Марина Хамицевич Градус

Глава 7. «Ничего страшного»

После очередных пустых выходных они не разругались, не разъехались, не начали новую жизнь с понедельника. Новая жизнь вообще редко приходит в понедельник. Чаще в понедельник приходит будильник на работу, сухость во рту, важные сообщения и необходимость делать вид, что ты взрослый человек, у которого всё под контролем.

Арсений стоял на кухне в серой футболке, пил воду и смотрел в окно на двор, где дворник лениво гонял мокрые листья к бордюру. Волосы после душа лежали небрежно, широкие плечи чуть опущены, а глаза яснее, чем вчера вечером, и от этого Виолетте стало особенно тревожно. Такая ясность часто заканчивалась быстрее.

– Я понял, – сказал он, не оборачиваясь.

Виолетта стояла у кофемашины и держала кружку обеими руками. Пальцы ещё слушались, но внутри потряхивало.

– Что понял? – осторожно спросила она.

Арсений повернулся. На лице не было и намёка на радость, только усталое упрямство.

– Надо уменьшать. Серьёзно. Не вот это наше: «после гостей чуть-чуть», «после работы расслабиться», «ну выходные же». Выходит больше.

Она ответила слишком быстро.

– Да. Конечно.

Он усмехнулся без веселья.

– Ты так сказала, будто я предложил вынести мусор.

– Потому что если я скажу иначе, мы начнём разговор, к которому ещё не готовы.

– А когда ты будешь готова?

Виолетта подняла на него взгляд. После сна они были тёмными, воспалёнными, но она уже успела нанести крем, чтобы убрать круги под глазами, убрать волосы в гладкий хвост и надеть рабочую маску.

– Не скоро, – честно сказала она. – Но я могу врать убедительнее.

Арсений хмыкнул. В этой слабой усмешке было столько их прежних интонаций, что на секунду стало легче. Он подошёл, забрал у неё кружку, поставил на стол и обнял. Виолетта сначала напряглась, потом положила ладони ему на грудь. Под тканью ровно билось сердце. Живое, близкое, родное.

– Давай попробуем без геройства, – сказал он ей в волосы. – Просто попытаемся.

– Попытаемся, – повторила она.

Фраза прозвучала как семейный договор, подписанный невидимыми чернилами.

Через час они разошлись по своим делам. Арсений уехал на объект за городом, Виолетта – в магазин. В прихожей они поцеловались коротко, почти буднично. Он сказал:

– Всё нормально?

Она ответила:

– Ничего страшного.

И оба сделали вид, что это одно и то же.

На работе Виолетта снова стала идеальной. Детский магазин встретил её яркими полками, записанным смехом интерактивных зверей и голосом продавца у кассы:

– Виолетта Андреевна, доброе утро! У нас поставка задерживается, а ещё покупательница просит вернуть набор, потому что ребёнок съел наклейку.

– Наклейку? – Виолетта остановилась у входа в зал.

– Маленькую.

– Надеюсь, с хорошей скидкой.

Продавец Настя моргнула, потом поняла, что это шутка, и нервно улыбнулась.

– Что ей сказать?

– Что возврат наклейки мы не принимаем в связи с невозможностью осмотра товара. А набор проверим.

Детский смех перескакивал между стеллажами. У отдела конструкторов мальчик спорил с отцом, что ему нужен набор «не для возраста, а именно вот этот». В зоне мягких игрушек бабушка выбирала зайца и спрашивала каждого продавца, какой из них самый лучший. Пищащий робот у входа снова выкрикивал своё бодрое «Привет, друг!» так часто, что Виолетте захотелось ответить ему чем-нибудь непубликабельным.

Она прошла по залу с планшетом. Прямая спина, спокойный шаг, собранное лицо. На ней был светлый жакет, который красиво оттенял тёплый цвет кожи и делал фигуру тоньше, строже. Покупатели видели директора – красивую, уверенную, с голосом, который режет хаос на ровные кусочки. Сотрудники выпрямлялись, когда она проходила мимо.

– Марина, ценники на акционную серию проверьте до обеда.

– Сделаем.

– Настя, не оставляйте пустой стеллаж в зоне для малышей.

– Поняла.

– И уберите этого робота от входа.

– Он по планограмме там.

Виолетта посмотрела на игрушку. Робот радостно мигнул и снова пискнул:

– Привет, друг!

– По планограмме, но он раздражает лично меня. Переставьте на метр вправо.

Настя улыбнулась.

– Есть.

До полудня Виолетта ответила на три письма, приняла поставку, успокоила покупательницу, чей ребёнок хотел сразу два динозавра, и объяснила администратору, почему «миленько» не является коммерческой стратегией выкладки. Всё шло правильно. Понятно. Стабильно.

А потом она зашла в подсобку, закрыла за собой дверь и посмотрела на свои руки.

Пальцы дрожали.

Слегка. Почти незаметно. Если держать планшет – никто и не увидит. Если сжать кулак – пройдёт. Если не смотреть – можно сказать, что этого нет.

В подсобке пахло картоном, пылью и пластмассой. За дверью звуки звучали приглушённо: шаги, голоса, детский смех, короткий писк сканера. Виолетта вытянула руки перед собой, словно не верила себе. Маленькая дрожь жила в кончиках пальцев без разрешения.

– Ничего страшного, – сказала она тихо.

Слова не успокоили.

Телефон завибрировал. Сообщение от Арсения:

«Как ты?»

Виолетта быстро убрала руки в карманы жакета, будто он мог увидеть через экран.

«Нормально. Работаю. У тебя?»

Ответ пришёл почти сразу:

«Тоже нормально. Тут шум, ругань, любимый цирк без билетов».

Она улыбнулась. Не потому что стало смешно. Потому что он написал бодро. Значит, держится. Значит, можно не тревожиться. Значит, можно верить.

«Не геройствуй», – набрала она.

«Поздно. Я уже в каске».

Виолетта посмотрела на сообщение и прижала телефон к груди. На секунду захотелось написать ему правду: «У меня дрожат руки». Или ещё точнее: «Мне страшно, что мы называем нормальным то, что уже давно выглядит как болезнь». Но за дверью снова позвала Марина, и Виолетта стерла правду внутри себя быстрее, чем могла бы стереть текст.

– Иду, – сказала она громко.

Когда вышла в зал, её пальцы снова спокойно лежали на планшете.

Арсений в командировке держался так же уверенно, как держатся люди, у которых есть расписание, чужие глаза и каска на голове. Объект жил своим грубым дыханием: техника гудела, бетонные стены отдавали холодом, по лестницам бегали рабочие, рации трещали сухими командами. В этом шуме было легче быть трезвым, взрослым и нужным. Здесь никто не спрашивал, что у тебя дома. Здесь спрашивали, где акт, почему задержка и кто опять поставил материалы не туда.

– Арсений Игоревич, по второму этажу смежники опять плывут, – сообщил Дима, шагая рядом с ним по коридору.

После того вечера в кафе между ними держалась аккуратная рабочая дистанция. Дима говорил вежливо, Арсений отвечал по делу, Валера иногда косился на обоих готовый заранее их разнимать.

– Смежники не плывут, – сказал Арсений. – Они изображают водоросли. Разница в том, что водоросли хотя бы молчат.

Дима улыбнулся.

– Сказать им?

– Не надо. Они могут обидеться и начать фотосинтезировать.

Дима всё-таки рассмеялся. Арсений тоже усмехнулся, и неловкость между ними на минуту сгладилась.

Рабочий день наконец прошёл. Согласования, проверки, звонки, короткий обед из контейнера, кофе в бумажном стакане, от которого у Арсения сводило желудок. Он отвечал на сообщения Виолетты бодро, почти легко.

«Как магазин?»

«Пищащий робот выжил, но был сослан на метр вправо».

«Жестокий директор».

«Справедливый».

«Скучаю».

Он посмотрел на это слово у себя на экране и неожиданно почувствовал тёплый укол под рёбрами.

«Я тоже», – написал он.

Потом добавил:

«Сегодня спокойно. После смены поем и спать».

Он отправил и сразу убрал телефон. Не потому что соврал. Поесть он правда собирался. Спать тоже. Просто между этими двумя честными пунктами уже стоял Валера, который вечером сказал:

– В столовую не идём. У Саныча день рождения, посидим у него в номере. Без дурости, по-тихому, завтра же на работу.

– Я пас, – ответил Арсений.

Валера посмотрел на него внимательно.

– Пас так пас.

И вот это «пас так пас» сработало хуже уговоров. В нём не было давления, только уважение. А уважение иногда хуже уговоров: если никто не заставляет, отказ становится твоим настоящим решением. Арсений постоял в бытовке, снял каску, провёл ладонью по лицу. Тело гудело после смены, голова требовала тишины, внутри поднималась знакомая пустая нервозность.

«Поем и спать», – всплыло сообщение Виолетте.

Он мог так и сделать.

– На час зайду, – сказал он Валере уже у выхода. – Поздравлю и уйду.

Валера не улыбнулся, только кивнул.

– Как скажешь.

Номер у Саныча был тесный, душный, с двумя стульями и столом, который сразу стал общим. Мужики сидели кто где: на кровати, у окна, на подоконнике. Шуршали пакеты, кто-то рассказывал смешную историю про прораба из прошлой стройки, телевизор тихо работал, за стеной гостиничного коридора то и дело проходили незнакомцы с чемоданами. Арсений сел ближе к двери. Так было удобнее обещать себе, что уйдёт.

Он звонил Виолетте в девять. Вышел в коридор, где пахло ковролином и дешёвым освежителем. Голос бодрый, ещё до первого гудка.

– Привет, любимая.

– Привет, – ответила она. На фоне у неё шумела вода.

– Ты дома?

– Да. Только пришла. День был ужасный.

Он прислонился плечом к стене.

– Что случилось?

– Всё понемногу. Поставка, отчёт, покупатели, робот. Ещё одна женщина двадцать минут выбирала погремушку, будто от нее зависит настроение ее ребенка.

– Может, зависит. Мы недооцениваем погремушки.

Виолетта тихо усмехнулась.

– Ты как?

– Нормально. Поел. Скоро спать.

За его спиной открылась дверь номера, вырвался смех. Валера быстро прикрыл её обратно, но Виолетта услышала.

Пауза была короткой.

– Ты не один?

Арсений закрыл глаза.

– Ребята у Саныча. День рождения. Я зашёл поздравить.

– Надолго? – легко спросила Виолетта

– Ты что, завтра же работа.

– Понятно.

– Виолл, я правда ненадолго.

– Я ничего не сказала.

Вот она, их новая грамматика. «Я ничего не сказала» означало слишком много. «Ничего страшного» означало страшно, но я не хочу сейчас пилить. «Нормально» значило держусь. «Ненадолго» значило не спрашивай время.

– А ты что будешь делать? – спросил он, хотя уже услышал в её голосе вечернюю усталость.

Виолетта стояла в своей кухне, у пакета из магазина, и смотрела на бутылку, спрятанную между минералкой и йогуртом. Купила по дороге. Не потому что хотела праздника. Потому что день был ужасный. Потому что дома было пусто. Потому что Арсений далеко. Потому что завтра снова вставать, краситься, говорить с улвбкой, держать лицо. Потому что «меньше» не запрещало совсем. Потому что можно было сказать себе: «Только сегодня».

– Поужинаю и спать, – ответила она.

Арсений услышал этот тон. Узнал его. Он был слишком похож на его собственный.

– Виолл…

– Что?

– Ничего. Просто… отдыхай.

– И ты.

Они помолчали. Каждый держал телефон у уха и слушал не слова, а то, что пряталось под ними.

– Всё нормально? – спросил он.

Она посмотрела на пакет.

– Ничего страшного.

Арсений сжал телефон сильнее.

– Угу.

– Спокойной ночи, Сеня.

– Спокойной.

Он вернулся в номер к коллегам и сел у двери. Она дома убрала бутылку в шкаф не сразу, а сначала долго смотрела на неё, будто ждала, что она сама объяснит, как оказалась частью вечера. Потом включила музыку. Тихо. Потом сделала громче.

Круг замкнулся.

На следующий день было утро, и оба выглядели почти хорошо.

Виолетта в магазине наклонилась к маленькой девочке, которая потеряла маму между стеллажами. Девочка стояла у полки с мягкими зайцами и так серьёзно хмурилась, что Виолетта присела перед ней на корточки.

– Как тебя зовут?

– Соня.

– Соня, отличные новости. У нас тут зайцы видели всех взрослых. Сейчас найдём твою маму.

Девочка шмыгнула носом.

– Они умеют искать?

– Эти – точно. У них уши всё слышат, а глаза все видят.

Виолетта взяла зайца с длинными ушами, сказала в рацию Марине, чтобы объявили маму Сони, и улыбалась до тех пор, пока заплаканная женщина не прибежала из соседнего отдела. Та обняла дочь, благодарила так громко, что зазвенело в ушах, Виолетта мягко кивала, успокаивала, говорила правильные слова. В этот момент она выглядела не просто директором – человеком, у которого внутри достаточно порядка, чтобы раздать его другим.

Через десять минут она снова стояла в подсобке и смотрела на пальцы.

Сегодня дрожь была слабее. Или ей хотелось так думать.

– Кофе перебрала, – сказала она своему отражению в маленьком зеркале на шкафчике.

Темные круги под глазами, аккуратно закрытые косметикой, и улыбка, которая включалась по расписанию – все это повторило отражение.

Арсений тем временем проводил планёрку. Голос уверенный, спина прямая, крепкая фигура в рабочей куртке, взгляд жёсткий, но не злой. Он раздавал задачи, ловил неточности, коротко шутил.

– Если кто-то сегодня ещё раз скажет «мы думали», я попрошу думать письменно и в трёх экземплярах.

Мужики засмеялись.

Дима подошёл после планёрки.

– Арсений Игоревич, можно вопрос?

– Если не философский.

– По графику. У нас здесь возможность сдвига?

Они разобрали бумаги, цифры, сроки. Арсений объяснял чётко, терпеливо. Внутри у него гудело после вчерашнего, но внешне он был собран. Дима слушал внимательно, кивал. В какой-то момент посмотрел на него и сказал:

– Спасибо. Понял.

– Дим.

– Да?

Арсений задержал взгляд на его лице. Молодой, ещё не испорченный дурной привычкой.

– Про тот вечер. Я перегнул.

Дима чуть напрягся, потом пожал плечами.

– Бывает.

– Бывает – не оправдание.

– Я понял. Всё в порядке.

– Ладно. Работай.

Дима ушёл, а Арсений остался стоять у стола с чертежами. Из открытых ворот тянуло холодом, с площадки доносился шум техники, кто-то ругался у разгрузки. Он почувствовал неприятное облегчение: сказал извинение – значит, что-то исправил. Но тут же понял, что это маленькая заплатка на чужом рукаве, когда у самого внутри швы натянуть, готовые вот вот разойтись.

Дома вечером Виолетта готовила ужин. Не потому что хотела, а потому что надо было вернуть квартире вид нормальной жизни. На сковороде шипели овощи, вытяжка гудела, телефон лежал рядом. Арсений должен был вернуться поздно на следующий день. Она поставила на стол две тарелки по привычке, потом одну убрала.

Потом достала обратно.

Посмотрела на неё.

– Смешно, – сказала пустой кухне.

Вечер был длинный. Она поела стоя, почти не чувствуя вкуса, помыла сковороду, включила сериал и не поняла ни одной сцены. Телефон молчал. В общем чате друзья обсуждали выходные, кто-то предлагал собраться налегке. Виолетта прочитала и закрыла. Слово «легко» теперь раздражало её сильнее грубости.

Арсений позвонил ближе к одиннадцати.

– Не спишь?

– Нет.

– Что делаешь?

– Изображаю радость.

– Получается?

– На троечку. Плед есть, смысла нет.

Он тихо рассмеялся, и ей стало тепло от этого звука. Тепло и больно.

– Я завтра приеду, – сказал он.

– Знаю.

– Соскучился.

– Я тоже.

Тишина перестала так сильно давить.

– Виола, у тебя хриплый голос.

– День был длинный.

– Ты… – он остановился.

Она ждала. Знала, какой вопрос стоит у него на языке. И он знал, что она знает.

– Что? – спросила она сухо.

Арсений сменил маршрут:

– Ты ела?

Виолетта усмехнулась.

– Какой изящный объезд.

– Я учусь.

– Ела. Не волнуйся.

– Я волнуюсь.

– Не надо.

– По другому не умею. Мы вдвоём и должны быть вместе.

Она опустилась на диван, поджала ноги. В комнате горела только лампа, ее свет ложился на журнальный столик, на книгу, которую она давно не читала, на плед, на пустую половину дивана.

– Сеня, – сказала она тише. – Мы правда попытаемся исправиться?

Он молчал слишком долго.

– Попробуем.

– Ты сейчас веришь в это?

– Хочу верить.

– Это разные вещи.

– Знаю.

Она закрыла глаза. В этом «знаю» было больше правды, чем во всех их бодрых «нормально».

– Я тоже хочу перемен, – сказала она.

– Значит, попробуем.

– Мы уже говорили это.

– Скажем еще раз. Иногда доходит не с первого раза.

Виолетта улыбнулась устало.

– Ты сейчас пытаешься быть оптимистом?

– Нет. Я пытаюсь быть мужем. Оптимист из меня так себе.

– Муж тоже спорный.

– Зато с опытом.

– Опыт – это когда человек делает ошибку даже после обещаний так не делать?

Арсений замер, потом рассмеялся коротко.

– Шутку оценил.

– Я запоминаю чужие умные фразы. Свои у меня закончились.

– Не закончились. Просто мы устали.

Они ещё немного говорили ни о чём: про дорогу, магазин, про Валеру, который назвал подрядчиков «людьми с отложенным пониманием». Разговор был спокойный, почти домашний. Но под ним, как низкая нота, держалось общее знание: оба сегодня что-то скрыли, оба это поняли, оба не стали вытаскивать на свет.

Потому что любили.

Потому что боялись.

Потому что свет иногда не лечит, а показывает, насколько все запущено.

Арсений вернулся в пятницу вечером. В дверях пахло холодом, дорогой и его одеколоном. Виолетта открыла ему в домашнем платье, волосы распущены, уставший, но живой взгляд. Он поставил сумку, и они секунду смотрели друг на друга так, будто за эти несколько дней оба успели придумать десятки разговоров, но слова забылись все при встрече.

– Привет, – сказал он.

– Привет.

– Можно я тебя обниму без отчёта о командировке?

– Попробуй.

Он обнял крепко. Виолетта прижалась к нему лицом, вдохнула запах дороги и на секунду почувствовала, как тело отпускает. Не всё. Только верхний слой напряжения. Но и это было почти роскошью.

– Скучал, – сказал Арсений ей в висок.

– Я тоже.

– Всё нормально?

Она не ответила сразу.

– Ничего страшного, – сказала наконец.

Он прикрыл глаза. Хотел возразить. Хотел сказать: «Не ври». Хотел признаться, что сам говорил это Валере, Диме, себе, ей, гостиничному зеркалу, когда понимал, что опять не справился. Но вместо этого только поцеловал её в волосы.

– Я пиццу заказал по дороге, – сказал он.

– Ты приехал с миром и едой?

– Сырным флагом капитуляции.

– Принято.

Они ели на кухне прямо из коробки. Музыка играла тихо, за окном моросил дождь, машины шуршали по двору, у соседнего подъезда незнакомая женщина ругалась в телефон. Обычный вечер. Нормальный. Такой, который можно показать людям и получить одобрение: вот пара, вот дом, вот ужин, вот смех.

Арсений рассказывал про объект, Виолетта – про магазин. Он смеялся над её историей про зайца с рабочими ушами, она фыркала над его «водорослями в графике». Пицца остывала, разговор становился мягче. На столе стояла бутылка минералки. Рядом – ничего лишнего. Они оба замечали это слишком явно и оба делали вид, что не замечают.

Позже они оказались в спальне. Не резко, не с праздничной страстью, которой раньше закрывали любую неловкость, а тише. Виолетта сидела на кровати, Арсений расстегивал часы у тумбочки, когда она вдруг сказала:

– Иди сюда.

Он посмотрел на неё внимательно.

– Точно?

– Да. Только без попытки доказать, что у нас всё прекрасно.

Он снял часы, положил рядом.

– Тогда просто к тебе.

Она кивнула.

Он подошёл, сел рядом, провёл ладонью по её распущенным волосам. Тёмные пряди скользнули между пальцами, мягкие, тёплые. Виолетта закрыла глаза, и на лице у неё впервые за вечер не осталось ни иронии, ни защиты. Только усталость и желание, чтобы её не спрашивали, в порядке ли она, а просто были рядом.

Их близость в ту ночь была осторожной, почти без слов. Не лечением, не обещанием, не доказательством. Просто способом на время перестать быть двумя людьми с отдельными тайниками боли. Арсений целовал её медленно, будто извинялся не ртом, а вниманием. Виолетта держалась за его плечи, крепкие, знакомые, и думала: «Мы ещё здесь». Мысль была мимолетной, но она удержала её от слёз.

После они лежали в темноте. В комнате пахло дождём из приоткрытого окна и их общей усталостью. Арсений гладил её по спине, Виолетта слушала его дыхание. Тишина не была спокойной, но в ней не играла музыка. Это уже казалось шагом.

– Сеня, – прошептала она.

– М?

– Если у нас не получится?

Он не ответил сразу. Раньше сказал бы: «Получится». Легко, уверенно, чтобы закрыть вопрос. Сейчас правда была важнее.

– Тогда надо будет придумать не просто «попробуем», а что-то более действенное, – сказал он.

Она открыла глаза.

– А что?

– Не знаю.

– Ты ненавидишь не знать.

– Да.

– Я тоже.

Он притянул её ближе.

– Пока давай не врать хотя бы себе.

Виолетта усмехнулась в темноте.

– Прямо перед сном? Рискованная семейная традиция.

– Начнём с малого.

Она молчала. Потом сказала:

– Я покупала вино, пару бутылок. Когда ты был в командировке.

Арсений замер. Его ладонь остановилась у неё на спине.

– Я понял.

– И ничего не сказал.

– Потому что сам был у в баре, потом на дне рождения, потом после работы с мужиками посидели. Плохо мне Виолочка. Но мы не святые, мы обычные люди. Как-нибудь справимся.