Золотой Трон

Марина Лазарева
Золотой Трон

3

Длительный переход из Лхасы в Кеш близился к концу. Марпата устал от утомительных, длиною в световой день, переездов, устал от бесчисленных ночлегов в становищах кочевников. Он, привыкший к высокогорью, с трудом переносил подобное путешествие. Равнинный воздух казался липким и пыльным. Давило грудь. Но все же эти неприятности не мешали Марпате любоваться невиданными ранее земными пейзажами, где совсем другие реки, другие деревья, другие люди. Они росли по-другому, жили по-другому, думали иначе. Марпата вглядывался в новые лица, вслушивался в неведомые ему языки. Все это оседало в душе новым, едва начавшим формироваться взглядом. Этот путь, добрую половину которого он еще не прошел, был первым самостоятельным шагом на пути его новой жизни.

Все чаще встречались пашни и виноградники. Он восхищался абрикосовыми деревьями и цветущими смоковницами. Он дивился неведомому миру, в котором так ярко светило солнце, где так бурно все цвело и благоухало, взлелеянное тем воздухом, который был ему непривычен.

Вдали показались белые купола. Еле различимые, они почти сливались в общей картине созерцания. Сердце Марпаты забилось. Кеш, город, где ему надлежало сменить попутчиков и с новым караваном тронуться в путь. Он уже рисовал в сознании этот переход, в мыслях он торопил время и представлял, как будет въезжать в ворота города, как…

Мысли Марпаты прервал перестук конских копыт. Стремительно приближаясь, он доносился сзади, словно множество скакунов состязалось с ветром. Вот уже всадники окружили караван. Неповоротливые, груженные тяжелыми тюками верблюды остановились, послушные сильным рукам чужаков, взявшим их под уздцы. Погонщики, торговцы… Смятение и хаос охватили караван прежде, чем пришло осознание беды. Преодолев великое расстояние, дойдя почти до цели, быть разграбленными, раздавленными шайкой разбойников! Что могло быть хуже?!

Крик, гиканье и ругань – все смешалось в пронзительный единый вопль расправы. Марпата от неожиданности опешил. Безоружный, не привыкший отвечать насилием на насилие, он, восседая между верблюжьих горбов, растерянно озирался по сторонам, стараясь сообразить, что же делать дальше.

Все произошло, как во сне. Воздух для Марпаты вдруг сделался густым, словно древесная смола, и в этом дрожащем мареве летел на него жаждущий крови всадник. Вороной жилистый конь легко нес его на себе. Длинная струящаяся грива густыми волнами касалась колен седока, сильного рыжеволосого юноши. В смятении мыслей Марпата отметил его недюжинную широту в плечах, его высокий рост. Глядя на несущегося навстречу всадника, фибрами души он ощутил его огромную волю, словно в жерле вулкана клокочущую в нем жажду крови. Марпата почувствовал ее привкус на губах. Стало жутко. Но каждый мускул словно затвердел в нем, и он, не отдавая себе отчета, пристально смотрел на всадника. С каждым мигом расстояние между ними таяло. Видимо, этот короткий миг пребывал вне общего хода времени, ибо все в нем замедлило свой ход. В этот миг Марпата осознал происходящее, так внезапно обрушившееся на него. Его ужаснувшийся дух всем своим естеством воспротивился кажущейся неизбежности, восстал, погрузив тело Марпаты в оцепенение, отразившись во взгляде всей своей нечеловеческой силой противостояния. Словно наваждение в сознание вплыл голос учителя: «Вздохни о Неречённом, и ты станешь другим, новым человеком. Этот вздох перенесет тебя в безмерность. Он обновит твое сознание. Ты сможешь изменять события, которые многим будут казаться неизменяемыми».

Тимур заметил взгляд Марпаты. Он был устремлен прямо на него. С каждым мгновением сила его росла. Этот взгляд жег, испепелял душу. Этот взгляд был сильнее Тимура. Захотелось остановиться, свернуть, но по инерции конь нес его навстречу Марпате. И вот конь, подвластный неведомой силе, встал. Неречённое… Их взгляды встретились глаза в глаза, душа в душу. И словно сошлись в поединке, немом, жестоком. Марпата ощутил на себе тяжелое дыхание всадника.

Тимур не мог совладать со взглядом Марпаты. Он проникал в глубь его естества, больно раня сердце, выжигая уверенность, иссушивая превосходство. Взгляд Марпаты обезоруживал. Тимур впервые почувствовал свою слабость.

Они смотрели друг на друга сквозь марево источаемых друг другом флюидов. Бурей неосязаемых эмоций сошлись они в немом поединке – горячая энергия Марпаты и холод Тимура, тонкой еле уловимой струйкой испаряющийся в небеса.

Рука Тимура взвилась вверх. То был знак его воинам. Конь, не привыкший отступать, сделал шаг назад. Но глаза Тимура неотрывно смотрели на Марпату.

– Довольно, назад! Не трогать караван… – дождем пролился над землей зычный глас Тимура. – Уходим! – Но невозможно оторвать взгляд, пока этот взгляд сам не отпустит его. Этот взгляд Тимур запомнит навсегда. Взгляд, который сейчас был сильнее него, который заставил его отступить. Тимур был побежден. В этот миг он сказал себе, что больше никогда не допустит собственной слабости.

Это мгновение, впитав в себя все произошедшее, вновь вернуло Марпату к реальности. Он увидел, как разбойники, повинуясь приказу вожака, отступили, и словно услышал облегченный вздох каждого, кто шел с караваном в Кеш. Беда отступила. Густой, давящий грудь воздух редел. Марпата впервые за многие дни пути облегченно вздохнул полной грудью.

4

Сегодня Тимур уединился от лишних глаз на излюбленной им крыше родного дома. Он лежал на спине, закинув руки за голову, устремив взгляд в небо. Мысли всецело овладели им, оттого взгляд, свободный от их контроля, вознесся сквозь воздушную невесомость в далекие заоблачные выси, не замечая на своем пути ни бирюзовой голубизны небесного свода, ни легких плывущих облаков, ни птиц.

Тимур пребывал в тяжелых раздумьях, грузом отяжеливших сердце после вчерашнего неудачного набега на торговый караван. Он не мог простить себе той невиданной слабости, которую проявил неожиданно для самого себя. Что это было и почему случилось так, Тимур не понимал. Он отступил перед взглядом обычного путника, идущего с караваном в Кеш. Кем был этот путник? Его глаза Тимур не забудет никогда! Излучающие неведомую силу, они заставили Тимура безотчетно остановиться перед вожделенной добычей. Тимур не мог простить себе, что кому-то удалось безмолвно, не прилагая видимых усилий, обратить его силу в немощь. Он не мог допустить этого. Неречённое…

Впервые Тимур ушел, оставив жертву нетронутой, чувствуя спиной, как она, безоружная, оторопевшая от неожиданности и безысходности, ничего не понимающая и не верящая в подобный исход, переводила дух. И, что-то оттуда, из-за спины, прокралось в самое сердце и поселилось в нем. Это «что-то» Тимур и принес к себе на крышу. От этого «чего-то» он и пытался сейчас избавиться. Взгляд незнакомца преследовал его, касаясь сокровенных струн души, сокрытых, непостижимых, и Тимур начинал сожалеть об этом набеге, жалея ни в чем неповинных людей. Это чувство было незнакомым и неудобным. Тимур пытался избавиться от него, но оно возвращалось с новой силой. Это «что-то» острой занозой застряло в сердце Тимура. Сейчас он желал одного: встретиться с неведомым незнакомцем вновь. И через годы он не забудет этот взгляд. Он сделает все, чтобы победить его!

Тимур искал оправдания в своей бедности, убеждая себя в необходимости совершаемых им набегов и грабежей, но это не помогало. Он старался найти ответ в нелегком положении его родного Мавераннахра, где царили раздробленность и полное неподчинение дому Чагатая, где каждый называл себя султаном, разрывая страну на множество кусков. Чем он, Тимур, был хуже тех беков и ханов? Он грабил людей, пусть то были соседи или случайные путники. Да, грабил! Но он не грабил Мавераннахр! Это для него было свято! Он любил свою страну. Он хотел ей лучшей доли.

Сегодня, в этом вареве сомнений, угрызений совести, страстей, Тимур вдруг осознал, что жаждет своей стране благополучия. Так, может быть, стоит бесчисленные набеги, направленные на собственное благо, обратить во благо Мавераннахра? И что это за странное чувство овладело им? Всего лишь один взгляд…

5

Едва забрезжило рассветное солнце, Тимур оседлал коня. Его путь лежал в Кеш. После долгой мучительной ночи, состоящей из обрывков забытья и бессонных раздумий, связующим звеном которых был неотступно всплывающий в сознании взгляд незнакомого путника, Тимур решил обо всем поведать шейху Заинуддину. Ему одному были известны слабости Тимура, лишь ему он мог доверить душевные терзания.

Заинуддин встретил Тимура, как сына. Обняв за плечи, он усадил его перед собой. От его взгляда, теплого, по-отечески доброго, и без объяснений не ускользнула обеспокоенность Тимура.

Тимур не решался говорить духовнику о вчерашних событиях. Он стыдился своей слабости. Он не понимал причины этой слабости. От того становилось нестерпимо унизительно, оттого дух его терял твердость. Тимур пытался разобраться в себе. Но во всем этом вареве душевных переживаний сердце Тимура подсказывало ему, что пришло время направить силу свою во благо Мавераннахра. Сегодня он пришел к Заинуддину просить совета и благословения:

– В этом году султан Кран, сын Саура, причинил много вреда. Он жесток и безжалостен. Все жители Чагатайского улуса, богатые и бедные, знатные и безродные, молят Аллаха, чтобы тот ниспослал смерть Крану, – Тимур говорил глухим уверенным голосом, но Заинуддин видел, как нуждается он в поддержке и совете. Заинуддин видел, что в Тимуре зрели новые ростки его будущих деяний.

– Я хочу наказать Крана, – Тимур вскинул на Заинуддина ищущий поддержки взор, – я хочу собрать войско и идти против него. Я хочу видеть Мавераннахр сильным единым государством. Но в деле войны у меня так мало помощников. Мое сословие не столь знатно, чтобы люди шли лишь за моим именем. Я беден. Хотя я многим делал добро. Я надеюсь, это мне поможет. Что скажешь, почтенный Заинуддин? – Тимур испытующе смотрел на духовника.

Заинуддин знал неукротимый нрав Тимура, знал, как в неистовом набеге тот все сметал на своем пути, как быстро и умело мог добыть нужные ему сведения, сплотить вокруг себя людей. Заинуддин знал, как шел за Тимуром народ.

 

Старец молчал. Он обдумывал сказанное Тимуром, взвешивая на весах мудрости каждое его слово. Заинуддин никогда не говорил Тимуру о том, что, видя сильный характер этого юноши, не только он, многие заглядывали в Коран, гадая на его судьбу. Ответ был един: «Тимур наделен Божьей силой и Божьей волей». Настал срок – и час пробил. Тимур сидел перед старцем, испрашивая благословения на задуманное им дело.

Заинуддин вздохнул. Тяжело опершись на колено, шейх встал и скрылся за низкой резной дверью, плотно прикрыв ее за собой.

В эти недолгие минуты ожидания Тимур вновь испытал то чувство неуверенности и слабости духа, которое все еще не отпускало его после вчерашнего неудачного набега на иноземный караван. Он задумался, и взгляд незнакомца, поразивший его, вновь предстал перед глазами, застилая собой все. Сейчас лишь Заинуддин способен был разрушить это влияние.

Вскоре, на облегчение Тимуру, его духовник вновь возник в проеме двери. Он держал в руках широкий, расшитый золотом пояс.

– Подойди ко мне, – подозвал он Тимура. Торжественно, словно это был ритуал посвящения, Заинуддин препоясал им Тимура. В следующее мгновение шейх достал шапку и плотно посадил ее на голову юноши. Затем он снял с пальца коралловое кольцо и протянул Тимуру:

– Да сохранит тебя этот перстень, сын мой!

Тимур взял массивное тяжелое кольцо. Бережно держа его в руках, внимательно разглядывая подарок, он заметил на внутренней стороне кольца надпись: «рости – расти».

«Если будешь справедлив, во всем встретишь удачу», – перевел он смысл прочитанных слов. Тимур поднял взгляд на Заинуддина. Еле заметная улыбка сквозила на лице духовника.

– Благословляю тебя, Тимур, – Заинуддин сложил перед собой руки, – благословляю тебя во благо Мавераннахра. Если будешь справедлив, во всем встретишь удачу. Я буду молиться за тебя, сын мой.

Глава VI

1

Который день вьюжил лютень [11], пуржил, бросался в окна охапками рассыпчатого колкого снега, навевая на Иоанна мрачные думы.

Скорбел, всем сердцем скорбел великий князь по тысяцкому своему Алексею Хвосту, верному слуге и другу, с которым дышали они единым духом. И вот, словно длань отсекли, словно око выкололи. Вчера нашли Алексея убитым и изувеченным на площади. Ох уж эти вечные боярские склоки! Да только понимал Иоанн, не в склоках дело, а в том, что Алексей Петрович Хвост-Босоволков поплатился за рьяное раденье об освобождении Руси от власти татар! И он, Иоанн, хоть и не в полный голос, а поддерживал тысяцкого и, поперек взглядов отца своего Ивана Калиты и старшего брата Симеона, всем сердцем стремился к миру с Литвой, противясь «рабскому подчинению татарам». Не стало Хвоста, и словно твердь земную вышибли из-под ног Иоанна. Один он оставался в чаяниях своих.

«Да, тяжела ныне власть, – вздыхал князь, – беспорядки кругом, смутьяны. Трудна доля. Во все времена Москва покорностью славилась да любовью к государям своим. Почто мне, сыну Калиты, который умел властью распорядиться, который прочно держал всех и вся, так непросто дается княжение? Почто?!»

Массивная дубовая дверь, натужно кряхтя застывшими от мороза петлями что-то невнятно проворчав, тяжело отворилась, впуская в княжьи покои вместе с Андреем Троицким морозный ветреный дух.

Недобро поежился великий князь. Едва взглянув на своего подданного, понял он, худые вести принес ему Троицкий. Вот только с какой стороны подвоха ждать? Кто из князей готовит ему западню?

– Княже, – с порога обрушился на Иоанна Троицкий, – убит хан Джанибек… по пути из Тебриза в Сарай ал-Джедид, убит Тоглу-баем. Но, по всему, сын его, Бердибек, не последний в том деле человек. Слух идет, давно он жаждал смерти отца.

Ни для кого не было тайной, что последнее время хан Джанибек сильно болел, непроходящими хворями своими обнадеживая наследников скорым концом. Все же Провидение открыло перед Джанибеком золотую карту, и он быстро пошел на поправку. Но там, где милостива длань Всевышнего, коварна рука недруга.

Не ожидал Иоанн такого поворота в Улуг-Улусе. Давно был он наслышан о крутом и злом норове Бердибека. Властолюбивый и жестокий, теперь он по-иному заставил Иоанна посмотреть на будущее Московского Княжества.

– Это еще не все, княже, – Троицкий, теребя шапку, запинаясь от волнения, продолжал рушить на Иоанна одну весть за другой, – баскак [12] Кошак требует от тебя немедленной с ним аудиенции.

2

Иоанн II, великий князь вассального московского княжества Улуг-Улуса, стоял, склонив голову в покорном поклоне, пред восседающим перед ним баскаком Кошаком. На этот раз посол был короток в речах с московским князем. Иоанн уловил в интонации баскака изменившееся настроение. В голосе Кошака благожелательность и добродушие Джанибека сменились вдруг твердостью и алчностью Бердибека.

– Я должен сообщить тебе, – баскак несколько надменно смотрел на Иоанна, – что Султан Джалал ад-Дин Махмуд [13] почил вечным сном. Отныне ханом провозглашен сын его, Султан Мухаммад [14].

Тому, что вместо тюркютских, привычных слуху имен правителей Улуг-Улуса Иоанн услышал витиеватые мусульманские имена, князь ничуть не удивился. Начиная с Узбек-хана все золотоордынские ханы принимали ислам и наряду с тюркютскими именами носили имена мусульманские.

Как это часто бывает при осознании столь важных известий, мысли в голове Иоанна сменяли одна другую, не успев родиться: «Ханская власть при Узбеке была достаточно сильной. Тогда не только в татарах, и на Руси ощущали его единовластие, тогда росли новые города. Сарай ал-Джедид [15] тому пример. Джанибек несколько ослабил эту власть. В Чагатайском улусе и Улусе Джучи султаном стал называться каждый потомок династии Чингисхана. Если это продолжится и при Бердибеке, настанут времена, когда не останется ни одного представителя ветви Джучидов, ведущих свое родство по прямой линии от Бату-хана. Тогда-то и начнется в татарах настоящая замятня. Недалеко то время…»

Сомкнувшись в узкие щелки, взор Кошака сделался вдруг подозрительным, словно баскак уловил княжеское настроение:

– Султан Мухаммад повелевает увеличить выход. Он считает, что это не обременительно для тебя, если, конечно, ты… хочешь править княжеством. Если же нет… Наказание не замедлит себя ждать. Султан Мухаммад благороден, он не допустит несправедливости, но у Султана Мухаммада есть права. Хан, как глава царствующего рода и верховный правитель, имеет право распоряжаться всеми владениями страны, всеми землями, принадлежащими улусам. Ему также принадлежит право убить и оставить в живых своего подчиненного, ибо он – верховный судья. Наконец, хану принадлежит право издавать законы, обязательные для всех его подчиненных, ведь это охраняет устройство и порядок государства. В интересах государства он совсем немного увеличил выхода. Скоро состоится Курултай в честь вступления Султана Мухаммада на ханский престол. К этому времени постарайся выполнить веленное. Тебе надлежит быть на Курултае, дабы засвидетельствовать свое почтение Хану.

Недоверие не покидало Кошака. Да, здесь, на русской земле, он представлял власть хана, власть безграничную, карающую за любое неподчинение, но Кошак знал, что это была уже не та всемогущая власть, коей некогда держали татары Русь.

Еще четверть века назад опустошительными набегами усмиряли они любое неповиновение. Сейчас же на Руси, пока шепотом, пока на ухо соседу, начал поговаривать люд о несправедливости власти татар над Русью, о решимости скинуть с русских плеч монгольские путы.

Кошак исподволь чувствовал эти настроения и в князе Иоанне. Татарский баскак понимал, что разорительные былые набеги на русские княжества могут вернуться эхом на их земли, и нужно искать иные пути, дабы оставить в своей зависимости Русский Улус.

Не догадываясь об опасениях Кошака, Иоанн пришел в отчаяние. Он слишком хорошо понимал, что новая дань разорит, погубит Отечество. Не укрыться! Не слукавить! Давно татарские численники изочли всех от мала до велика. На всех наложили выхода. И коль Бердибек так круто повернул, даруги [16] все просчитают и не замедлят послать данщиков на Русь. Нужно было искать выход немедленно, сейчас.

3

Скрипя полозьями, к терему Иоанна Кроткого один за другим подъезжали запряженные в «тройки» сани. Дабы не затягивать дело, порешили князья собраться вместе, единым разумением осмыслить, как не допустить обложение русских княжеств непомерной данью, не пустить по миру бояр, как уберечь казну от разора, не сгубить Отечество. Одну думу думают и муромцы, и рязанцы, и черниговцы, и тверичи.

Тяжел дух в покоях княжьих. Тяжел от всеобщего уныния, от дыхания непомерно взволнованного. Оттаяли в тепле бороды боярские, раскраснелись лица. В жарких спорах испарина проступила на лбах. И так загадывают князья и эдак, а все без ответа дума остается. Одно лишь ясно: всем миром надлежит ехать в татары на поклон к Бердибеку. От этого, как от судьбы – не уйти, а уж выхода, скрипя казной, придется собирать. Тяжел дух в покоях княжьих. Тяжело в сердцах у бояр.

Алексий сегодня не многословен. Сидит среди всех, но словно нет его, словно со стороны наблюдает за сетованиями князей да бояр. Он, митрополит Киевский и всея Руси, родившись в Москве более полувека тому назад, всей душой любит эту землю, радеет за нее. В шестьдесят четыре года в нем бурлит родник неиссякаемой энергии. Твердость его характера сочетается с настойчивостью, деликатной, но неотступной. Благодаря уму и полученному образованию, Алексий имеет весомое влияние не только на церковников. Прислушиваясь к его мнению, все русские князья идут к нему за советом. Воспринимаемое как данность, слово Алексия звучит порой весомее, чем слово великого князя.

Иоанн заметил отстраненность митрополита от общих разговоров, которые говоренные-переговоренные, молотые, словно вода в ступе, не по первому кругу переливались из пустого в порожнее. Чувствовал Иоанн, имел Алексий особый взгляд на беду, которую Кошак обрушил на него. Давно держал митрополит в мудрой голове решение, как спасти Русь от татарской алчности, как не допустить разора и нищеты.

…Сквозь настежь распахнутую дверь полутемное от ранних начинающихся сумерек помещение заполнил свежий морозный воздух, вытесняя наружу вместе с тяжелым удушливым духом страсти, сомнения и уныние, только что царившие здесь.

 

Обезлюдели княжьи покои. Ни с чем разошлись бояре, оставив с глазу на глаз великого князя и митрополита. Не понимал Иоанн спокойствия Алексия. Русь стояла у края пропасти, а он, если не сумеет заплатить дань, – на шаг от смерти. Пока гадал да раздумывал великий князь о невозмутимости митрополита, всякое промелькнуло в голове: дескать, Алексий – церковный человек, а церковников никого писцы татарские не переписывали, стало быть, и данью он не обложен, чего волноваться. Да только сам потом устыдился своих мыслей.

Алексий, испив воды из тяжелой глиняной кружки, подошел к небольшому мутному окну, сквозь которое едва просматривались сумеречные окрестности двора с высоким деревянным забором.

– В горле пересохло, пока судились здесь да рядились, – негромко молвил митрополит, – одно тебе скажу, Иоанн Иоаннович, вместе с тобой и вместе с другими князьями в татары поеду. Буду просить милости Бердибека не повышать выхода.

И вновь устыдился Иоанн своих темных мыслей. Смелое решение брал на себя Алексий, настолько смелое, что и помыслить было трудно. Станет ли Бердибек, уже прозванный за хищность свою Тигром, снисходить до слов русского митрополита?!

– Видно, запамятовал великий князь, – с добродушной иронией упрекнул его Алексий, – а не далее, как летом, хан Джанибек посылал тебе письмо, в коем требовал, чтобы я немедля приехал в татары, исцелить матушку его – хатунь Тайдулу, а коли не приеду, грозился полонить Русь. Хоть Джанибек и сложил уже голову от руки сына своего, Тайдула еще очень хорошо помнит, как чудесно прозрела. На нее и надеюсь.

Вдруг всплыло в памяти Алексия и то, как собирался он в Орду, и то, как перед отъездом совершил молебен в Успенском соборе, как молил Господа и пресвятую Богородицу о помощи. Вспомнилось, как во время молитвы сама собой загорелась вдруг свеча у гроба святителя Петра, тогда-то и понял Алексий, что это сам Господь благословляет его и посылает добрый знак.

Татары тогда приняли русского митрополита как самого дорогого гостя. Когда препроводили его к ханше, она, умилившись, прослезилась и рассказала ему доверчиво, что видела вещий сон, будто бы пришел к ней сам Святитель в архиерейском облачении, а с ним и тот, чей голос она слышит сейчас.

– Пусть всем, кто прибыл вместе с русским священником, приготовят такие же одежды, какие я видела во сне, – приказала Тайдула своим подданным.

Словно десница Божья управляла тогда Алексием. Он облачился в ризу, что принесли ему по приказу царицы. Из воска той свечи, что так чудесно возгорелась в Успенском соборе (он взял ее с собой в Улуг-Улус), Алексий сделал новую свечу. Таинство исцеления осталось за закрытой дверью покоев царицы, в которых митрополит русский свершил святой молебен Богу, окропив глаза больной святой животворящей водой.

Счастье прозрения достойно оценит лишь тот, кто пребывал во мраке.

– Вот перстень, – митрополит протянул Иоанну правую руку. На среднем пальце красовался усыпанный драгоценными каменьями массивный перстень, – мне подарила его хатунь Тайдула в знак благодарности. Я возьму его с собой на всякий случай как напоминание.

Но не только непомерная дань, наложенная на Русь, не только отъезд в татары волновали сейчас Алексия. Все это было полбеды. Страшился Владыка взглядов князя на власть Улуг-Улуса над Русью. Беспокоило митрополита его негласное, невысказанное противление подчинению татарам. Однако Джанибек доверял Иоанну. В споре за великое княжение хан отдал предпочтение ему. Но Джанибек мертв. А Бердибек ох как коварен!

– Еще вот о чем хочу поговорить с тобой, Иоанн Иоаннович, – решился на откровенность митрополит, – не время сейчас портить отношения с татарами. Повремени, князь. Андрея Босоволкова убили. Некому поддержать тебя в твоих думах. Да и не время…

Проведя бессонную ночь в мыслях об убитом тысяцком, Иоанн и сам начинал понимать, что самое безопасное сейчас для него во всем поддерживать татар, как некогда делали это брат его и отец. Однако тенью в сознание прокрадывался один и тот же вопрос: «Почему Русь ходит под татарами?»

11Лютень – февраль (старославянское).
12Баскак (баскаки) – наместники – послы, которые вместе с военными отрядами направлялись Ордой на Русь для наблюдения. Русские князья у себя дома должны были через них согласовывать все дела.
13Султан Джалал ад-Дин Махмуд – второе имя хана Джанибека.
14Султан Мухаммад – второе имя хана Бердибека.
15Сарай ал-Джедид – «Новый Сарай» (арабск.). Вторая столица золотоордынского государства. Город построен ханом Узбеком в 30-е годы XIV века. Останки города находятся у села Царев Волгоградской области.
16Даруги – чиновники, заведующие сбором дани.
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39 
Рейтинг@Mail.ru