Золотой Трон

Марина Лазарева
Золотой Трон

2

Юрта, которую приобрел Марпата, располагалась в татарском квартале, недалеко от аптеки Зульхакима. Хотя и осталось у Марпаты в душе неприятное чувство от дней, проведенных в работниках у аптекаря, он не придавал большого значения соседству с ним. Сейчас им двигало не столько желание иметь собственное жилье, сколько чувство вины перед оставленным в немощи стариком. Но даже временное жилье он не стал ставить в квартале для иноземцев, хотя, по устоям этих мест, должен был жить именно там.

Конечно, покупка юрты была не самым лучшим решением для постоянного жилья. В теплое время года в ней можно было безбедно жить, что зачастую и делали многие жители Хаджи-Тархана, но с наступлением холодов люди перебирались в дома, которые защищали их от сильных ветров и крепких морозов, нередких в этих местах.

Купленная юрта была большая и просторная. Сразу видно, приобрел ее человек высокого достатка. На этой земле Марпате приходилось все начинать сызнова. Поэтому, покупая юрту, Марпата решил, что позаботится и о приобретении надежного дома.

Внутри он застелил юрту овечьими шкурами, утеплив стены шерстяными коврами. Он купил необходимый скарб: керамическую посуду, глиняные горшки и миски. Около очага поставил большой казан. В сердце повеяло домашним теплом, но без родной и близкой души уюта в этом жилище не было.

На следующий день Марпата отправился к городской стене. Он знал, что в это время Коддус будет там. По пути на городской рынок Марпата не один раз представил себе встречу с ним, подбирая, как казалось, нужные и важные слова. Ему было неловко за столь неоправданное исчезновение. Вот и знакомое место, где когда-то Марпата подал милостыню нищему старику.

…Их взгляды встретились. Марпата хотел было улыбнуться, но улыбка не получилась. Все слова, что Марпата берег для Коддуса, застряли где-то глубоко-глубоко в горле, так и не оторвавшись от сердца.

В глазах Коддуса не было укора, не было и обиды. Человек, проживший большую трудную жизнь, он научился не судить людей за их поступки. Он так считал: каждый поступок, не соответствующий его желаниям и надеждам, – урок Всевышнего. Перед Коддусом стоял человек, который некогда подал ему щедрую милостыню. Он отблагодарил его, разделив с ним свою землянку, но человек ушел, не сказав ни слова. Что ж, знать Всевышнему так было угодно!..

Марпата думал совсем иначе. Его терзало чувство вины перед добросердечным стариком.

– Дядюшка Коддус, пойдем домой, – от волнения лицо Марпаты покрылось пунцовыми пятнами, – я купил юрту. Тебя там так не хватает!

Коддус молча смотрел на Марпату, но глазах его вдруг блеснула слеза.

Марпата взял старика за руку:

– Пойдем, пойдем домой.

Прямо от городской стены они направились на окраину Хаджи-Тархана. Весь нехитрый скарб, что имел за душой Коддус, уместился в одном кожаном мешке. Теперь, глядя на убогую утварь, Марпата понимал, что все это ненужный хлам. Но он не хотел лишний раз оскорблять чувства старика. Поэтому, покорно взяв мешок, остался дожидаться на улице, пока Коддус простится со своим земляным домом. Старик вышел из землянки, крепко прижимая к груди сверток из грубой рогожи.

Они сидели друг напротив друга и пили душистый чай, приправленный молоком и бараньим жиром. Перед Коддусом стояла расписная керамическая миска, до краев наполненная аппетитными кусками жареного мяса. Только что приготовленное, оно источало по юрте тонкий сытый аромат.

Темнело. Марпата зажег светильник, и юрта осветилась желтым светом живого пламени. Сегодня, впервые за много дней, он коротал вечер в собственном жилище. Эмир, скрепя сердце, на короткое время отпустил от себя своего любимого подданного, но только ради приобретения им собственного жилья.

Пламя бросало замысловатые тени то на ковровые стены юрты, то на лицо Коддуса. Блик, и что-то заблестело в глазах старика. Неужели это опять слезы?

В этот вечер они говорили обо всем, лишь только об их недавнем расставании не проронили ни слова. Будто не было этих трудных для Коддуса дней, будто не было для Марпаты этих долгих, похожих на наваждение, на сон, дней забвения.

Мучаясь угрызениями совести, Марпата рассказывал Коддусу, как однажды попал во дворец к эмиру, как жил без него все это время.

Коддус внимательно слушал Марпату. Его глаза то высыхали, то от скупой слезы вновь начинали блестеть.

Опершись на колено единственной кистью, старик тяжело поднялся с мягкого пола юрты. В укромном месте, куда Марпата сложил принесенные из землянки пожитки, Коддус взял завернутый в рогожу сверток, тот самый, что так бережно нес от землянки до нового своего жилища.

– Мой мальчик, – Коддус смотрел на Марпату с отеческой заботой, – я благодарен тебе за все, что ты для меня делаешь. Я искренне рад за тебя и хочу хоть чем-то быть тебе полезным, – он развернул рогожу, обнажив два пожелтевших от времени пергамента, – это рукописи. Они достались мне от деда. В этих древних письменах – поэзия наших предков. Дед завещал мне хранить их и передать своим детям. Так уж распорядилась судьба: я остался один. Ты заменил мне сына. Возьми, – старик протянул Марпате свитки.

Марпата развернул пергамент. Он был исписан мелким каллиграфическим почерком. «О свойствах справедливости», – прочитал по-чагатайски Марпата. Нескончаемый столбец витиеватой вязи. Развернув рукопись полностью, Марпата скользнул глазами вниз пергамента: «…Мудрое слово – успехов залог…» Выхваченная из поэмы строка, врезалась в сознание острой иглой. «…Мудрое слово – успехов залог… – повторил Марпата, – как точно сказано!» Он поднял взгляд на Коддуса, едва начиная сознавать, какую неоценимую услугу оказал ему старик.

3

– Господин Марпата, господин Марпата, – откуда-то из глубины ватной реальности донеслось до слуха погруженного в крепкий сон Марпаты. Он открыл глаза: «И кому я нужен в столь ранний час?» – прислушался. Коддус тоже проснулся и настороженно приподнял голову.

– Господин Марпата, – голос доносился из-за войлочного выхода. Кто мог потревожить его в столь ранний час? Марпата пошел открывать. У входа стоял слуга Харун ад-Дина.

– Господин Марпата, эмир послал меня за вами. Он хочет видеть вас неотложно.

Оставив слугу за входом, Марпата стал спешно собираться во дворец. Коддус смотрел на него настороженно. Марпата перехватил этот взгляд:

– Мне нужно идти, дядюшка Коддус, – Марпата обнял старика за плечи, – я не знаю, когда вернусь, но ты ни о чем не беспокойся. Живи спокойно. Этот дом твой. Я никогда не оставлю тебя больше.

Утро едва забрезжило рассветом. Полутемные силуэты юрт, полупризрачные абрисы городских жилищ за длинной чередой заборов казались порождением нереальности. Прошли мимо аптеки Зульхакима. Марпата бросил взгляд на это небогатое строение, несколько необычное для татарского квартала. Вдруг вспомнилась Айгуль – нежная хрупкая девушка. «Айгуль. Должно быть, спит еще…» – подумал Марпата.

Невзирая на раннее утро, Харун ад-Дин был уже на ногах. В ожидании Марпаты он мерил шагами комнату. Эмир любил предаваться утренней неге, и оторвать его от этого могло лишь что-то очень важное.

Марпата терялся в догадках: что могло побудить его господина проснуться так рано?! Проходя по гулким лабиринтам дворца, Марпата перебирал в голове запасы снадобий и рецептов, предполагая, что заболел кто-то из многочисленных знакомых Харун ад-Дина.

– Наконец-то ты явился! – обрушился на него эмир, – Бердибек убит. Черкес-бек вызывает меня в Сарай. Ты поедешь со мной.

Известие о смерти Бердибека не заставило Марпату вздрогнуть от неожиданности, слишком уж напряженными были отношения правящего хана с братьями его по крови – Кульпой и Наврусом. После смерти их отца – хана Джанибека, до сей поры ходила наушная молва, что хан убит, и убит именно по указу Бердибека. С кончиной Джанибека отношения братьев серьезно осложнились, поэтому вполне возможно, что с белого света потеснил Бердибека именно Кульпа.

Черкес-бек служил у Бердибека походным эмиром. Их сплачивали давние деловые связи. Бердибек во многом полагался на Черкеса. Среди подданных Бердибека, во времена, когда тот еще не утвердился на ханском престоле, был и отец Харун ад-Дина – Мухаммад ад-Дин. Кроме того, что их отношения с Черкесом основывались на кровном родстве, они еще во многом доверяли друг другу и пользовались взаимной поддержкой.

Мухаммад ад-Дин жил в Сарае с рождения. Там у него был роскошный дворец, доставшийся еще от отца. Здесь жил и Харун ад-Дин. Здесь его учили этикету, законам дворцовой жизни и непреложным канонам государства Джучи. Когда Харун ад-Дин подрос, к нему приставили лучших преподавателей Сарая. Те втолковывали ему грамоту, учили каллиграфии, литературе, точным наукам. На земле Сарая он приобрел друзей и покровителей. Учился различать врагов и защищаться от них, скрыто или явно. Понемногу отец раскрывал Харун ад-Дину тонкости придворных взаимоотношений.

Подчиняясь далеко идущим планам своего господина, Мухаммад ад-Дин перебрался в Хаджи-Тархан. С собой он взял и сына. Черкес-бек во многом полагался на своего подданного. Он давно заглядывался на Хаджи-Тархан, и Мухаммад ад-Дин служил залогом его будущего успеха. Однако человек предполагает, а Всевышний располагает. Однажды Мухаммад ад-Дин пришел домой вымокшим до нитки под проливным дождем. Через несколько дней он слег. Еще несколько дней он метался в бреду. Харун ад-Дин приглашал к нему лекаря, делал примочки, но Мухаммад слабел с каждым днем. Вскоре его не стало.

Похоронили Мухаммад ад-Дина на бугре хаджи-тарханского кладбища. Тогда Харун ад-Дин и решил перебраться в Хаджи-Тархан.

Когда скончался Мухаммад, Харун ад-Дин был уже достаточно взрослым, чтобы его воспринимали всерьез и считались с его мнением. После смерти Мухаммада ад-Дина Черкес-бек стал серьезнее присматриваться к молодому эмиру. В свою очередь Харун ад-Дин видел в Черкес-беке своего покровителя.

 

Кончина Бердибека очень взволновала Черкеса. Как и многие другие, он рассчитывал получить от власти правящего хана свою выгоду. Теперь его планы менялись. Ни с Наврузом, ни с Кульпой он не состоял ни в дружбе, ни в выгодных деловых связях, хотя их и связывали узы родства. Черкесу необходимо было укрепить свое положение. И самым верным решением было утвердиться в Хаджи-Тархане. Здесь на Харун ад-Дина он возлагал большие надежды…

Харун ад-Дин в сопровождении Марпаты, в закрытой дорожной арбе следовал в направлении Сарая. Колеса повозки оставляли за собой клубы глинистой пыли, которая скрывала в своей толще низкие стены уплывающего за горизонт Хаджи-Тархана.

Дорога петляла: она то вплотную подходила к Итили, и тогда с обрывистого берега было видно сильное речное течение, то огибала бугры, уводя путников в бескрайнюю степь, которая, словно море, раскинулась от окоема до окоема. Откинув завесь скудного оконца, эмир наблюдал, как волнами этого бескрайнего моря волновались на ветру ковыли, прикрывая от мимолетного взора проплешины голубовато-серой полыни. Великая степь. Сейчас ее раздирали на части многочисленные ханы, эмиры и беки. Правобережье Итили принадлежало беклярибеку Мамаю, а левая ее часть сарайским ханам. В центре страстей находился Хаджи-Тархан. Сейчас он, как и сарайский престол, служил для всех «яблоком раздора».

Харун ад-Дин молчал почти полпути. Его порядком утомило немое созерцание окрестностей. Он оторвался от мизерного оконца крытой дорожной повозки и взглянул на Марпату.

– Как ты считаешь, что будет дальше, – спросил он своего подданного, и, не дожидаясь ответа, стал размышлять вслух: – Если Бердибека убил Кульпа, в надежде взойти на ханский престол, то Навруз вряд ли успокоится. Он обязательно затеет заговор против Кульпы, а сделать это будет несложно. Сыновья Кульпы носят русские имена – Михаил и Иван, а посему, наверняка христиане. Я думаю, на этом Навруз и сыграет в дальнейшем. Их крещение сильно оскорбляет правоверных. Если Кульпа получит власть, он поставит под непременный удар своих сыновей и себя, а Навруз получит хороший шанс заиметь престол. Однако мне кажется, что это лишь начало. – Харун ад-Дин вздохнул и, вновь отвернувшись от Марпаты, уставился в оконце дорожной арбы.

Мимо проплывали земли Улуг-Улуса, который теперь стоял на пороге великой смуты. Что принесет она жителям государства Джучидов? Этого не знали ни Харун ад-Дин, ни Марпата. Этого еще не знал никто…

Глава XI

1

Вовсю торжествовали колокола. Их раскатистый восторг слышен был далеко за окрестностями Москвы. В гулкий сдержанный голос большого зазвонного кампана [22] вливались подголоски младших колоколов. К ним, словно малые дети, игриво пристраивались праздничные колокольца, единым хоралом создавая звучание Божьего гласа [23].

Еще издали услышал Алексий знакомые, ласкающие слух и душу звуки. Радостно на сердце у митрополита. И как ни радоваться, коли получилось склонить Бердибека не повышать выхода, да не только склонить, но и на Русь вернуться живыми. А звон колоколов все явственнее доносится сквозь воздушную даль до слуха путников. А мимо проплывают русские березы.

Глядит Алексий на великого князя, и у того на сердце благостно. Да и немудрено. Немыслимый груз сброшен с плеч князя. «Все-таки, быть Руси! – глядя на Иоанна, думал Алексий. – Придет время, сбросит она с себя иго татарское, словно тесную одежу. Кто знает, хитростью ли силой? Но под татарами век Руси не ходить!» – Это Алексий чувствовал всем своим существом.

Въехали в городские ворота. Взмыленные, уставшие от долгого пути кони, почуяв родные стены, втягивая ноздрями воздух, заржали, подбадриваемые кучером на облучке. В заливистый звон колоколов вплетался гомон толпы, которая выкатилась из своих жилищ навстречу митрополиту Алексию и великому князю Иоанну Иоанновичу.

Митрополит Алексий первым ступил на московскую землю. Как сладок воздух! Как необходима его душе русская земля! Нет, не зря он ездил на поклон к Тайдуле, не зря затрагивал тонкие сердечные струнки ханши. Великая радость опустилась на Москву. Навстречу Алексию спешил народ:

– Избавитель, – со всех сторон тянулись к митрополиту руки благодарных русичей, – отец наш! – бурлила ликующая толпа, и те из мирян, кто был ближе к Владыке, старались, хоть мельком, коснуться края его одежд. Навстречу Алексию и Иоанну Иоанновичу спешили бояре, спешило все великокняжеское семейство.

Впереди всех княжич Дмитрий. Всего восемь лет сыну великого князя, а уж среди сверстников отличается он умом да смекалкой, храбростью да радением за Русь. Бежит княжич навстречу отцу да митрополиту. Подбежал, остановился… Отцу рад несказанно, а на Владыку по-иному смотрит. Помыслил мгновение, припал к длани его.

– Отче! – молвит восьмилетний княжич. – Ты избавил нас от войны и верной гибели! Как нам благодарить тебя?!

Митрополит возвел взор к небу. Закружилась голова, словно небесный поток увлек его за собой. Пелена умиления застелила глаза. Княжич Дмитрий! В свои столь юные годы он уже говорил не от себя. Он говорил от имени народа. Как же любил он русский народ!

«Слава Престолу Божию, – подумал Алексий, – благословляю миг рождения сего младенца, ибо предвидит моя душа будущую славу его, будущие дела во имя Отечества».

Но не только это радовало Владыку. Встреча его в татарах с Семеном Нехворобиным – еще одна удача. В том темном убийстве Алексея Хвоста тяжко было искать виновных. Да и связано ли было бегство московских бояр с кончиной московского тысяцкого? Доподлинно никто не знает. Возможно, их бегству была причина, – очень уж враждовали Иоанн и Олег Рязанский. Но так или не так, воссоединение беглых бояр с великим князем произошло. И это тоже радовало Алексия.

2

Проснулся Иоанн Иоаннович словно от резкого толчка. Вздрогнул, сел на кровати. Супруга Александра разметала по подушке расплетенные струи русых волос, рядом спит, мирно посапывая. За окном ночь. Луна скудостью света своего освещает опочивальню князя, отбрасывая на стены длинные тени.

Иоанн вытер со лба проступившую испарину. Что это с ним? И подушка влажная от пота, и исподнее – хоть выжимай. Помнит только, пригрезились ему во сне покойные матушка с отцом. Возникли невзначай, будто из воздуха созданные. Полупризрачные с ног, чем ближе к лику, тем явственнее. Молчали. Отец – Иван Калита, стоял перед сыном, скрестив на груди руки. Матушка Елена, улыбаясь, манила его к себе. Помнит Иоанн, протянул он ей руку, и повела она его в белое молоко неизвестности. Отец рядом. И шли они куда-то вместе. И благостно так на душе было, покойно… Вот только неприятный неведомый толчок заставил его очнуться да озноб пронизал до костей.

Ничего не понимая, сидел он на кровати в темной опочивальне, пытаясь сообразить, что было с ним. Какой-то детский страх навалился на него. Даже тени, и те заставили дрожь бежать по телу. Иоанн вытер с шеи холодную испарину: «Что так болит кожа, словно иголками ее колют? – размышлял спросонья Иоанн, переворачивая влажную подушку. – Что это батюшка с матушкой пришли ко мне? Может, опять татары против меня чего затевают, а может, от своих ожидать стоит? Только бы татары не устроили набега. Да такого вроде давно не случалось».

Все лежал, все думал князь о сынах своих, о племяннике. Коснулся рукой волос Александры. Их мягкий струящийся шелк немного успокоил его. Захотелось женского тепла. Склонился над безмятежно спящей супругой, залюбовался ею, но будить не стал. А у самого сердце опять не на месте: то о Руси думает, то мыслями в татарское логово подается. Далеко за горизонт памяти человеческой заглянул. Вспомнил давние рассказы отца своего и деда, как сильны были прежде татары, как безгранична была их власть, как бесчинствовали они на Руси, за малейшее неповиновение выжигая дотла города русские, как ни в чем не повинные гибли в татарских ставках русские князья. Да, не те сейчас татары, совсем не те! Распрями да смутой ослабили они свое великое ханство. А как ослабили, так и Русь голову поднимать стала.

Давно Иоанн держал в уме, что не должно русичам ходить под татарами, да Алексий строго-настрого запретил ему выказывать напоказ то мнение, и даже думать о том не велел. Однако как не думать, коли сам он от пяток до кончиков волос самый что ни на есть русич – русский князь! А ночью непотребные мысли сами в голову просятся, да разрастись норовят до немыслимых размеров. И что это батюшка с матушкой навещали его?… Что-то все тело ломит, и в голове, пульсируя, нарастает боль, словно червяк мозги точит…

Наутро Иоанн пришел к Алексию. Митрополит только пробудился и еще не приступал к утренней молитве. Его всклокоченной бороды еще не коснулся гребень. Он предстал перед Иоанном по-келейному в черной рясе, без облачения. Все как есть рассказал своему духовнику Иоанн об увиденном во сне.

– В голову не бери, княже, – успокоил Иоанна митрополит, – чему сбыться – не миновать, а коли ждать лиха, то – в татарах. Там ханы друг друга бьют: сын отца, брат брата. Чувствую, великая замятня грядет! А где замятня, там сила невелика… Слабеют татары.

Иоанн и сам понимал это и просчитывал, какую пользу русские княжества могут извлечь из татарской замятни. Хватит русским князьям гнуть спину перед ханами. Коль те друг с другом договориться не могут, стало быть, русичам с руки их ссоры в свою выгоду повернуть. А как время покажет.

К полудню Иоанн почувствовал себя хуже. Тело ломило, голова разрывалась от боли. Было тяжело дышать. Он едва выдержал долгую беседу с боярами, которые сегодня со всех сторон докучали ему своими мелкими проблемами. Мысли в голове притупились. Даже отношения с татарами казались ему по-детски наивными.

Он помнил, как дошел до опочивальни, как, раскинув руки, рухнул на кровать. Остальное будто во сне. Поплыл перед глазами бревенчатый свод потолка. Туман застелил глаза, растворяя в нереальности стены. Притупилась боль. Но шум в ушах, он все нарастал… Как неприятно этот шум режет слух… Чья-то рука коснулась чела. Усилием воли Иоанн приподнял веки. Перед глазами слабый размытый лик Александры. И снова пелена, а в той пелене, где-то далеко-далеко матушка с отцом. Матушка манит его к себе, и так хочется к ней, как в детстве…

…Александра третьи сутки не отходит от мужа. Примочки на огненное чело кладет. Мечется Иоанн в бреду: то матушку вспоминает, детей кличет. А то вскинет голову, безумными глазами обведет опочивальню, остановит взор на супруге. То ли видит, то ли нет, вновь срывается в пропасть забвения.

Алексий без устали молится о князе, денно и нощно взывает к Господу. Только наступает время, когда Господь мольбам земным не внемлет, кто бы ни стоял пред ним.

…Полугода не минуло с тех пор, как ликовал на площади люд, благодаря Алексия за спасение русских княжеств от непомерной дани, как под неуемный восторг церковных колоколов встречал его народ из татарской ставки. И вот опять звонят колокола, только заливистые голоса их напоминают скорее надрывные причитания плакальщиц, а гулкий кампан, истязаемый билом, содрогается и по-мужски сдержанно вздыхает. И снова люд наводнил площадь. Только сейчас толпа не ликует, а скорбит. Кажется, и воздух скорбит вместе с ней, и птицы в небе, и облака. Сегодня не встречают, а провожают в последний путь великого князя Иоанна II.

Кроткий… Благочинное, но отнюдь не лестное для государя имя. Но так уж нарекла молва людская мягкосердного, а тем и слабого князя. Оттого досталось ему княжение трудное, с распрями да усобицами. Так, прокняжив шесть лет, в тридцать два года устав от жизни, покинул он сей мир. Неслышными голосами стенает над землей людская скорбь. Незримой птицей парит в неосязаемости княжья душа. Совсем недолго оставаться ей среди тех, кто был дорог. Упорхнет в запредельные выси, оставив вдовствовать супругу Александру, лишив родительского плеча подрастающих сынов Дмитрия и Иоанна. Прочитана великим князем земная книга его жизни, усвоены уроки, возвращено в прах созданное из праха тело. Легкая, свободная, устремилась душа в вечность, оставив земному земные ценности.

В княжьих палатах собрались бояре. Не нарушая заведенного порядка, расселись, как при жизни Иоанна: кто по правую руку, кто по левую. Во главе княжеская чета: жена Александра с сыновьями. Только место великого князя пусто. Тяжела утрата, непомерна. Скорбит семья, скорбят бояре, скорбит земля русская.

 

Тишина властвует в палатах. Ни гомона, ни пересудов. Бояре меж собой переговариваются шепотом, терпеливо ждут последнего волеизъявления Иоанна Кроткого.

К княжьему престолу вышел Алексий. Непомерно строг он ныне, сдержан. В руках у митрополита свиток – духовная великого князя. Обвел Владыка взором собрание, сломал печать. В ожидании затаили дыхание бояре.

«…Отдаю супруге моей Александре волости и часть московских доходов. Дмитрию отдаю Можайск и Коломну с селами, Иоанну Звенигород и Рузу. За племянником моим Владимиром Андреевичем утверждаю удел отца его. За вдовствующею Княгинею Симеона и Андреевою, именем Иулианиею, данные им от супругов волости, с тем чтобы после Иулиании наследовали сыновья Великого Князя и Владимир Андреевич, а после Марии один Димитрий…» – торжественно и монотонно Алексий перечислял наследование за усопшим ставшего ненужным ему имущества. Далее следовали немногочисленные драгоценности: золотая шпага, жемчужная серьга, стакан Цареградский, две золотых цепи, золотая сабля и шишак.

Великий князь отказывал некоторую долю прибыли церквам, давал волю казначеям своим, сельским дьякам и купленным людям. Все ждали главного: кому, по примеру отца своего Ивана Калины, отпишет великий князь наследовать Московское Княжество, со всеми его землями. Но духовная приказывала Москву Дмитрию и Иоанну, а треть московских доходов шестилетнему племяннику Владимиру Андреевичу.

Алексий смолк. В воздухе повисла пауза. Престол Иоанн не завещал никому…

22Кампан – церковный колокол.
23Божий глас – так в старину называли церковные колокола.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39 
Рейтинг@Mail.ru