Золотой Трон

Марина Лазарева
Золотой Трон

5

С тех пор, как Марпата поступил на службу к аптекарю Зульхакиму, в землянку Коддуса он стал приходить лишь переночевать. Он помнил о немощи старика и всегда приносил для него еду. Однако их беседы за вечерним кумысом стали намного короче, но все же не потеряли взаимного интереса. Марпата рассказывал старику о том, как работал у Зульхакима, как Зульхаким доверял ему лишь нехитрую работу, заключающую в себе мытье посуды из-под всевозможных мазей и микстур, и совсем не интересовался его знаниями.

– Я согласен на все, – смиренно вздыхал Марпата, – лишь бы Зульхаким платил мне.

Марпата мечтал скопить денег и обзавестись собственным жильем. На днях он продал верблюда. Если к тем динарам прибавить еще заработанные у Зульхакима деньги, то можно было наскрести на скромное жилье.

– Тогда мы с тобой, дядюшка Коддус, переберемся из этой землянки. Ты приютил меня в трудную минуту, так неужели я брошу тебя одного в твоей немощи.

В подобных разговорах с Марпатой в глазах Коддуса проступали слезы. Неужели Судьба опять поворачивалась к нему лицом? Конечно же он не откажется от помощи Марпаты.

Сегодня у Марпаты выдался свободный день. Мороз не ослабевал, но светило солнце. Ветер успокоился, а воздух мерцал инеем. Коддус давно хотел показать Марпате могилы своих близких, и вот сегодня природа благоволила его желаниям.

Марпата и старик вышли из землянки и через квартал таких же, как Коддус, бедняков спустились с городского бугра к ерику. Извилистый, с берегами, поросшими прошлогодним камышом, сейчас соломенно-бурым и хрупким, ерик отделял городской бугор от другого бугра, который служил горожанам кладбищем. И здесь, в этом городе мертвых, куда Марпата и Коддус перешли через скованный льдом ерик, обитатели его существовали по земным законам иерархии. У самого подножья бугра ютились многочисленные холмики земли, без ограждений и украшений. Без объяснений было ясно – это могилы бедняков. Холм земли, и больше ничего. Но Коддус вел Марпату мимо бедняцких могил дальше, на верх бугра. Теперь могильные холмы сменились деревянными склепами. Коддус замедлил шаг. Он искал глазами знакомую усыпальницу. Зимой, покрытые слоем белого снега, все они казались одинаковыми.

– Вот здесь, – наконец остановился около одного из деревянных склепов Коддус, – здесь я их и похоронил, – тяжело вздохнул он.

Марпата обвел взглядом бугор. Чуть выше, в центре бугра, деревянные склепы уступали место добротным кирпичным усыпальницам. Марпата догадался – там хоронили самых богатых.

Постояли. Помолчали. Здесь на бугре, на вольном просторе, давал о себе знать ветер. Забиваясь в щели деревянных усыпальниц, он стонал, посвистывал, подвывал. Марпата поежился.

– Это души усопших кружат над нами, – прошептал Коддус, – слышишь их голоса…

Марпата удивленно взглянул на старика, а Коддус, не замечая недоумения Марпаты, продолжал:

– Чтобы души не могли свободно приходить к живым и чинить им бесчинства, усопших хоронят подальше от города, через реку. Река мешает душам перебираться к живым. Этот ерик и разделяет город живых от города мертвых.

«Странные все же люди живут здесь, – думал Марпата, – берегут тела и боятся душ».

Марпате вспомнился родной Тибет. На его каменистой земле нет кладбищ. Там тела усопших расчленяют и дают на съедение грифам, потому что тело считают лишь прахом, а душа – это Высшее Я, этот дух, который всего лишь использует тело для постижения уроков, уготованных ему на Земле. «Усвоив уроки, души уходят отсюда навсегда. Так стоит ли хранить тела и бояться душ?»

Весь обратный путь шли молча. Кладбищенскую тишину нарушал лишь хруст снега под ногами, здесь более глубокого, чем в городе, пение вновь усилившегося ветра да тяжелое дыхание старика. Коддус, погруженный в воспоминания, оставил Марпату позади, и, казалось, совсем забыл о нем. Марпата тоже пребывал в своих мыслях. Он вспоминал ламу Чинробнобо, родителей, которых оставил в Тибете. Здесь на кладбищенском бугре он впервые осознал, как же все-таки они были далеки от него. Вряд ли когда-нибудь он увидит их снова. От ощущения невосполнимой потери сердце защемила тоска. Сейчас и Марпата, и Коддус переживали одни и те же чувства. Один снег скрипел у них под ногами, один бугор раскинулся под ними, но шли они по этому снегу, по этому бугру, каждый находясь в своем, потерянном ими мире. Эти миры, захватив Марпату и Коддуса всецело, еще долго удерживали их в одиночестве.

…Они сидели друг против друга и пили чай. Сваренный на скудном огне из прессованных толстых чайных веток и старых листьев, приправленный коровьим молоком. Местный чай напоминал Марпате тот, что варили в его родном Тибете, из которого готовили потом тсампу. Марпата положил в чай кусок бараньего жира. Расплываясь по поверхности желтыми кругами, вкус его отдаленно напоминал Марпате вкус ячьего жира, в излюбленной пёба тсампе.

Попивая чай, Марпата неотрывно смотрел на очаг. Пляшущие языки пламени завораживали, навевая воспоминания его жизни в Тибете. В двенадцатый лунный месяц, в канун Нового года, в монастыре устраивали танцевальное шествие, чтобы изгнать злых духов старого года. Марпате нравилось участвовать в этом празднестве, полном загадочности и тайны. Живя в монастыре, он всегда знал, что и в его родной деревне, в его родительском доме тоже исполняют этот ритуал, сжигая ночью пучки соломы, вынося на дорогу старый мусор, изгоняя злых духов, чтобы затем в первые три дня первого лунного месяца встретить самый большой праздник – Новый год. Обычно он начинался, когда зацветали персиковые деревья. И ничто не сравнится с праздничным угощением пёба, с его задорными танцами и шутками.

Марпата вздохнул и посмотрел на Коддуса. Словно в подтверждение своей убежденности, что Тибет лучшее место на земле, он попросил старика рассказать ему про Хаджи-Тархан.

– Да что я могу сказать, – посетовал старик, – пожалуй, только то, что слышал от моих предков, да от людей… Говорят, очень давно эти земли принадлежали куманам, но татары отняли у куман их владения, поселились там и основали свое царство. А город, говорят, стоял в этих местах еще до похода сюда хана Бату, и назывался Аши-Тархан, что будто бы означает – «город большой, каменный». Про Аши-Тархан ходят еще и другие легенды, будто бы некий Аши, получив от своего хозяина свободу, со многими тарханами, что были у него, удалился к реке, на правой ее стороне сделал окоп и назвал его Аши-Тархан. А еще рассказывают, что поселился на этом месте благочестивый хаджа. Султан отдал ему это место в тархан, то есть беспошлинно. На этом месте возникла деревня, которая быстро выросла в город. Да что там, – вздохнул старик, – многое говорят, а кто прав, не разобрать. Говорят, двести лет назад город уже стоял. Возник, и все тут. А когда?… Какая разница! Не мог не возникнуть. Со всего света стекаются сюда пути, – подумав, добавил: – …и болезни.

И правда, черная смерть, что унесла жизни близких старика Коддуса, возникла в те страшные годы за Тибетом – на краю земли. Через Хорезм, Китай, Индию пробралась она и в Хаджи-Тархан, чтобы, алчно пожрав многие жизни, удалиться вдоль азиатского побережья Эгейского моря в Египет, в Сирию, а затем перекинуться на земли Святой Руси.

Марпата снова уловил в голосе старика горькие нотки. Еще не стерлись из памяти утреннее посещение кладбища и рассказ Коддуса о его семье. Опять молчание наполнило землянку. Только потрескивали сучья. Только пламя, возобладав над сыростью горящих поленьев, разгоралось все сильнее, наполняя землянку теплом.

6

Теплом наполнялась душа Марпаты, когда он вновь и вновь, все чаще возвращался мыслями во времена его детства, где еще был жив брат, где всей деревней от души веселились на праздниках. И всякий раз задумывался над тем, когда впервые пришла к нему мысль покинуть родину ради чужой земли? Почему в желании своем он был так неотступен? Как монах, много лет проживший в монастыре, Марпата знал: ничего не происходит в этом мире случайно. Даже самая малая случайность выстраивается со временем в закономерность. Мог ли тогда он, малолетний ребенок, постичь всю грандиозность его детской прихоти? Да и прихоти ли? Кто знает, может, останься Марпата жить на земле своих предков, он, как молодой росток, проросший не в той почве, не под тем небом, лишенный необходимого воздуха, зачах бы? Стало быть, его место здесь, под солнцем ханства кыпчаков, в Хаджи-Тархане, в этом сплетении торговых путей, дорог, наречий, в этом летнем местопребывании ханов, которое сами они называли тахтгахт. Марпате – потомку высокогорного пёба – труден был и воздух этих низинных мест, и обычаи народа, и его язык.

Но Марпата с детства чувствовал необходимость своего пребывания здесь, хотя еще и не осознавал времени, в котором ему предстояло жить. А между тем Хаджи-Тархан, Сарай ал-Махруса и другие города Великого Улуса едва оправились от страшного разгула черной смерти. Нещадно, без разбора забирала она жизни младенцев и стариков, женщин и мужчин, косила скот и все подвластное ей. Великий мор, шествуя по земле, уносил с собой несметное число жизней, а чудом уцелевшие люди не могли предать земле умерших, так много их было.

Марпата пришел на землю Хаджи-Тархана уже после того, как хан Джанибек направился с войной в Азербайджан и разбил войска Мелика Ашрефа – правителя этой горной страны. Этот завоевательный поход Джанибека стал последним успехом Улуг-Улуса. Год, когда Марпата пришел с караваном в Хаджи-Тархан, стал последним годом благополучия, спокойствия и сильной власти ханов этой могучей державы Чингизидов.

Хан Джанибек умер по пути из Тебриза в Сарай ал-Джедид. Узнав о смерти отца, сын его Бердибек (по мнению многих, повинный в этой смерти) вывел войска из Азербайджана и спешно направился в столицу. Уничтожив многих своих братьев, Бердибек взошел на ханский престол, заронив в землю своего государства проросшие зерна великого булгака [20].

 

Именно в таком государстве джучидов предстояло жить Марпате, и трудности его, как и его успехи, только начинались.

Глава VIII

1

Дни, что проводил Марпата в работниках у Зульхакима, тянулись скучно и монотонно. Аптекарь не доверял ему ничего, кроме мытья посуды и уборки помещения. Много раз за день Марпата переставлял на полках баночки, коробочки, беспрестанно стирая с них кажущуюся Зульхакиму пыль. Марпата читал названия снадобий, трав и порошков. Он видел, как сочетал их друг с другом аптекарь, отмечая в уме, как бы это сделал он. Занимаясь мытьем посуды, Марпата вспоминал, чему его учил Чинробнобо. Многое, что прописывал Зульхаким приходящим к нему горожанам, Марпата приготовил бы иначе. Где-то изменил бы пропорции, где-то состав. Многих трав и порошков аптекарь Зульхаким не знал, их вообще не знали на этой земле, а для тибетских высокогорий эти снадобья были столь же обычны, как излюбленная пёба ежедневная тсампа.

Марпата порой удивлялся тому, как можно было не знать тех или иных приемов, от которых зависело скорое выздоровление больного. Несколько раз Марпата пытался открыть Зульхакиму некоторые рецепты тибетских снадобий, но аптекарь всякий раз либо делал вид, что не слышал, либо нескрываемо раздражался. Понимая свое незавидное положение, Марпата умолкал, вновь принимаясь за каждодневную рутину.

Сегодня Марпата пришел в аптеку по обыкновению рано. Сделав все необходимые приготовления, он заканчивал наводить порядок на столе Зульхакима. Аптекарь любил, чтобы во время работы все было у него под рукой: его любимые весы, которые он считал самыми точными, ряд необходимых емкостей с порошками, мешочков с травами. И всякий раз Марпата должен был расставлять это строго в одной и той же последовательности, как того желал Зульхаким.

В комнату вошла Айгуль – дочь аптекаря. Обычно сдержанная, сейчас она была несколько взволнована. На ее луноподобном лике цвел румянец, а в глазах, глубоких, почти черных, сквозило беспокойство. За всю недолгую жизнь Марпаты Айгуль была первой девушкой, на которую он смотрел как-то иначе. Он и сам не мог объяснить как, но Айгуль волновала его. Ее гладкая мраморная кожа дышала весной, источая неповторимый еле уловимый аромат. И это влекло к ней Марпату еще больше. В монастыре он научился владеть своими эмоциями, и Айгуль даже не догадывалась о его интересе к ней.

– У отца сильный жар. Сегодня он всю ночь метался в бреду. Дайте что-нибудь, что могло бы помочь ему, – обратилась к Марпате девушка. Она беспокоилась за отца, оттого голос ее дрожал звонким колокольчиком.

Еще вечером аптекарь был совершенно здоров, но ночью он проснулся от сильной головной боли. Сердце бешено колотилось в груди, а щеки пылали. Перепуганное семейство суетилось у постели больного, стараясь хоть чем-то ему помочь. Позвали лекаря. Тот пустил Зульхакиму кровь и послал за снадобьем.

Марпата знал, для снижения жара в теле аптекарь всегда делал одну и ту же микстуру. Этой микстурой он напоил полгорода и считал ее панацеей. Среди множества аптекарских емкостей Марпата безошибочно нашел ту, что просила Айгуль, и протянул девушке.

Сегодня аптека осталась на пригляде Марпаты. За целый день лишь несколько человек заглянули к нему. Марпата выдавал нужные снадобья, если знал наверняка, что нужно посетителю. Если он в чем-то сомневался, то на правах ученика разводил руками.

Вот уже три дня аптекаря не отпускала болезнь. Он лежал в полузабытьи, иногда лишь ненадолго приходя в себя. Каждый день к нему являлся лекарь, всякий раз делая кровопускания. Но все это не только не помогало Зульхакиму, напротив, ему становилось хуже. За снадобьем прибегала Айгуль. Сегодня, когда Марпата отмеривал очередную порцию микстуры, она вдруг разрыдалась.

– Ничто, никто не в силах ему помочь, – от бессилья ее хрупкие плечики вздрагивали, – он не умрет? Ведь он не умрет, – она с отчаянной надеждой заглянула в глаза Мапфаты.

– Можно, я посмотрю на него? – спросил он Айгуль. В ее глазах возникло откровенное удивление. – Можно, я посмотрю на него? – повторил Марпата.

Всхлипывая, Айгуль неуверенно кивнула головой и повела Марпату к отцу. Аптекарь пребывал в забытьи. Раскрасневшееся лицо оплыло, губы потрескались. Его лоб прикрывала влажная тряпица. Беспомощное тело грузно лежало во множестве одеял и подушек.

Марпата посмотрел на Зульхакима. Это был совсем не тот, вечно суетящийся здоровяк. Сейчас он вызывал жалость.

– Если позволит госпожа, – обратился Марпата к Айгуль, – я приготовлю больному другое снадобье. Живя в Тибете, я изучал медицину. У нас несколько иные средства. Кое-что я привез с собой.

Уже после первого приема того снадобья, что дал Марпата Зульхакиму, больному стало легче. С лица сошла багровость, а хрип, беспрестанно вырывавшийся из груди, сменился ровным дыханием. Жар постепенно спадал. Аптекарь уснул.

Айгуль смотрела на Марпату изумленно. Теперь она не хотела отпускать его от постели отца. Все дни, пока Зульхаким был прикован к постели, Марпата находился около него. Уже третьи сутки он не выходил из аптеки. Мальчик-служка принес из землянки Коддуса его мешок, где хранилось все необходимое для снадобья, и толстый свиток с рецептами тибетского врачевания. Углубившись в записи, Марпата долго искал нужную запись. Найдя, размышлял, отвергал, искал вновь, пока, наконец, ему не встретился очень древний рецепт, доставшийся от старого монаха Тенчига. На счастье, в закромах своего дорожного мешка он нашел все необходимое для приготовления снадобья.

Зульхаким быстро шел на поправку. Теперь Марпата не замечал, как летело время. Он разрывался между аптекарем и его заведением. Марпата видел, что знания, полученные им в монастыре, принесли пользу. Это радовало, и Марпата стал немного смелее. Он даже несколько раз предложил свои рецепты тем, кто приходил в аптеку за снадобьями.

Теперь Айгуль смотрела на Марпату с нескрываемым восторгом, и, только ее отец оправился от тяжелой болезни, с радостью сообщила ему о чудесном рецепте Марпаты.

– Он добрый, он обязательно поделится с тобой секретом своего снадобья, – верещала над ухом Зульхакима дочь. – Ты будешь продавать это снадобье, и оно принесет тебе успех.

Но Зульхаким словно не слышал. Напротив, как только Айгуль заводила разговор о работнике и его лекарских знаниях, лицо аптекаря багровело, а скулы начинали ходить желваками. Оставляя увещевания дочери без ответа, он лишь громко сопел и отворачивался. Очень скоро аптекарь вновь занялся своим лекарским ремеслом. Казалось, силы, потраченные им за время болезни, вернулись к нему с лихвой. Он с еще большим усердием развешивал на весах порошки, готовил микстуры да высматривал вездесущую пыль на полках и стеллажах. Теперь для своей работы он использовал вдвое больше посуды, чем надобилось ему раньше, так что у Марпаты не оставалось ни единого свободного мгновения.

Казалось, аптекарь был загружен работой невпроворот до такой степени, что вообще перестал замечать работника, а если тот и попадался ему под руку, то всякий раз Зульхаким раздражался гневным окриком. Марпата не мог понять подобных перемен. Он не ждал благодарности, но озлобленности аптекаря он тоже не ожидал. Марпата беспрекословно выполнял все, что требовал Зульхаким, стараясь ни в чем не перечить хозяину. Он боялся потерять даже такую работу, даже те мизерные крохи, что достались ему с невероятным трудом.

За вечерним чаем в землянке он рассказывал Коддусу о переменах в отношении к нему Зульхакима. Старик от удивления только разводил руками. Он не знал его таким. Прежде Зульхаким был доброжелателен со всеми и не завистлив. Неужели это недоброе чувство овладело им?

И Зульхаким, освободившись вечерами от лекарских дел, оставался один на один со своими мыслями. Он и впрямь не на шутку обеспокоился познаниями Марпаты. Столько лет он был единственным аптекарем в городе. К нему шли со всей округи. Ему верили. И вдруг объявился какой-то пришлый иноземец, который пытался учить его! Нет! Зульхаким не мог допустить этого. «Избавиться… Всеми правдами и неправдами избавиться от работника. Но как?! Прогнать, или… Нет! Нет! Самое лучшее сейчас оставить работника подле себя, загрузить работой и ни в коем случае не давать ему проявлять инициативу» – так размышлял Зульхаким, и на сердце у него с каждым днем становилось все мрачнее, тем более что за столь короткий срок уже не один посетитель спрашивал о Марпате, о чудодейственных снадобьях, которые он предлагал людям.

2

Раннее утро, как обычно, погрузило Зульхакима и его работника в заботы, приготовления и ожидание посетителей. Аптекарь придирчивым взглядом оценивал стеллажи и полки, на которые Марпата только что расставил все имеющиеся баночки, кувшинчики, мешочки. Сегодня Зульхакиму не понравилось, в каком порядке расположил Марпата его принадлежности. Его рука занеслась было над всем этим множеством аптекарских мелочей, но разум вовремя охладил пыл. С чем он останется, если одним махом повергнет все это на пол?!

Скрипнула входная дверь, заставив Зульхакима унять свой гнев, и в следующий миг он уже превратился в услужливого улыбающегося добряка, готового прийти на помощь каждому, кто постучится к нему в дом.

На пороге стоял человек. Его длинный, расшитый золотыми нитями халат, застегивающийся посередине на пуговицы из драгоценных камней, его кожаные темно-коричневые сапоги, отделанные по голенищу шелковой тканью с золотой вышивкой, говорили о том, что в аптеку пожаловал весьма знатный и влиятельный вельможа.

Зульхаким мельком бросил взгляд на тугую кожаную мошну, что висела на поясе у вельможи. Блеск воображаемых в ней монет тотчас заставил аптекаря склониться в почтительном поклоне. Подобострастно кивая головой, он беспрестанно обнажал в улыбке поредевшие за жизнь зубы. Однако он уже успел жестом показать Марпате, чтобы тот удалился из комнаты.

Вельможа, окинув взором помещение, ответил на приветственные поклоны аптекаря еле заметным кивком головы.

– Чем могу служить господину? – Зульхаким заискивающе заглядывал в глаза посетителю.

Вельможа не спешил с ответом, а взгляд его скользил то по стенам с полками и стеллажами, то по столу, на котором стояли излюбленные весы аптекаря, то вдруг устремился на дверь, за которой несколько мгновений назад скрылся Марпата.

– Уважаемый, – растягивая слова, обратился вельможа к Зульхакиму, – меня привело к тебе одно интересное обстоятельство. Люди говорят, будто у тебя в работниках живет некий иноземец, знающий чудодейственные секреты исцеления.

Зульхаким побелел от неожиданности. Его губы задрожали. Комок подступил к горлу. Сейчас он ненавидел Марпату за своеволие, которое тот проявил, предлагая горожанам свои рецепты. И зачем он взял его к себе в работники? Сейчас Зульхаким не мог простить себе этой оплошности.

– Людям свойственно ошибаться, – тихо ответил Зульхаким вельможе, – у меня действительно есть работник-ученик, но он пока еще ровным счетом ничего не понимает в аптекарском деле.

– Я не сказал тебе, уважаемый, – не меняя интонации, продолжал вельможа, – я пришел к тебе по просьбе моего господина эмира Харун ад-Дина. Он хочет видеть твоего работника. Он просил немедля доставить его во дворец.

Самообладание едва не покинуло Зульхакима. Из последних сил, собрав дух в единый комок, он ответил:

– К сожалению, сегодня я отпустил моего работника на отдых. Его здесь нет. Он живет в землянке одного нищего, на окраине города, но где точно, мне неизвестно.

– А кто только что вышел отсюда? – прищурив глаза, вельможа указал на дверь, ведущую в жилище Зульхакима.

Аптекарь опустил глаза, но остался невозмутим.

– Если окажется, что ты скрываешь своего работника от эмира, если ты лжешь, уважаемый, – возвысил голос вельможа, – тебе отрежут язык!

Зульхаким потерял дар речи. Пытаясь оправдаться, он лепетал что-то невнятное, пока затуманенный разум его все же не возобладал над человеческими слабостями.

– Марпата! – позвал он работника.

20Булгак – смута (тюрк.).
1  2  3  4  5  6  7  8  9  10  11  12  13  14  15  16  17  18  19  20  21  22  23  24  25  26  27  28  29  30  31  32  33  34  35  36  37  38  39 
Рейтинг@Mail.ru