Мария Эмви Рейвенкрофт. Тайна вороньего поместья

— И все-таки, — сказал я вечером того же дня, «сидя» на подоконнике своего кабинета, — вы могли бы дать мне хотя бы какую-то рабочую инструкцию. В ваши обязанности входит только ехидство, или вы иногда проявляете милосердие к своим клиентам?

Над Лионом тем временем сгущались сумерки. Внизу зажигались фонари, тянулись по мостовой длинные полосы огня. На склоне виднелись трубы моего завода — мертвые, без дыма. Город выглядел, как огромный механизм, которому забыли завести пружину.

— Вы клиент весьма сложный, — наконец отозвался Мортье из обитого красным бархатом кресла. Это кресло я при жизни категорически бы не одобрил: слишком удобное, располагающее к прокрастинации и безделью. Теперь же оно стало естественной средой обитания Жнеца. — Но я попробую. Что вы хотите знать?

— Ну… все? — как само собой разумеющееся, ответил я. — В порядке приоритетов: что я могу, чего не могу, как именно мне искать объект договора и… как сделать так, чтобы Делорм захлебнулся собственными векселями до того, как распродаст мой завод по кирпичику!

Жнец сцепил пальцы на груди, посмотрел на меня, как на способного, но ленивого ученика.

— Начнем с азов. Пока вы не заключили договор, вы не более, чем призрак. Невидим для всех, кроме особо чувствительных натур и, — он покосился в сторону окна, где над кронами деревьев отдаленными черными точками кружили вороны, — некоторых других сущностей. Неосязаем, не можете покидать территорию поместья дальше, чем на пару десятков шагов. Влиять на физический мир можете лишь минимально. Легкий ветерок, дуновение, холодок, случайно упавшая бумага. Никаких полыхающих штор и летающих шкафов, увы.

Я мрачно вспомнил, как пару часов назад яростно пытался сдуть чернильницу со стола мсье Гиро, когда тот подписывал с Делормом какие-то бумаги. Результат: чернильница лишь чуть качнулась. Делорм пожал плечами, поправил ее и продолжил обсуждать мое посмертное имущество. Если бы у таких существ, как я, были какие-то категории оценки силы, то я был бы сквозняком низшего разряда.

— Просто шик, — понимая, к чему была отсылка, сказал я. — То есть даже привидение из детской сказки способно производить больше впечатления, чем я.

— После договора вы получите куда более широкий спектр возможностей. Но для этого нужен человек, готовый подписать контракт.

— И как, по-вашему, я должен его искать, если я ограничен двумя десятками шагов отсюда? — думаю, мой вопрос был вполне логичен. — Ждать, пока кто-нибудь случайно забредет в дом и скажет: «Здравствуйте, я обладатель чистой души и желаю отдать ее демону в обмен на…» На что, кстати?

— На все, что вы можете ему предложить, — разводя руками, ответил Мортье. — В этом прелесть и опасность контрактов. Люди редко читают мелкий шрифт, когда им обещают невозможное.

— А я могу обещать невозможное?

— В разумных пределах. — усмехнулся такой наглости Жнец. — Но давайте по порядку. Вы спрашивали, как искать. Тут ваше положение даже выгоднее, чем вам кажется. Сам дом и его репутация уже работают на вас.

— Репутация отчаявшегося самоубийцы и разорившегося завода? — вскинув бровь, уточнил я. — Ах, ну да, только поглядите, очередь к воротам выстроилась уже до самого Парижа.

— Не недооценивайте человеческое любопытство и жадность, — парировал мужчина. — Одни придут, чтобы выкупить вещи по дешевке. Другие, чтобы предложить свои услуги по управлению имением. Кто-то заявится, чтобы возродить завод на своих условиях. А кто-то придет просто потому, что ему некуда больше идти. Вот там и стоит смотреть внимательнее.

Жнец откинулся в кресле.

— Чтобы облегчить вам задачу, я, так и быть, обустроился на новой должности. В ближайшее время я официально вступаю в обязанности привратника Шато Рейвенкрофт. Местный люд уже привык к мысли, что у домов покрупнее появляются свои сторожа.

— Жнец Смерти — мой привратник, — иронично усмехнувшись, сказал я. — Если бы я был склонен к театральности, я бы сказал, что это символично.

— А вы и склонны, — заметил Мортье. — Просто хорошо это скрываете под слоем иронии. В любом случае, как привратник я буду видеть и живых, и вас. И, что важнее, смогу оценивать тех, кто переступает порог. По необходимости буду делиться с вами наблюдениями.

— То есть будете моим, — я несколько секунд подбирал более подходящее слово, — кадровиком?

— Скорее, отделом по оценке рисков, — поправил меня Жнец. — Который вы, кстати, никогда не удосужились завести при жизни. Возможно, стоило как раз начать с этого, а не с пояса безопасности в экспериментальном цехе.

Я поморщился от этих не самых приятных упоминаний.

— Мсье Мортье, вы всегда так язвительны, или это особый режим для самоубийц?

— Только для тех, кто по доброй воле соглашается стать демоном. Впрочем, вы скоро привыкнете.

Скептически смерив его взглядом, я снова посмотрел в окно. За этой туманной дымкой и тусклым светом фонарей, завод Рейвенкрофт выглядел особо таинственно и загадочно. Хотя по сути сейчас это был практически испустивший дух, как и его владелец, огромный спящий зверь из камня, стекла и железа. Подобно Церберу охраняющий те тайны, которые вряд ли уже когда-то открылись бы обычному человеку.

— Если я заключу договор… — неуверенно начал я, переводя взгляд на заинтересованного, или лишь делающего соответствующий вид, слушателя. — Смогу ли докопаться до правды? Узнать, почему смерть моих родителей даже толком расследовать не стали, побоявшись сунуть нос глубже, чем в отчеты пожарной команды?

— Сможете, — незамедлительно ответил Жнец. — Для этого вам и дается своеобразный, но все-таки второй шанс. Вопрос лишь в том, что вы будете с этой правдой делать.

Некоторое время помолчав, я продолжил.

— И все-таки, как вы определяете, какая душа «чистая», а какая нет?

Мортье едва заметно улыбнулся.

— О, это мой профессиональный секрет. Но, если вам угодно иметь приблизительное представление… — он легко щелкнул пальцами, в комнате тотчас стало темнее, хотя свечи даже не дрогнули. В воздухе, между нами, всплыло что-то вроде стеклянной чаши весов. Но вместо чаш были две шестеренки, насаженные на общую ось. Одна сияла мягким золотистым светом, другая была матовая, черная, как сажа. Они вращались навстречу друг другу, с каждого их зубца сыпались крохотные искры. — Каждое действие, каждая мысль, каждое подлое или доброе решение добавляет зубцы на одну из шестеренок. Когда механизм перекошен слишком сильно в чью-то сторону, мне, скажем так, становится легко ставить подпись под приговором. Чистота души — это не отсутствие грехов, они есть абсолютно у каждого человека. Это баланс, в котором света пока больше, и в котором еще есть шанс повернуть механизм в нужную сторону.

Шестеренки начали медленно растворяться.

— Ваша душа, к слову, — добавил Жнец как бы невзначай, — была весьма любопытным случаем до того, как вы прострелили себе голову.

— Надеюсь, после этого она стала хотя бы неординарным случаем, — проследив взглядом за исчезающей иллюзией, буркнул я. — Еще вопрос. Сколько у меня времени на все это? Есть ли какие-то сроки давности и проценты за просрочку?

Мортье посмотрел куда-то в сторону. Я, со всем своим любопытством, проследил за его взглядом, но ничего занимательного не обнаружил. Выдержав продолжительную паузу, мужчина заговорил:

— Время, пока вы пребываете в таком состоянии, для вас не течет так, как для живых людей, Колдри. Вы можете ждать год, два, десять, но мир за воротами не будет стоять на месте. Завод продадут, поместье разберут по камню, город поменяется. У вас нет ограничений в днях, но есть смысловые границы: чем позже вы начнете действовать, тем меньше будет, что спасать и за что мстить. Как только же договор будет подписан вашей жертвой, срок пребывания в физическом мире резко сократится, его длина, как я уже говорил, будет зависеть от чистоты души выбранного человека.

— Мотивация просто пушка, — вздохнул я. — Ну, что ж. Буду с нетерпением ждать ваших кандидатов, что мне еще остается.

— Наших, — с мягкой улыбкой ответил Жнец, после чего еще и позволил себе саркастично заметить: — Это ваш дом тоже, Колдри, или вы уже забыли?

Я уже хотел ответить что-то не менее язвительное, но в этот момент где-то в глубине поместья раздался дребезжащий перезвон — старый дверной колокольчик на цепочке, который я собирался заменить на цивилизованный электрический звонок, как только мы закончим очередной цикл модернизации. Но, как понимаете, его мы так и не закончили. Звук был такой слаженный и неожиданный, что я даже дернулся. Жнец же выглядел так, как будто едва ли не время до этого звонка отсчитывал.

— Кажется, вам повезло, — сказал он, вслушиваясь. — Кто-то заявился без приглашения. Пойдемте посмотрим, что за птица забрела в воронье гнездо.

В холле царил тот самый бардак, который появляется в домах, где недавно хоронили хозяина: часть мебели сдвинута, часть покрыта тканью, часть — слоем пыли, которую никто не торопится вытирать, потому что все еще неясно, кто оплатит уборку. Я скользнул по мраморной лестнице вниз, не касаясь ступеней. Это, пожалуй, было единственное преимущество моего положения: можно было передвигаться, не задумываясь о скрипе плит в холле и откладываемом то и дело ремонте. Возле дверей топтался лакей в поношенном, но все еще приличном сюртуке — Пьер, старший из молодой гвардии моей прислуги. Он нервно теребил цепочку колокольчика.

— Открывай, — сказал я по привычке и тут же вспомнил, что он меня не слышит.

— Откройте, мсье Пьер, — спокойно произнес Мортье, проходя сквозь меня. Я чуть не зашипел от такой наглости! Лакей вздрогнул и обернулся. Увидев нового привратника, Пьер поспешно поклонился. За три дня в доме все уже привыкли к его присутствию. Для меня это выглядело как какая-то особая дрессировка людей сущностью из потустороннего мира.

— Простите, мсье Мортье, мы вроде не ждем гостей, — неуверенно пробормотал Пьер. — Никто уже не должен был…

— А тем интереснее, кто это, — мягко сказал Жнец и повторил: — Откройте, пожалуйста.

Пьер больше не стал противиться и послушно повернул тяжелый ключ в замке. Скрипнули петли (за этот скрип я грозился наброситься на кузнеца еще месяц назад, как только он вернется в Лион, но не успел) и створка медленно распахнулась. На пороге стояла юная девушка. Не дама в траурной шляпке, не одноногий крестьянин с мешком картошки и просьбой «хозяйских подачек», и уж тем более не кто-то из коллекторской службы. Самая обычная девушка в сером, тщательно штопанном платье, слишком простом для этого холла, но и слишком аккуратном для деревенской сироты. На плечах уютно устроилась потертая шаль, в руках она держала небольшой дорожный узелок. Волосы рыжие, заплетены в косу, выбившиеся пряди упрямо обрамляли веснушчатое лицо. К слову, на лице я не увидел ни усталости, ни голода, ни любопытства, ни того тупого суеверного страха, с которым бедняки смотрят на дома, о которых рассказывают страшные сказки. В глазах ее были лишь осторожность и уверенность, как у человека, который много раз падал, но все равно встает и идет, потому что иначе будет хуже. Но не это заставило меня застыть. Вокруг девушки было свечение. Нет, это были не какие-то ослепительные нимбы, как на расписных иконах в храмах, скорее, мягкий ореол теплого света, как от лампы за матовым стеклом. На его фоне весь мой холл с его мраморными плитами, портьеры и даже живые слуги казались чуть тусклее. Нет, намного тусклее.

— Вот как… — тихо произнес Мортье. Я почувствовал, как он на мгновение бросил на меня взгляд через плечо. После чего, похоже, резюмировал сам для себя: — Интересно.

— Простите, мсье, — сказала девушка, обращаясь к Пьеру, и делая робкий, но уверенный шаг вперед. — Это фамильное поместье семьи Рейвенкрофт?

— Да, мадемуазель, — поклонился ей Жнец в роли привратника, позволяя Пьеру отойти на второй, а затем и третий план. — Чем мы можем быть любезны?

Девушка поправила узелок на плече и, чуть колеблясь, произнесла:

— Я по объявлению. В городе говорят, будто здесь ищут экономку.

— Экономку, — повторил я вслух, хотя, конечно, никто меня не слышал. — В дом, где нет хозяина. Самое то.

И ведь действительно, за пару недель до своей, скажем так, «трансформации», я просил Пьера развесить в центре Лиона объявления. Помощница была нужна не столько по хозяйству, с этим и остальная прислуга справлялась, сколько в плане ведения финансовой отчетности. Иронично, но если бы эта мадемуазель заявилась в мой дом немного пораньше, возможно в моей руке в тот день бы и не возник пистолет, когда я в очередной раз был потоплен бесконечными векселями и не разобранными счетами.

Девушке, тем временем, отвечать никто не спешил. Мортье лишь загадочно улыбался, как он умеет, а Пьер растерянно пожимал плечами, не успевший вовсе ретироваться с поля зрения незваной гостьи. Ему явно было не понять, почему столько людей последнее время стремиться работать в поместье без владельца, если все еще не решен вопрос того, кому оно перейдет и кому по итогу будет принадлежать прислуга. Я более внимательно всмотрелся в девушку, в свечение вокруг нее, прямой и настороженный взгляд, сжатую на аккуратном узелке ладонь… а потом увидел тонкую цепочку на ее шее, на которой что-то блеснуло. Маленький, знакомый силуэт шестеренки с выгравированной буквой «R». Эмблема моего завода! У меня в груди, то есть, в той области, где она когда-то находилась, странно дрогнуло. Кто ты, мадемуазель, и как ты вообще здесь оказалась?

Девушка тем временем, собравшись с духом, сделала еще один шаг вперед.

— Меня зовут Сангрия Лоран, мсье. Я умею вести дом, считать расходы, обращаться с прислугой и… — она запнулась, бросив быстрый взгляд на просторный холл, — не задавать слишком много вопросов, если от меня того требуют.

Я нахмурился. К чему была эта последняя фраза? Девушка в курсе того, насколько проблемный дом решила выбрать местом своей работы? Свечение вокруг Сангрии чуть дрогнуло — едва заметно, как язычок пламени, если на него подуть. Зато Жнец, похоже, был весьма вдохновлен услышанным. Или увиденным? Он расправил плечи и улыбнулся девушке доброй, чуть усталой улыбкой провинциального привратника, который слишком много видел и слишком мало получает.

— Что ж, мадемуазель Лоран, — бодро произнес он. — В таком случае, двери этого дома открыты для вас. Думаю, бывший владелец Шато Рейвенкрофт несомненно принял бы вас на работу. А так как мы — временно исполняющие его волю…

«Временно охреневшие от вседозволенности» — хотелось сказать мне, но толку-то спорить безликому существу, уже утратившему все свои былые права при жизни. Пьер беспомощно оглянулся на Мортье:

— Мсье, но разве… — на его лице читался такой табун мыслей, словно тот перелистывал в уме всю историю и пытался найти хотя бы один случай, когда экономка нанималась в дом уже почившего хозяина.

— У вас какие-то вопросы, мсье Пьер? — одарив того дружелюбной (хотя, как мне казалось, до жути пугающей!) улыбкой, прервал размышления Жнец. — Увы, бывший владелец поместья оставил после себя так много бумаг, что их структуризация может занять далеко не один месяц. Мадемуазель Лоран сможет помочь в этом вопросе, а значит, и все мы сможем в скором времени получать зарплату, как только дело будет закрыто и поместье со всей его прислугой уйдет с аукциона к новому хозяину.

Он взглянул на лакея так, что тот поспешно закивал, будто ему только что выдали удвоенное жалованье, а не новую головную боль.

— Да-да, мсье. Вы, безусловно, правы, — пробормотал Пьер.

Я мысленно присвистнул. Как он его, а! Без видимых жестов и театрального гипноза, просто один взгляд, и Пьер уже уверен, что этому дому всегда не хватало именно этой девушки, которую все они видят первый раз в жизни.

— Вы проходите, мадемуазель Лоран, — приглашающе отступил Мортье в сторону. — Позвольте забрать ваш узелок.

— Благодарю, мсье, — она чуть замялась, но все-таки отдала ему поклажу. — Я слышала, что в доме… некоторые перемены, но объявление было свежее.

— Разумеется, свежее, — спокойно ответил Жнец. — Мы следим за актуальностью информации.

Он это сказал таким тоном, что я внезапно очень отчетливо представил Мортье, аккуратно прикалывающим к городской доске объявлений листок: «Требуется экономка в дом, где хозяин только что пустил себе пулю в лоб от переизбытка финансовых проблем. Оплата и перспективы обсуждаемы». Сангрия повернулась, рассматривая холл. Взгляд ее скользнул по портретам на стенах, тяжелому канделябру, медной статуэтке автоматона на тумбе у лестницы — одному из ранних опытов отца. Это был маленький вежливый лакей, который когда-то сам снимал у гостей шляпы и вешал трости. Сейчас он стоял такой же мертвый, как и все в этом поместье, уткнувшись стеклянными глазами в пустоту.

Едва Сангрия и Жнец начали подниматься по лестничным ступеням, навстречу им вышел старый дворецкий Огюст. Серый, чуть согбенный, с тем выражением человека, которому все происходящее глубоко не нравится, но спорить он будет только по уставу.

— Мсье Мортье, мне доложили, что у нас гостья… — он увидел Сангрию и старческие брови поползли вверх. — Мадемуазель?

— Мадемуазель Лоран, — представил ее привратник. — Экономка, пришла по объявлению.

— По какому еще… — начал Огюст и осекся, потому что Жнец повернул к нему голову.

— Мсье Огюст, — мягко сказал Мортье, — разве вы не слышали указание Франсуа Делорма? До окончательного решения по имению дом должен сохранять внешний порядок. А дом без экономки, как завод без механика.

Он выдержал крошечную паузу.

— Не переживайте, я займусь согласованием найма с мсье Гиро. Бумаги будут.

Огюст колебался ровно три секунды. Я знал этого человека двадцать семь лет, буквально с момента своего появления на свет. Он терпеливо выдерживал визиты банкиров, разнос капитана пожарной дружины и даже тот злополучный бал, на котором один из механических музыкантов оторвал себе руку и швырнул в голову графине, по своему восприняв заложенную программу «предлагать руку даме». Но сейчас он просто кивнул. Просто кивнул! Чудесно, Жнецы умеют ссылаться даже на юристов. Величайшая сила мира и самый страшный кошмар кредиторов нашли общий язык.

— Пройдемте, мадемуазель, — Огюст уже более привычным тоном обратился к Сангрии. — Покажем вам дом и комнаты.

Мы поднялись по широкой лестнице. В коридорах пахло пылью, воском и тем застоявшимся запахом, который появляется в домах, где слишком долго разговаривали шепотом.

— Дом большой, — комментировал Огюст, чуть ворча. — Работы много. Но сейчас, сами понимаете, половина покоев закрыта. Покойный мсье Колдри жил в западном крыле. Ваша комната будет в восточном, ближе к кухне и кладовым.

Я бросил взгляд на старика. Интересно, мне показалось, или в момент, когда он упоминал обо мне, на этом лице промелькнуло что-то вроде искренней скорби?

— Это удобно, — спокойно ответила Сангрия. Девушка смотрела по сторонам внимательным взглядом человека, который оценивает не богатство, а объем работы. — Я привыкла к большому хозяйству.

— Раньше служили в городе? — спросил Огюст, как и положено приличному дворецкому. Без излишнего любопытства, достаточно для составления мнения.

— Немного, мсье, — кивнула она. — Несколько лет была помощницей экономки в доме одной госпожи. А потом… обстановка изменилась.

По тому, как Сангрия это произнесла, было ясно: «обстановка изменилась» — это эвфемизм для целой грозы неприятностей. Словно кто-то аккуратно вырезал кусок ее жизни ножницами, оставив лишь аккуратный шов. Мне ли о таком не знать.

— Родители? — уточнил Огюст. Девушка снова кивнула, на этот раз, опуская глаза в пол.

— Мать болеет, — коротко сказала она. — Отец… умер.

Сангрия говорила просто, без мелодраматических вздохов и дрожи. Я незаметно покосился на Мортье: он шел чуть позади, бесшумный, как тень, и вслушивался в каждое слово с профессиональным интересом. Ореол вокруг девушки тем временем мерцал — где-то ярче, где-то тусклее, в такт ее голосу.

— Сочувствую, — сказал Огюст тем официальным тоном, которым обычно говорят «соболезную». — Здесь вам придется много работать, мадемуазель. Дом старый, господ много бывавших, обычаям следовали не всегда строжайшим образом…

Дворецкий бросил выразительный взгляд на один из коридоров, ведущих к моему бывшему кабинету, где до сих пор не отмыли кровь с паркета. Я невольно фыркнул от осознания этого.

— Я не боюсь работы, мсье, — тихо сказала Сангрия. — Мне нужно место, и тем более, я слышала… здесь жил хороший человек, который давал работу многим людям из провинций.

Вот так вот. Жил хороший человек. Жил, жил, да помер, как говорится. Про меня ли это, намедни открывшего счет на должности демона?

— Надеюсь, дом не держит на него зла, — добавила девушка уже почти неслышно. Я подумал, что это прозвучало не как пустая фраза, скорее как обращение. Не то к Богу, не то к самому дому. И от этого на секунду в коридоре стало тише, даже мои несуществующие волосы на затылке шевельнулись.

— Дома с большой историей нередко бывают злопамятны, мадемуазель, — невозмутимо заметил Мортье нарушая эту таинственную тишину. — Но иногда умеют быть благодарными. Не так ли, Колдри?

Я даже встрепенулся от этого внезапного обращения, слишком уж вжился в роль безмолвного свидетеля. Этот Жнец что, совсем с катушек слетел — вот так просто брать, и обращаться ко мне при всех? Но заметив, как ни Сангрия, ни Огюст не придали никакого значения услышанному, я понял. Последняя фраза предназначалась непосредственно мне, живые ее не слышали. Девушка лишь оглянулась, провела пальцами по выцветшему гобелену и улыбнулась своим мыслям. А затем все они завернули в комнату, в которой даже я сам был не таким уж частым гостем. Это вообще когда-то была кладовая, а потом мой отец решил переделать ее под жилое помещение. Здесь стояла узкая кровать с железной спинкой, стол, стул, комод, у стены находился умывальник. Окно выходило в сторону парка, и через ветви старых лип в просветах виднелись очертания заводских труб.

— Вот, мадемуазель, — сказал Огюст. — Просторно, сухо, отопление есть, крыша не течет. Условия по нынешним временам приличные.

— Очень даже, — искренне ответила Сангрия, с живым интересом разглядывая комнату. — Благодарю, мсье!

Мортье поставил узелок на стул.

— Мадемуазель, мы чем-то еще можем быть полезны?

— Хотелось бы воды, если можно, — сказала девушка, оценивая взглядом слой пыли на комоде. После чего, с вежливой улыбкой, добавила: — И немного одиночества. Дорога была очень долгой.

— Разумеется, — кивнул Огюст. — Я попрошу Пьера принести воду. Утром обсудим ваши обязанности.

Он еще раз церемонно поклонился и вышел, натянуто бросив через плечо:

— Если что-нибудь понадобится, звонок у двери.

Дверь закрылась и комната погрузилась в полумрак. Через пару минут Пьер принес кувшин с водой, неловко шаркая, и удалился, оставив Сангрию одну. Ну, почти одну. Я, немного поразмыслив, вошел в комнату. Вернее, просто прошел сквозь стену — призраки экономят на дверях. Сангрия сняла шаль, аккуратно сложила ее на спинку стула, стянула с плеч простенькое пальто. Потом, немного помедлив, расстегнула на шее цепочку и на ладонь ей лег медальон. Маленькое металлическое колесико — стилизованная шестеренка с выгравированным на поверхности знаком «R». Это не просто общая марка завода, нет, я узнал этот рисунок сразу. Отец придумал его для особой серии наград, которые вручались лишь немногим рабочим и мастерам за выдающиеся идеи или верность делу. Их выдали… дай Бог памяти, не больше десятка за все время.

— Откуда?.. — машинально выдохнул я. Словно в ответ на мой вопрос, Сангрия согнула пальцы, сжала медальон в кулаке и тихо, почти шепотом заговорила.

— Тео, я дошла. Вот это место. Шато Рейвенкрофт, тот самый дом, — девушка была словно в каком-то трансе. Не знаю, к кому она обращалась, но ее длинный монолог только начался. — Никто не знает, зачем ты тогда поехал в Лион, и почему не вернулся. Никто, кроме меня, не верит, что это связано с заводом. Мама говорит, что так угодно Богу. Но я не верю, что Бог посылает людей умирать на дорогах просто так!

Что-то я стал не в меру сентиментален к теме смерти, хотя разве я не должен сейчас чувствовать примерно… абсолютное ничего? Но нет, от сказанного Сангрией мне опять стало не по себе, словно сжалось напрочь отсутствующее у внетелесной сущности сердце.