Марина Хамицевич Градус

Глава 6. «Нормальные люди»

К приходу гостей квартира Арсения и Виолетты выглядела так, будто в ней умели жить красиво. На кухне горел мягкий свет над островом, бокалы стояли ровными рядами, тарелки с закусками блестели маслом, зеленью и тонкими ломтиками сыра. В гостиной играла музыка – не слишком громко, только чтобы расслабиться. На подоконнике стояли свечи, которые Виолетта купила «для атмосферы», хотя сама не верила, что атмосфера способна решить хоть одну проблему.

Она поправила салфетки возле тарелок и окинула стол внимательным взглядом. Всё было на месте: оливки, багет, рыба, салат, фрукты, маленькие шпажки, которые Арсений назвал «копьями лилипутов». Кухня сияла после клининга: светлые фасады, каменная столешница, латунные ручки, высокий гибкий кран, за который подруги каждый раз хватались взглядом с лёгкой завистью.

– Виолл, если ты ещё раз передвинешь эту тарелку на два миллиметра, она подаст на тебя в суд, – сказал Арсений, заходя на кухню.

Он был в темной рубашке, рукава закатаны, волосы небрежно уложены. После командировки он вернулся тихим, сдержанным, пару раз пытался начать разговор, но каждый раз кто-то из них сворачивал не туда: то работа, то звонок, то усталость. Его сообщение «Виола, я скучаю. И мне стыдно» висело между ними как письмо, которое прочитали, но не обсудили.

Виолетта тогда ответила только: «Приезжай, поговорим». И вот он приехал.

Сейчас она повернулась к нему, держа в руках салфетку.

– Она лежала криво.

– Салфетка?

– Тарелка.

– Прости. Это меняет дело. Кривая тарелка – первый шаг к развалу цивилизации.

Виолетта усмехнулась краем губ. Волосы сегодня она собрала в высокий хвост, и несколько прядей уже выбились у висков, делая ее моложе. Глаза были подведены тонкой стрелкой, на губах блестел глубокий ягодный оттенок. Она выглядела яркой, стройной, как женщина, которая умеет встречать гостей при любых обстоятельствах.

Арсений подошёл ближе, забрал у неё салфетку и положил на стол.

– Красиво всё, – сказал он уже без шутки.

– Угу.

– И ты красивая.

Она подняла на него глаза.

– Это ты сейчас говоришь как муж или как человек, который хочет сбежать?

– Как муж, который никуда от тебя не денется до самой смерти.

– Не драматизируй.

– Я мужчина. Драматизировать – моя культурная обязанность.

Она улыбнулась шире, но в груди всё равно не отпустило. Вечер должен был быть лёгким. Просто друзья. Просто ужин. Просто музыка, смех, фразы ни о чем, чужие новости, общие воспоминания. Они умели организовывать такие вечера. Даже слишком хорошо умели.

Первой пришла Лиза – с цветами, пакетом клубники и поздоровалась звонки голосом.

– Господи, как у вас пахнет вкусно! Всё, я остаюсь жить. Вещи потом перевезу.

За ней вошёл Вадим, держа бутылку вина и коробку с десертом.

– Я сразу говорю, если у вас опять идеальный порядок, я начну комплексовать и испорчу что-нибудь для баланса.

– Тапочки тебе выдадим, – сказал Арсений, пожимая ему руку. – С твоими намерениями ты опасен даже для паркета.

Потом подтянулись Марина с мужем Пашей, Никита, ещё одна подруга Виолетты – Кира, тонкая, светлая, молодая мама, которая впервые выбралась без ребёнка и теперь одновременно и радовалась и проверяла телефон каждые пять минут.

Квартира наполнилась голосами. В прихожей шуршали куртки, кто-то смеялся, кто-то искал, куда поставить цветы, Вадим уже успел похвалить зеркало, а Лиза, едва зайдя на кухню, остановилась как перед витриной.

– Виолла, это незаконно красиво. У вас кухня не кухня, а картинка из журнала.

– Она моя гордость, – Виолетта поставила цветы в вазу. – Так что завидуй молча.

– Вот видишь, – Вадим ткнул пальцем в Арсения. – Даже мебель у вас как на картинке.

– Новое потому что, – ответил Арсений.

Все рассмеялись. Бокалы наполнились, закуски разошлись по рукам, свечи действительно начали придавать атмосферу. Музыка мягко текла через гостиную, за окнами горели высотки, внизу во дворе проехала машина с громким басом, на секунду перебив их разговоры. Потом всё снова сложилось в привычный домашний шум: смех, звон стекла, шаги по полу, короткие вопросы с кухни.

– За хозяев! – поднял бокал Паша. – За ремонт, который пережил строителей, сроки и семейные нервы.

– За это надо пить стоя, – сказал Арсений. – Ремонт – это отдельная форма проверки брака.

– Вы прошли? – спросил Никита.

Виолетта посмотрела на мужа поверх бокала.

– Мы вышли из него с красивым видом и новыми фобиями.

– Зато теперь у вас прям дом мечты, – сказала Кира, оглядывая гостиную. – Свет, пространство, всё такое классное. Не квартира, а мечта.

– Да, – Лиза подхватила. – У вас вообще круто. Серьёзно. Иногда смотрю на вас и думаю: вот люди живут. Командировки, бары, гости, путешествия. Свобода.

Виолетта улыбнулась автоматически.

– Свобода – это когда утром не надо искать второй носок?

– Нет, это когда второй носок никто не утащил в детский сад вместе с машинкой, печеньем и твоей нервной системой, – устало сказала Кира и тут же засмеялась. – Простите. Это у меня материнский юмор. Он плохо здесь сочетается.

– Кира, ты впервые за месяц без детей, – Лиза обняла её за плечи. – Тебе можно говорить всё.

– Тогда я скажу, что я хочу горячую еду, которую не надо резать кому-то на маленькие кусочки.

– Мечта сильной женщины, – кивнул Арсений.

За столом снова засмеялись. Разговор легко, почти незаметно свернул к детям: кто в какой сад пошёл, кто болеет, кто не спит, кто сказал первое неудобное слово при бабушке. Виолетта сидела ровно, с бокалом в руке, и улыбалась там, где нужно было улыбаться. Она знала этот маршрут. Сначала чужие дети – мило. Потом жалобы – смешно. Потом кто-нибудь обязательно смотрит на них с Арсением и говорит фразу, которую считает тактичной.

И она прозвучала.

Не зло. Не грубо. Даже тепло.

Паша, разрезая кусок рыбы, махнул вилкой в их сторону:

– Вам хорошо, детей нет, живёте для себя.

Звон бокалов не остановился. Музыка не сбилась. Лиза кивнула, Кира вздохнула с улыбкой, Никита потянулся за хлебом. Фраза прошла через стол как обычный комплимент, лёгкий, бытовой, с запахом сыра и вина.

А Виолетту будто ударили – не на виду, а внутри, туда, где давно стояла тонкая стеклянная перегородка.

Она улыбнулась шире.

– Да, – сказала легко. – Мы эгоисты с чистым домом.

Арсений быстро посмотрел на жену. Но она заметила. Он тоже увидел. Увидел не фразу – её настроение после неё.

– И с отличными оливками, – добавил Вадим, не замечая ничего. – Я бы тоже жил для себя, если бы у меня были такие оливки.

– Тебе нельзя, – Лиза ткнула его в бок. – Ты уже живешь только ради холодильника.

– Холодильник хотя бы не парит мозги.

Смех снова поднялся над столом, прикрывая собой трещину, которую заметили только двое. Виолетта выпила быстрее, чем собиралась. Вино легло на язык терпко, потом расплылось теплом. Она потянулась к бутылке раньше, чем Арсений успел взять её за горлышко.

– Я налью, – сказал он тихо.

– Я справлюсь, – так же тихо ответила она и улыбнулась гостям. – Кто ещё?

– Мне чуть-чуть, – сказала Лиза.

– Чуть-чуть – это женская единица измерения, – Виолетта наполнила ей бокал. – Обычно заканчивается словами: «Ой, ну ладно, ещё каплю», а наутро ищем аспирин.

– Запиши, Вадим, – засмеялась Лиза. – Я не пью, я прокапываюсь.

Виолетта стала ярче. Слишком. Она говорила быстрее, острее, ловко подхватывала каждую фразу, возвращала шутки так метко, что гости смеялись и аплодировали ей звоном бокалов за очередной удачный тост. Подруги смотрели с восторгом: вот она, Виолла, хозяйка вечера, красивая, колкая, живая. Глаза блестели, на губах улыбка, плечи расправлены. Только Арсений видел, как она чуть сильнее сжимает ножку бокала, как прядь у виска прилипла к коже, как в каждом её смешке звучит напряжение.

Он сам тоже пил. Не собирался, но вечер шёл по знакомой колее: тост за ремонт, тост за встречу, тост «чтобы чаще встречастся», потом Вадим достал принесенную бутылку, Паша сказал, что «такую надо попробовать», и Арсений, удерживая внутри тревогу за Виолетту, пропустил момент, когда собственная граница стала мягкой.

– Виолл, притормози, – сказал он ей на кухне, когда они на минуту остались вдвоём.

Она доставала из духовки горячие мини-пироги. Свет падал ей на лицо сверху, делая скулы резче, а глаза темнее.

– Я иду медленно.

– Ты пьёшь быстро.

– Ты теперь мой личный алкотестер?

– Я твой муж.

– Звучит как укор?

Он вдохнул через нос. Держался.

– Я вижу, что тебя задело.

– Что именно? Паша? Дети? Свобода? Оливки? Уточни, пожалуйста, у нас большой выбор.

– Не надо так.

– А как надо? Быть милой хозяйкой? Я и так стараюсь.

Он шагнул ближе, понизил голос:

– Я не враг тебе.

Виолетта посмотрела ему прямо в глаза.

– Тогда не говори со мной так, будто я сейчас позорю нас перед гостями.

– Я переживаю, что тебе больно.

– Поздновато ты стал переживать.

Фраза вышла резче, чем она планировала. Они оба замолчали. Из гостиной донёсся смех Вадима и голос Лизы:

– Где хозяева? Мы без вас уже начали скучать!

Виолетта взяла блюдо с пирогами.

– Пошли. Нас ждёт общество.

– Виолл…

– Не здесь.

Она прошла мимо него, задела плечом. Лёгкое касание, но в нём было столько накопившейся злости, что Арсений завис на секунду у столешницы и сжал кулаки. Не на неё. На себя. На Пашу. На эту фразу. На то, что не знал, как правильно быть рядом с болью, которую сам тоже носил, но до конца не осознавая как тяжело Виолетте.

Гости ушли после полуночи. Сначала Кира, потому что няня уже написала три сообщения. Потом Паша с Мариной, потом Никита, которого Вадим долго убеждал вызвать такси, а не «пройтись до метро для свежести мысли». Лиза обняла Виолетту в прихожей, пахнущую духами и вином.

– Спасибо, красотка. Всё было идеально.

– У нас иначе нельзя, – ответила Виолетта с улыбкой.

– С вами всегда так хорошо, – Лиза сжала её ладони. – Правда. Вы какие-то… настоящие.

Виолетта кивнула. Если бы Лиза задержалась ещё на секунду, улыбка могла бы не выдержать.

Дверь закрылась. В квартире сразу стало слышно, сколько всего осталось после вечера: недоеденные закуски, смятые салфетки, бокалы с отпечатками губ, музыка, которую забыли выключить, сладковатый запах свечей, запах выпечки. Красивый дом после гостей напоминал декорацию, из которой вынесли актёров.

Арсений прошёл на кухню и выключил музыку. Тишина между ними давила.

Виолетта стояла у острова и собирала бокалы. Движения были резкими, точными. Один бокал звякнул о другой.

– Оставь, – сказал Арсений. – Утром уберём.

– Конечно. Утром, завтра, потом – это у нас всё всегда прекрасно получается.

Он устало потёр лицо.

– Давай не будем.

– Не будем что? Убирать? Говорить? Существовать?

– Виолла.

Она поставила бокал в раковину и повернулась.

– Нет, давай. Раз уж у нас сегодня вечер честности. Тебя же тоже задело, да? «Вам хорошо, детей нет». Или тебе нормально? Удобная такая фраза. Комплимент. Завидуйте нам, люди, мы живём для себя.

Арсений медленно выдохнул.

– Мне не нормально.

– А выглядел ты вполне сносно.

– При гостях надо было устроить разбор? Сказать Паше: «Спасибо, дорогой, ты попал в самое больное место, держи пирожок»?

– Не утрируй.

– Я не утрирую. Я тоже слышал.

– Слышал – и что?

– И ничего. Я сидел. Как и ты.

– Вот именно.

Он посмотрел на неё уже жёстче.

– А что ты хотела, чтобы я сделал?

– Не знаю! – голос Виолетты сорвался. – Хоть что-нибудь не потом. Не завтра. Не после командировки. Не когда гости уйдут. Хоть раз в моменте быть со мной, а не красиво держать общий вид.

– Я был с тобой на кухне. Я сказал тебе притормозить, потому что ты начала заливать это всё.

– О, вот оно. Значит, проблема опять во мне.

– Я этого не говорил.

– Ты всегда этого не говоришь. У тебя особый талант: словами не сказал, а ощущение подарил.

Арсений сжал челюсть. Он был нетрезв, устал, задет. И ещё он боялся. Боялся, что разговор снова утащит их туда, куда они оба не хотели попасть. Они обходили это место годами – по касательной, шутками, усталостью, чужими вечерами, врачебными словами, которые запоминались хуже эмоций.

– Не перекручивай, – сказал он низко.

– А ты не прячься.

– Я не прячусь.

– Прячешься. В командировки, в работу, в свои байки, в компанию. Во «всё нормально». Тебе очень удобно, когда всё нормально.

– А тебе удобно сделать меня главным виноватым во всём, что тебя задело?

Виолетта замерла.

– Задело? – тихо переспросила она.

Арсений тут же понял, что ступил туда, где каждый следующий шаг будет как по битому стеклу. Но остановиться уже не смог. Внутри давно копилось – не обвинение даже, а обида на беспомощность, на врачей, на себя, на неё, на годы, которые ушли в ожидание хорошего результата.

– Да, Виолла. Задело. Или мы будем дальше делать вид, что у нас просто «свободная жизнь»?

Её губы дрогнули.

– Не смей.

– Что – не смей? Говорить? Мы сколько лет молчали? Сколько раз ты говорила: «Не сегодня»? Сколько раз я видел, что ты закрываешься, и делал вид, что уважаю твою тишину, хотя сам просто трусил?

– Трусил? – она усмехнулась, и в этой усмешке уже стояли слёзы. – Отлично. У нас наконец появилась трезвая оценка собственных поступков.

– Да, трусил! – голос Арсения стал громче. – Потому что я не знал, как говорить с тобой после каждого выкидыша. Не знал, как смотреть на тебя, когда ты лежала белая, с таким взглядом, в котором уже не было сил ни на что. Не знал, как сказать, что мне тоже больно, потому что рядом с твоей болью моя казалась наглостью.

Виолетта побледнела. Карие глаза наполнились слезами быстро, горько, будто они ждали только разрешения.

– Четыре, – сказала она почти шёпотом.

Арсений закрыл глаза на секунду.

– Я знаю.

– Четыре, Сеня. Четыре раза я слышала: «Так бывает». Четыре раза мне говорили подождать, восстановиться, не нервничать, верить, сдать ещё анализы, прийти позже. А потом, когда наконец посмотрели нормально, оказалось, что у меня опухоль в матке. Оказалось, время ушло. Оказалось, надо было раньше. Раньше, понимаешь?

Она ударила ладонью по столешнице, и один бокал подпрыгнул в раковине.

– Я понимаю.

– Нет, ты не понимаешь! Ты рядом стоял. Ты держал меня за руку. Ты говорил: «Мы справимся». А потом мы действительно справлялись – так хорошо, что теперь все нам завидуют. Детей нет, живём для себя. Какая роскошь.

Арсений шагнул к ней.

– Не надо так с собой.

– С собой? – она подняла на него мокрые глаза. – А кто ещё остался? Врачи? Ты? Я? Кто виноват, Сеня? Скажи. Кто?

– Никто.

– Неправда.

– Никто, Виолла.

– Удобно.

– Да не удобно! – он сорвался, голос ударил по кухне. – Думаешь, мне удобно просыпаться и понимать, что я ничего не сделал? Что я поверил врачам, как идиот? Что я тоже говорил тебе «подождём», потому что хотел верить, что так будет лучше? Думаешь, мне приятно смотреть, как ты улыбаешься людям, которые ляпают про нашу свободу, и знать, что я не могу вырвать эту фразу из твоей головы?

Она смотрела на него и плакала уже открыто. Слёзы бежали по щекам, тушь чуть смазалась у внешнего уголка глаза, но она не вытирала лицо. Только дрожала, стоя посреди красивой кухни, где ещё час назад гости хвалили хорошую хозяйку.

– Ты мог говорить со мной, – сказала она.

– Ты не пускала.

– А ты мог стучать сильнее.

– Я боялся тебя сломать.

– Так ты оставил меня ломаться тихо.

Эта фраза попала так точно, что Арсений отступил. Лицо у него изменилось – злость ушла на секунду, под ней показалась растерянность. Он хотел сказать «прости». Уже открыл рот. Но нетрезвость, боль и привычка защищаться смешались, и вместо простого слова вышла боль:

– А ты думаешь, я сам был железный?

Виолетта вскинула голову.

– Вот. Вот оно. Теперь очередь твоей боли? Я не дала тебе достаточно места?

– Я не это…

– Конечно. Ты не это. Ты всегда не это.

– Виолла, хватит.

– Нет! – она крикнула так резко, что он замолчал. – Не хватит. Мне надоело молчать. Надоело улыбаться. Надоело слышать, что мы нормальные люди. Что у нас всё прекрасно. Что нам хорошо без детей. Мне не хорошо, Сеня. Мне не хорошо!

Она закрыла лицо ладонями, и плечи её затряслись. Не красиво, не для камер – больно, по-настоящему. Арсений стоял перед ней, и вся его злость вдруг стала мелкой, ничтожной. Он видел не спор, не обвинение, не жену, которая «вспыхивает», а женщину, которую любил и которую не удержал тогда, когда надо было не быть сильным, а быть рядом.

– Виолл, – сказал он тихо.

Она отняла руки от лица.

– Не надо.

– Прости.

– Не надо!

– Я правда…

– Не издевайся! – закричала она. – Не смей сейчас своим «прости» закрывать всё, как крышкой! Прости – и что? Вернётся? Исправится? Я снова поверю, что всё впереди? Ты думаешь, твои извинения – это помощь?

Он подошёл ближе.

– Нет. Не думаю.

– Думаешь!

Она ударила его кулаком в грудь. Несильно – её маленькие кулачки больше выражали отчаяние, чем могли причинить боль. Потом ещё раз. И ещё. Арсений не двинулся. Не перехватил руки, не оттолкнул, не повысил голос. Стоял, принимая каждый удар, чувствуя под тканью рубашки её дрожь, слыша собственное тяжёлое дыхание.

– Ненавижу это, – выдохнула Виолетта сквозь слёзы и снова ударила его. – Ненавижу эту кухню. Эти бокалы. Эти разговоры. Ненавижу, что я улыбаюсь. Ненавижу, что ты молчишь. Ненавижу, что я тебя люблю и всё равно злюсь.

Арсений закрыл глаза. Он мог бы остановить её одной рукой. Он крепче, выше, сильнее. Но даже на взводе, даже с горящими нервами, даже нетрезвый – он никогда не поднял бы руку на женщину. Тем более на неё. Сейчас он ясно понимал: это не драка. Это её крик, которому наконец дали выйти.

– Бей, – сказал он глухо. – Если надо – бей.

Виолетта замерла.

– Не говори так.

– Я сам виноват.

– Не делай из себя святого.

– Я не святой. Я дурак. Трусливый дурак, который думал, что если молчать, то ничего не сломается.

Она опустила руки. Пальцы сжались на его рубашке. Слёзы всё ещё катились, но голос стал тише:

– Я так устала, Сеня.

Он осторожно поднял руки и обнял её. Сначала будто спрашивая разрешения. Виолетта напряглась, хотела отстраниться, но через секунду уткнулась лбом ему в грудь и горько заплакала. Арсений прижал её к себе крепче, опустил подбородок ей на макушку. Её волосы пахли духами, кухонным дымком и вечером, в котором пришлось слишком долго притворяться обычным.

– Я рядом, – сказал он.

– Ты часто рядом только телом.

Он вздрогнул.

– Справедливо.

– Мне не нужны красивые фразы.

– Тогда без красивых. Я виноват, что молчал. Не во всём. Не в том, что случилось с нами. Но в том, что оставил тебя одну среди всего этого. Виноват.

Она всхлипнула.

– Я тоже молчала.

– Знаю.

– Я тоже делала вид. Я боялась, что если скажу вслух, ты посмотришь на меня иначе.

– Как?

– Как на ненужную.

Арсений резко отстранился ровно настолько, чтобы увидеть её лицо.

– Слышишь меня? Никогда.

Она отвела взгляд.

– Не обещай.

– Я не обещаю. Я клянусь.

Виолетта закрыла глаза, устало качнула головой.

– Я сама иногда так на себя смотрю.

Эта фраза была тише всех криков и больнее любой ссоры. Арсений провёл большим пальцем по её щеке, стирая слезу. Она не отстранилась.

– Тогда будем учиться смотреть по-другому, – сказал он.

– Мы? – усмешка вышла слабой, мокрой.

– Мы. Если ты ещё хочешь этого.

Она молчала долго. На кухне пахло остывшей едой, свечи догорели почти до конца, в раковине стояли бокалы, за окном мелькал свет от фар. Где-то внизу хлопнула дверь, и чужой смех быстро исчез в ночи.

– Я не знаю, – сказала Виолетта наконец.

Арсений кивнул. Ему хотелось спорить, просить, удерживать. Но он понял: сейчас честное «не знаю» дороже любого красивого «да».

– Хорошо.

– Это не хорошо.

– Я знаю. Но это честно.

Она подняла на него глаза, красные, усталые, всё ещё прекрасные в своей искренности.

– Ты тоже выпил.

– Да.

– И всё равно лез меня спасать.

– Неудачно.

– Очень.

– Я могу внести это в список своих талантов.

Виолетта неожиданно хмыкнула. Смех был короткий, с надломом, но настоящий. Арсений тоже слабо улыбнулся, и между ними на секунду появилось не облегчение даже, а маленькая щель для воздуха.

– Пойдём отсюда, – сказала она. – Я не могу смотреть на эту идеальную кухню.

– Пойдём.

Они не убрали стол. Не выключили весь свет. Не собрали бокалы. Арсений только погасил свечи и взял Виолетту за руку. Она позволила. Их ладони крепко сцепились.

В спальне было темно, только свет из коридора ложился узкой полосой на пол. Виолетта села на край кровати, сняла серьги и уронила их на тумбочку. Арсений стоял рядом, не зная, можно ли подходить. В нём ещё шумела ссора, стыд, остатки алкоголя, нежность, которая не умела выбрать форму.

– Иди сюда, – сказала она тихо.

Он подошёл. Виолетта подняла руки и расстегнула верхнюю пуговицу его рубашки, потом вторую. Пальцы дрожали, цеплялись за ткань. Он перехватил её ладони и поцеловал костяшки.

– Не надо, если ты не хочешь.

Она посмотрела на него снизу вверх.

– Я не хочу быть одна.

Этого оказалось достаточно. Он наклонился и поцеловал её осторожно. Поцелуй был соленым от слез и медленным, будто они оба проверяли: не больно ли ещё касаться. Виолетта сначала застыла, потом обняла его за шею и притянула ближе.