он выстрелил, — тихо закончила за него Сангрия. Я почувствовал, как у меня внутри что-то сжалось. Я стрелял один, не надо причислять себя в свидетели моей глупости, Огюст. — А если бы… вы могли спросить его о чем-то сейчас, о чем бы спросили?

Вопрос Сангрии был, мягко скажем, внезапный. Даже Огюст на миг замер, взгляд его потяжелел, а я заинтересовано затаил отсутствующее дыхание.

— О том, стоило ли оставлять нас с этим домом, с его долгами и с его врагами наедине, — дворецкий отвернулся, делая вид, что снова погружается в списки. — Но ответа я все равно не услышу. Так что, работайте, мадемуазель. Это единственное, что здесь еще имеет какой-то смысл.

Немного поразмыслив, экономка вежливо кивнула Огюсту и направилась к дверям, ведущим в сад. Я еще некоторое время смотрел в затылок своему дворецкому. Своим глупым поступком я вовсе не хотел никому подкладывать свинью, это всего лишь результат моей слабости. Не переживайте, мсье Огюст, скоро я избавлю вас всех от этого груза ответственности. Надеюсь, что скоро…

Сумерки в саду казались нарочито театральными. Небо посинело, деревья превратились в черные силуэты, где-то на ветках каркали вороны, неофициальный герб моего поместья. Гравийная дорожка к задней калитке была едва видна. Сангрия пришла раньше условленного времени и теперь ходила туда-сюда, как маятник.

— Может, он не придет, — тихо бормотала девушка себе под нос. — Может, передумал… или его кто-то остановил.

— Если его кто и остановит, то только собственная совесть, — заметил я. — Мсье Баптист, если что-то надумал, то прет к своей цели, как танк.

Девушка остановилась, обняла себя за плечи и втянула голову в шаль. Было прохладно, хотя я этого особо не ощущал, но мог судить по поднявшемуся ветру.

— Тео, — прошептала Сангрия, глядя в темноту, — если я все делаю правильно… дай мне знак.

Я фыркнул. Это что, мне теперь и за покойного брата ее отвечать? В этот момент в ветвях рядом что-то громко хлопнуло крыльями, и с ворчливым карканьем с ветки сорвался ворон, пролетел прямо над головой Сангрии и сел на столбик калитки. Девушка проследила за ним взглядом, после чего хмыкнула.

— Что ж, спасибо. Сочту это за согласие.

— Если что, я тут не при чем, — невинно произнес я.

— Неужели? — беззлобно отозвался из темноты голос Жнеца, а я чуть на месте не подпрыгнул.

— Мсье Мортье! Вы следите за каждым моим шагом?

— Я слежу за балансом, — ответил он. Теперь Мортье стоял в тени дерева, практически сливаясь с ней. — Вы хотели подать знак от мертвого. А мертвые иногда пользуются услугами… скажем так, своих коллег по цеху.

Я хотел что-то ответить на это, но послышался тихий скрип створки. Задняя калитка приоткрылась, и вошел Баптист Ардуан собственной персоной. Днем он казался просто упрямым и острым на язык механиком, в сумерках же, в полутени сада, он выглядел измученным жизнью стариком.

— Вы пришли, — облегченно выдохнула Сангрия.

— Если уж я во все это влез, пусть хоть раз сделаю что-то правильно, — отрывисто ответил он, захлопывая калитку и оглядываясь. Взгляд старика скользнул по кустам, по аллее, по поместью.

— Удивительно, что этот зверь все еще стоит. Я думал, Делорм уже пустил его по кирпичам.

— Зверь? — непонимающе переспросила экономка.

— Я про дом. Знаете, в народе его все называют «вороньим поместьем», да и не с проста. Здесь дышит не только ветер в кронах деревьев.

Я криво ухмыльнулся. Старина Баптист сейчас был прав в большей степени, чем представлял.

— Пойдемте, — механик кивнул в сторону скамьи у живой изгороди. — Тут ветрено, простынем.

Сангрия слабо улыбнулась и вслед за Баптистом направилась к скамье. Старые доски тихо заскрипели под его весом. Экономка села чуть поодаль, положив руки на колени, медальон ее блестел под тенью взошедшей луны.