Мария Эмви Рейвенкрофт. Тайна вороньего поместья

— Итак, — произнес Баптист, глядя куда-то мимо нее. — Мадемуазель Лоран. Насколько глубоко в кроличью яму вы хотите опуститься и что именно желаете узнать?

Сангрия сжала ладони в кулаки, сминая пальцами ткань на юбке.

— Все, — тихо ответила она. — Все, что вы знаете и можете сказать. Про моего брата, про завод Рейвенкрофт, про… взрыв в экспериментальном цеху.

Баптист медленно кивнул, после чего потер ладони и подул на них, будто согреваясь.

— Ваш брат появился у нас два года назад, — начал механик. — Как сейчас помню, пришел в зал для рабочих с глазами, как у мальчишки, которого впустили в пиратскую сокровищницу. Смотрел на шестеренки будущих автоматонов, как на чудо. Вечно все трогал, влезал, куда не просят. Я тогда так ругался! Гнал его от станков, а Теодор все равно возвращался. Ну и в какой-то момент я сдался. Ведь знаете, есть такие люди. Легче дать им инструмент, чем бесконечно гнать прочь.

— Он любил свое дело, — прошептала Сангрия. — Писал мне письма, что наконец чувствует себя на своем месте.

— И в это сложно было бы не поверить, — уверенно кивнул Баптист. — Руки у мальца были из правильного материала. Не из золота, как любят говорить, а из стали, гибкой и крепкой. Через месяц работы я попросил мсье Рейвенкрофта-старшего дать ему допуск в экспериментальный цех.

Я невольно дернулся.

— Так это изначально была твоя просьба? Вот как…

— Он долго ворчал, — усмехнулся старик с ностальгической теплотой в голосе. — Говорил, «мне хватит одной головной боли в виде тебя, Баптист, не хватало еще твоего не в меру активного протеже в лабораторию». Но в итоге согласился. Потому что видел: мальчишка не просто крутит гайки, он видит суть.

Сангрия слушала старого механика, едва дыша.

— Что же в итоге это была за идея? — нетерпеливо спросила девушка. — Та, за которую вы просили выдать ему медальон?

Баптист опустил глаза и ненадолго замолчал, разглядывая наручные часы на своей руке.

— Вот вы, мадемуазель, когда смотрите на часы, что видите? — внезапно спросил он.

Сангрия несколько раз моргнула.

— Циферблат. Стрелки, — нерешительно ответила она. — Ну и… корпус?

— А внутри?

— Шестеренки… пружины… — продолжила она, внимательно глядя в глаза собеседнику, словно ожидала, что на правильном слове его взгляд изменится.

— А как они останавливаются? — перебил девушку Баптист. — Что происходит, когда часы ломаются? Что удерживает весь этот механизм и заставляет его стабильно работать день ото дня, не отходя от заданного сценария?

Сангрия замолчала.

— Большинство людей даже не задает такие вопросы, — виновато вставил я. — Когда-то и меня он не волновал.

— Эти вопросы задал ваш покойный брат, — тихо произнес Баптист. — Он посмотрел на наш новый прототип автоматона и сказал: «Мсье Ардуан, а что, если он сойдет с ума? Что будет, если он сломается?» Красиво сказал, да? Сойдет с ума… про железо.

— И что вы ответили? — так же тихо шепнула Сангрия.

— Сначала отругал. Сказал, «у нас тут все по расчетам, даже рабочие не успевают сходить с ума». А потом… ночью я не спал и крутил в руках один его чертеж. Теодор придумал маленькую штуку, назвал ее Страховочный узел. Если в механизме что-то шло не так, он как бы выкидывал из зацепления часть шестеренок, останавливая его сердце. Мы прозвали его «Стоп-сердце». Дурацкое название, но в мастерской прижилось.

Да, это я помнил. В итоге мы назвали этот элемент «Предохранительный контур сердцевины», но суть одна.

— Мсье Колдри… — Баптист перевел взгляд на дом, темный в ночи. — …когда увидел механизм, сказал, что паренек достоин медальона и надо обсудить это с его отцом. Сказал еще тогда, «не хочу, чтобы мои творения превращались в убийц, если что-то вдруг пойдет не так». Ирония в том, что все пошло не так именно тогда, когда мы пытались не допустить несчастных случаев.

Сангрия прикусила губу.

— Это связано с тем, что вы делали в экспериментальном цеху?

Баптист снова надолго замолчал. Настолько надолго, что даже я начал нервничать.

— Мадемуазель… — начал он медленно. — Вы слышали что-нибудь про сердцевинный механизм?

Мне показалось, что мы с Сангрией вздрогнули синхронно.

— Немного, — осторожно произнесла девушка. — Ходили слухи, что на заводе начали делать машины с сердцами, которые могли… запоминать людей.

— Слухи, как всегда, приукрасили, — сухо произнес механик. — Но зерно истины в них есть. Мсье и мадам Рейвенкрофт работали над устройством, которое могло записывать движения, привычки и голос, как отпечаток. Не душу, нет, они не лезли так высоко. Но для некоторых заказчиков разница между «отпечатком» и «душой» была как разница между черным и темно-серым. Они жаждали большего.

— Кто «они»?

— Видели ли вы, мадемуазель, когда-нибудь господ, которые приходят в мастерскую в перчатках, чтобы не испачкаться об реальность? В сюртуках с хорошими пуговицами, с запахом дорогого табака?

— Валкур, — сквозь зубы процедил я первое возникшее в уме имя.

— Это был один маркиз, — вслух озвучил мое предположение Баптист. — И его банкир. Они хотели сердцевинные механизмы для охраны, для власти, для… я не знаю чего еще. А Рейвенкрофты сказали им твердое «нет».

В саду повисла тяжелая тишина. Только ворон где-то каркнул еще раз, будто поставил тем самым точку.

— И после этого… — начала Сангрия.

— После этого начались «проверки», — глухо продолжил механик. — «Комиссии», люди из Парижа, разговоры по углам, пожарные учения без огня, а также бумаги с печатями, которые никто нам не показывал. Меня держали в стороне, но я видел достаточно, чтобы понять однозначно: завод стал костью в горле для очень больших ртов.

— А что же мой брат?.. — голос девушки дрогнул. Баптист закрыл глаза на несколько секунд.

— Ваш брат тогда неофициально помогал вывозить и доставлять материалы из цеха. Чертежи, детали. В тот день мсье и мадам попросили его отвезти один пакет. Сказали, что это страховка, на случай, если с ними что-то случится.

— Куда он его повез?

— Они мне сказали. Специально, чтобы, если нас начнут ломать через колено, мы не могли выдать все сразу. — старик безрадостно усмехнулся. — Умные были до жестокости.

— И Тео поехал, — еле слышно произнесла Сангрия.

— Да, — кивнул Баптист, после чего тяжело выдохнул. — А вечером нам сообщили, что Рейвенкрофты… мертвы. Экспериментальный цех взорвался. И почти сразу мы получили другую новость, что вашего брата нашли в кювете.

Сангрия уставилась себе под ноги, ее плечи еле заметно дрожали.

— И никто… — девушка сглотнула, — даже не попытался связать одно с другим? Ни вы, ни полиция, ни…

— Связали, конечно. Только не вслух. Я сразу пошел к мсье Делорму, он сказал: «Это не случайность, а цепочка событий». Он посмотрел на меня, как на мальчишку, который перепутал ключи от двери, и сказал: «Вы, мсье Ардуан, всего лишь старший механик. Оставьте это дело людям с большими связями и финансами, вам туда лезть незачем». А потом, через два дня, ко мне зашли двое. Наигранно вежливые такие, в плащах в пол. Сказали мне с улыбкой от уха до уха: «Вы хороший мастер. Было бы жаль, если бы вы потеряли работу. Или, скажем… семью». Я испугался, мадемуазель. Признаюсь, мне пришлось закрыть рот на замок. Я остался в цеху, когда надо было бежать и говорить об этом на каждом углу.

— Вы… — Сангрия тяжело выдохнула, словно сдерживала в себе слезы, — вините себя?

Баптист грустно рассмеялся.

— Каждый божий день. За вашего брата, за мсье и мадемуазель Рейвенкрофт, за… — старик на мгновение запнулся. — Их наследника Колдри…

В голосе старины Баптиста прозвучала такая боль, что я едва не пошатнулся.

— Этот мальчик не был идеальным, — продолжил механик. — Упрямый, вспыльчивый, гордый, слепой, особенно, когда речь шла о дамах и кредиторах. Но он не был трусом. Не был таким человеком, который… стреляет себе в голову, не попробовав сначала выстрелить в тех, кто его загнал в угол.

Сангрия нервно сжала подол платья.

— Вы думаете, его подтолкнули? Оказывали давление?

— Это… сложно назвать убийством, — хрипло произнес Баптист. — Но по сути, да. Я уверен, что люди свыше заставили мсье Колдри сделать то, что было нужно им.

Я стоял рядом, и каждое слово старика падало на меня кусками каменной кладки. Ты, Колдри, сам нажал на курок, напомнил я себе. Никто не держал твою руку. Но… кто привел тебя в этот кабинет с этим пистолетом? Кто сжимал вокруг тебя стены?

— Почему… ну почему же вы говорите мне это только сейчас? — вдруг вспыхнула Сангрия. — Почему два года молчали? Почему не написали нам, ведь у вас был наш адрес? Не предупредили…

— Мадемаузель… — Баптист виновато опустил глаза. — Я ведь уже сказал вам, что тоже был жертвой обстоятельств. Я ждал, что кто-нибудь другой поднимет этот вопрос. Полиция, газеты, другие рабочие. А они хотели просто не потерять свой хлеб. Но когда я увидел вас… понял, что больше просто не могу молчать.

— Какой в этом смысл, сейчас уже слишком поздно.

— Для мертвых поздно. Для живых… пока нет. Но поймите, мадемуазель, вы спрашиваете про людей, у которых в руках не только деньги, а законы, которые они вкручивают, как винты. Что вы будете делать с этой правдой? К кому пойдете? В мэрию? К самому королю?

Сангрия стиснула в своих пальцах медальон.

— Не знаю, — честно ответила она. — Я не могу написать королю, но я могу продолжать свои поиски. Здесь, внутри поместья. В бумагах, в том, что оставили Рейвенкрофты. И вы можете мне помочь.

— Чего вы хотите от старого механика? — с легкой улыбкой спросил он. — У меня есть только рабочие руки и тяжелые воспоминания. Ни денег, ни связей.

— Руки для заводных механизмов, — мягко произнесла Сангрия. — И воспоминания, для того, чтобы складывался пазл. А еще вы умеете не бояться так сильно, как они того хотят.

Баптист вскинул брови.

— Мадемуазель, я ведь не девочка, которой можно читать проповеди, — напомнил он. — Я достаточно видел, чтобы знать цену смелости.

— А я достаточно видела, чтобы знать цену трусости, — спокойно ответила Сангрия. — Мой брат заплатил за вашу молчаливую осторожность жизнью.

— Это несправедливо. Вы не были там, вы не видели…

— Я видела, — перебила механика девушка. — Как моя мать ночами плачет в подушку. Как соседи отворачиваются. Как священник говорил во время панихиды: «Бог забрал того, кого любил больше». Если Бог любит именно таким образом, то я скорее предпочту человеческую справедливость.

— Вы жестокая, мадемуазель, — утробно рассмеявшись, сказал Баптист. — В самом лучшем смысле.

Старик не спеша поднялся со скамьи, хрустя суставами.

— Ладно уж. Я помогу, чем смогу. А сейчас мне нужно идти. Но я приду еще, если дом меня пустит.

— Мой дом всегда впускает тех, кто нужен, — тихо ответил ему я. Сангрия тоже поднялась с места.

— Спасибо вам, мсье. За правду. Даже если она… такая, какая есть.

Баптист посмотрел на экономку внимательно. А потом неожиданно поднял руку и, поколебавшись, положил ладонь ей на плечо. Почти по-отечески.

— Вы похожи на него.

— На Тео?

— На обоих. На вашего брата… и на мсье Колдри. — уголки его губ дрогнули. — Похоже, упрямство — это неизлечимая болезнь для всех, у кого на груди этот медальон. Берегите себя, мадемуазель Лоран. И если вдруг решите, что все это выше ваших сил… бросайте все и бегите. Есть вещи, которые даже самый хороший человек не обязан тащить на своем горбу.

— Раньше я быть может и подумала бы, — ответила она, после чего мягко улыбнулась. — Но, боюсь, уже поздно.

Старик усмехнулся, кивая головой.

— И то верно, — согласился он, снова бросая взгляд на наручные часы. — Уже поздно.

Баптист развернулся и ушел к калитке, тень от деревьев проглотила его фигуру. Скрип, щелчок замка, и он растворился во тьме. Сангрия долго не двигалась, просто стояла посреди дорожки, сжимая медальон в кулаке. Потом, неожиданно для самой себя, села прямо на гравий. Коленям наверняка будет больно, но она даже не обращала внимания. Первые слезы прошли тихо, без рыданий, без истерики, просто стекали по щекам девушки, падая на камни. Я сел рядом. Точнее, опустился на корточки — так, как делал сотни раз в механическом цехе, когда нужно было посмотреть, что там творится под станком.

— Прости, — тихо сказал я. Бессмысленно, но иначе никак. Сангрия вытерла глаза тыльной стороной ладони — привычно, как утром.

— Ты же хотела правды, — обратилась к себе девушка. — Ну вот тебе, получай.

Она опустила голову и обняла себя за плечи. Я смотрел на Сангрию и чувствовал, как внутренний голос, который так любил иронию в уместные и неуместные моменты, на этот раз совсем молчит. Мне хотелось… дотронуться, положить руку ей на плечо, как это сделал Баптист. Сказать: «Ты не одна. Я тоже хочу порвать им всем глотки». Но мои руки проходили сквозь воздух. А любое мое проявленное «чудо» по типу ожившего автоматона сейчас могло только добить ее натянутые, как канат, нервы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.