- Рейтинг Литрес:5
Полная версия:
Марина Хамицевич Градус
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Она пошла в коридор. Арсений шагнул за ней.
– Подожди.
– Не трогай меня сейчас.
– Да остановись ты на секунду.
– Зачем? Чтобы я стала полегче?
Он дёрнулся, будто его ударили этой фразой, но промолчал. Виолетта вошла в ванную и с силой хлопнула дверью. В шкафчике звякнули флаконы, по плитке прокатился короткий звон. Потом включилась вода.
Арсений остался в коридоре.
Сначала он стоял неподвижно, слушая шум воды за дверью. Потом тихо выругался себе под нос, прошёл на кухню, открыл окно на проветривание. Холодный воздух залез в квартиру, шевельнул занавеску, принёс запах мокрого асфальта и чужого ужина из открытого окна этажом ниже.
Он достал телефон, открыл приложение доставки, закрыл, снова открыл. Минуту смотрел в экран с таким лицом, будто там можно было выбрать не еду, а правильный поступок. Потом заказал. Закуски, горячее, ещё напитки. «Для вечера», сказал он себе. «Чтобы сгладить». Очень удобная фраза: в ней не было ни вины, ни решения.
Виолетта вышла из ванной через сорок минут. Волосы были влажные у висков, лицо умытое, глаза красные, но уже без слез. Она прошла мимо кухни, не глядя на него.
– Я заказал еды, – сказал Арсений осторожно.
– Поздравляю.
– Виолл.
Она остановилась в дверях комнаты, но не обернулась.
– Что?
– Прости. Про «легче» – это было лишнее.
– Было.
– Я не хотел тебя задеть.
Она тихо рассмеялась, без веселья.
– У вас, мужчин, интересная логика. Если не хотел, значит, не считается?
– Считается.
– Тогда помолчи.
Он кивнул, хотя она не видела.
– Хорошо.
На какое-то время в квартире стало спокойнее. Приехала доставка, пакеты шуршали на столе, Арсений разложил коробки, Виолетта взяла тарелки. Они двигались рядом аккуратно, обходя друг друга как острые углы. Музыка включилась ближе к вечеру. Сначала тихо, фоном. Потом громче.
– Сделай потише, – попросила Виолетта.
– Сейчас хорошая песня.
– Она не станет хуже, если не будет кричать.
Арсений убавил на два деления. Через десять минут прибавил обратно.
Музыка уже не создавала настроение. Она закрывала тишину, в которой могли появиться настоящие вопросы. Бит заполнял гостиную, отражался от гладких стен, от стеклянного столика, от бутылки на полу возле дивана. За окном темнело, в отражении панорамного стекла они выглядели как пара из рекламы взрослой красивой жизни: квартира, свет, еда, музыка, двое рядом. Только рекламные люди не считали, сколько раз за день обещали начать заново.
Арсений снова разговорился. В нём проснулся философ, тот самый, которому нужны были слушатели и немного внутренней боли для убедительности.
– Знаешь, что обидно? – сказал он, глядя не на Виолетту, а в пространство перед собой. – Мы всё время ждём подходящего момента. Вот закончится ремонт – заживём. Вот я вернусь из командировки – поедем. Вот станет легче на работе – займёмся собой. И в итоге живём между «вот». Как идиоты на остановке.
Виолетта сидела на другом конце дивана, поджав ноги. Она смотрела на него устало, но без прежнего желания спорить.
– Так давай не ждать.
– Давай.
– Завтра встанем и поедем за город.
Он усмехнулся.
– Завтра воскресенье. Там все будут ехать обратно, пробки.
– Тогда к твоим.
– Мама начнёт спрашивать, почему мы редко приезжаем.
– Потому что мы редко приезжаем.
– Спасибо, капитан очевидность.
Она сжала губы.
– Видишь? Ты сам не хочешь.
– Я хочу жить без ощущения, что мне расписали правильный маршрут и выдали штраф за отклонение.
– А я хочу хотя бы один выходной, после которого не стыдно смотреть в телефон.
Он повернулся к ней. На лице снова мелькнула досада, но на этот раз он удержал её, задержал за зубами. Челюсть напряглась. Он даже улыбнулся – тяжело, упрямо.
– Хорошо. Завтра без этого.
Виолетта посмотрела внимательно.
– Правда?
– Правда.
– Сеня, я не про красивую фразу.
– Я понял.
– Не понял. Ты сейчас говоришь, чтобы закончить разговор.
– А ты сейчас проверяешь, чтобы он не закончился.
Она хотела ответить, но сил не осталось. В горле снова поднялась обида, знакомая с дневной ссоры. Виолетта встала.
– Я спать.
– Сейчас? Рано же.
– Для потерянного дня – в самый раз.
Он опустил глаза.
– Умеешь ты добить финальной репликой.
– Училась у лучших.
Она ушла в спальню. Дверь не хлопнула, и от этого Арсению стало хуже. Хлопок был бы понятным. Гнев – громким. А тихая закрытая дверь оставляла его наедине с самим собой, без зрителей и без шутки под рукой.
Он сидел в гостиной долго. Музыка играла уже тише, плейлист сам переходил от одной песни к другой. На столе остывали недоеденные закуски, экран телефона подсвечивал край дивана. Арсений взял его, открыл чат. Там снова были смайлы, пересылки видео новой тусовки, на которую они не пошли, предложения собраться на следующей неделе. «С вами всегда праздник», написал Вадим.
Арсений усмехнулся.
– Праздник, – сказал он пустой комнате. – Конечно.
Он хотел написать: «В следующий раз без нас». Потом стёр. Хотел отправить шутку. Тоже стёр. В итоге просто поставил огонёк под чьим-то сообщением и отложил телефон.
В спальне было тихо. Виолетта легла на бок, отвернувшись к стене, но не спала. Она слышала, как Арсений ходит по квартире: шаги в гостиной, вода на кухне, щелчок выключателя. Она знала эти звуки до мелочей и ненавидела, что по ним можно угадывать его состояние точнее, чем по словам.
«Завтра без этого», – повторила она про себя его обещание и почувствовала не надежду, а усталое недоверие.
Ей стало стыдно за это недоверие. Потом стыдно за стыд. Потом она закрыла глаза и решила больше не думать, потому что мысли ходили по кругу, как люди в торговом центре, забывшие, зачем пришли.
Ночь опустилась на квартиру постепенно. За окнами редели машины, в гостиной погас свет, только узкая полоска из кухни лежала на полу коридора. Арсений лежал на диване, хотя мог прийти в спальню. Он не пришёл. Не из гордости даже – из неловкости. После дневной фразы «раньше ты была легче» он не знал, как лечь рядом и не почувствовать себя человеком, который наступил на чужое доверие и сделал вид, что это ковёр.
Он смотрел в потолок.
– Завтра без этого, – сказал он шёпотом.
Слова прозвучали убедительно. В темноте любые обещания выглядят сильнее: их никто не проверяет, им не надо вставать утром, чистить зубы, смотреть в глаза и проходить мимо холодильника. Арсений повернулся на бок, закрыл глаза. Голова гудела, во рту было горько, тело просило сна, но внутри шевелилось беспокойство.
Прошёл час. Может, меньше. Он не смотрел на время.
Сначала Арсений просто сел. Посидел, опустив локти на колени. Потом встал и медленно пошёл на кухню. Пол под ногами был прохладный. В коридоре темнота обтекала стены, из спальни не доносилось ни звука. Он двигался осторожно, как человек, который не хочет разбудить не жену, а собственную совесть.
На кухне Арсений не включил верхний свет. Только подсветку над столешницей. Мягкая полоска света легла на раковину, на чашку, на пакет с недоеденными роллами. Он открыл холодильник. Пусто. В смысле – ничего нужного. Потом нижнюю полку. Потом дверцу. Закрыл.
Постоял.
– Да ну тебя, – тихо сказал он сам себе.
Но рука уже потянулась к верхнему шкафу.
Там стояли крупы, чай, коробка с витаминами, старый подарочный пакет. Арсений аккуратно отодвинул пачку гречки. Ничего. Открыл соседний шкаф. Банки, бокалы, пустая ваза. Он наклонился ниже, проверил отделение под раковиной, хотя знал, что там только бытовая химия и пакеты.
В груди поднималось раздражение, глупое и унизительное. Он злился не на отсутствие бутылки. На то, что ищет. На то, что делает это ночью, тихо, после собственного обещания. На то, что если Виолетта выйдет сейчас в коридор, он не придумает ни одной достойной фразы.
Наконец он вспомнил про высокий шкаф у балкона, куда после гостей убирали всё лишнее. Дверца открылась с лёгким скрипом. Арсений замер, прислушался. В спальне было тихо.
На нижней полке, за коробкой с новогодними свечами, нашлась бутылка без этикетки, начатая, забытая после какого-то прежнего вечера. Внутри плескалось немного. Совсем немного. Достаточно, чтобы стало стыдно ещё до первого глотка.
Он взял её, подержал в руке и вдруг увидел себя со стороны – крепкого взрослого мужчину в тёмной кухне, с серо-зелёными глазами, в которых уже не было ни огня компании, ни командировочных баек, ни короны вечера. Только усталость и это жалкое ночное «где осталось».
Арсений опустил бутылку на стол.
– Завтра без этого, – повторил он одними губами.
Но крышка всё равно тихо повернулась под пальцами.
Глава 4. «Игрушечный порядок»
Детский магазин с утра сиял так, будто в мире не существовало тяжёлых голов, сорванных выходных и ночных кухонь с приоткрытыми шкафами. Свет ложился на яркие полки ровными полосами, плюшевые звери смотрели плстмассовыми глазами с нижних стеллажей, конструкторы выстраивались цветными башнями, куклы улыбались одинаково терпеливо, а где-то у кассы пищала игрушечная собака, которую ребёнок нажимал уже с таким упорством, что даже продавцы начали дёргать плечами.
Виолетта шла по залу с планшетом в руках и прямой спиной, давно понявшая: если внутри всё валится, снаружи надо стоять ровно. Тёмно-каштановые волосы она собрала низко, чтобы не мешали, карие глаза сегодня были подведены сильнее обычного, и только пальцы, сжимавшие планшет, выдавали лишнее напряжение. Красивое лицо, спокойный голос, уверенный шаг – полный комплект директора, к которому не подходят с вопросом: «Ты точно в порядке?»
К ней как раз подбежала Настя, младший кассир, рыжеватая, быстрая, с вечным выражением «я сейчас всё исправлю, только не сердитесь».
– Виолетта Андреевна, там женщина спрашивает, есть ли у нас такая же железная дорога, но чтобы не шумела.
Виолетта остановилась и посмотрела поверх планшета.
– Железная дорога без шума?
– Ну… да. Она говорит, ребёнок любит поезда, но папа нервничает когда игрушки шумят.
– Тогда папе нужен не поезд, а отпуск, – сухо сказала Виолетта. – Покажи ей деревянную серию. Там хотя бы батареек нет.
Настя кивнула и уже собралась уйти, но Виолетта заметила краем глаза криво выставленные коробки с наборами для творчества. Розовые, зелёные, голубые упаковки стояли лесенкой, хотя по планограмме должны были идти ровной линией, лицом к покупателю. Мелочь. Обычная рабочая мелочь. Но сегодня она царапнула сильнее, чем должна была.
– Лена.
Девушка, выкладывающая товар замерла.
– Да?
Виолетта подошла к стеллажу, поставила планшет под мышку и одним пальцем выдвинула коробку вперёд.
– Это кто выкладывал?
– Я… Но там ребёнок задел, потом женщина взяла набор, я не успела…
– Не успела – это когда пожар, потоп или инвентаризация с сюрпризами. Здесь торговый зал. Покупатель не должен видеть, что ты не успела.
Настя опустила глаза.
– Я сейчас поправлю.
– Не сейчас. Сразу. В этом разница.
Голос Виолетты не дрогнул. Он был ровным, холодным, таким чистым, что от него хотелось вытереть руки перед тем, как взять коробку. Лена быстро начала выравнивать выкладку, а Виолетта смотрела и чувствовала, как внутри поднимается злость. Не на Лену. Не на коробки. На то, что у неё у самой дома всё давно стояло не так, как нужно, а она продолжала выстраивать игрушечные полки с точностью до сантиметра.
Слева засмеялся мальчик лет пяти. Он тащил за лапу огромного плюшевого медведя, пытаясь тащить его с полки, а мама пыталась убедить ребёнка, что медведь «чуть больше, чем наша квартира».
– Он будет жить со мной! – объявил мальчик звонко.
– Сначала мы спросим цену, – ответила мама голосом проигравшего.
Виолетта невольно посмотрела на медведя. Светло-бежевый, мягкий, с нелепым бантом на шее. Такой мог сидеть возле детской кровати. Если бы в доме была детская кровать. Или лежать в углу комнаты, куда никто не заходит, если дом давно умеет обходиться без лишних надежд.
Она отвернулась слишком быстро.
– Виолетта Андреевна, можно вас? – позвала с кассы Марина, администратор. – Покупатель хочет вернуть машинку, потому что она «слишком бодро ездит».
– Это уже претензия к характеру машинки, – ответила Виолетта и пошла к кассе.
У кассы стоял мужчина в пуховике и держал коробку с радиоуправляемой машинкой так, будто она лично испортила ему день. Рядом девочка лет семи мрачно разглядывала жвачки.
– Она разгоняется, – сказал мужчина без приветствия.
– Радиоуправляемая машинка? – Виолетта вежливо подняла брови. – Да, у них встречается такая особенность.
Марина кашлянула, пряча улыбку.
– Вы не понимаете, – мужчина нахмурился. – Она слишком быстро едет по ламинату. Ребёнок пугается.
Девочка подняла голову.
– Я не пугаюсь. Это папа пугается, когда она под диван заезжает.
На кассе стало тихо на одну секунду, потом Марина отвернулась к монитору с подозрительно деловым видом. Виолетта почувствовала, как губы сами хотят дрогнуть, и не позволила.
– Мы можем проверить товар. Если машинка исправна, возврат возможен при сохранении товарного вида и комплектации. Упаковка вскрыта аккуратно?
– Ну… – мужчина посмотрел на коробку.
Девочка честно добавила:
– Папа ножом резал, потому что не мог открыть.
Виолетта взяла коробку, увидела разорванный край, коротко вдохнула и выдала безупречным голосом:
– Давайте так. Мы посмотрим, что можно сделать. Марина, оформите обращение, я подойду через пять минут.
Она улыбнулась покупателю ровно настолько, сколько требовала должность, и отошла. Внутри всё кипело уже не из-за машинки. День будто нарочно подбрасывал ей маленькие карикатуры на контроль. Железная безшумная дорога, какой ужас. Машинка-лихач, нам такое не подзодит. Медведь больше квартиры, как так-то! Всё яркое, детское, глупое, иона среди этого: взрослая женщина, у которой пальцы дрожали над планшетом от недосыпа и вчерашних обещаний, не имеющих срока годности.
Телефон в кармане завибрировал. Виолетта достала его, увидела сообщение от управляющего сетью.
«Виолетта, по отчёту за прошлую неделю не сходится динамика по категориям. Жду корректный анализ до 16:00. Без общих фраз и воды».
Без «добрый день». Без «как дела». Без даже крошечного смягчения. Сухо, как щелчок линейки по столу.
Виолетта посмотрела на время. 13:47.
– Прекрасно, – сказала она тихо.
– Что-то случилось? – осторожно спросила Марина, появившись рядом.
– Нет. Просто нас любят и ценят.
– Начальство?
– Оно самое. Особенно когда пишет «без общих фраз», хотя само состоит из общих фраз на девяносто процентов.
Марина усмехнулась, но тут же посерьёзнела.
– Помочь с залом?
– Да. Проверьте зону для малышей, там опять всё перевернули. И попросите Лену не изображать бедную лань. Я замечание сделала не для того, чтобы она теперь ходила по магазину с лицом раскаявшейся табуретки.
– Поняла.
Виолетта ушла в кабинет, который прятался за дверью возле склада. Маленькое помещение с маленьким окошком, стол, компьютер, шкаф с папками, коробка с акционными ценниками и чашка, в которой давно остыл кофе. Из торгового зала сюда долетали приглушённые звуки: детский смех, короткие вопросы продавцов, писк игрушек, шорох пакетов. Весь этот мир жил на продажах радости, а ей хотелось закрыть дверь на ключ и пять минут не быть никем.
Она села за компьютер, открыла отчёт. Цифры расползлись по таблице. Продажи конструкторов выросли, мягкая игрушка просела, настольные игры держались за счёт акции, машинки шли стабильно, куклы зависели от поставки новой серии. Всё просто. Всё понятно. Всё можно объяснить, если голова не гудит, а внутри не стоит вчерашний привкус стыда.
На экране всплыло уведомление от Арсения.
«Добрался. На объекте бардак, как у дизайнеров в голове. Напишу позже».
Виолетта смотрела на сообщение дольше, чем надо. Он уехал утром в командировку, почти не разговаривая. Собрал сумку, поцеловал её в щёку в прихожей и сказал:
– Не дуйся. Вернусь – нормально всё обсудим.
Она тогда ответила:
– У тебя все разговоры ждут возвращения.
Он хотел что-то сказать, передумал, взял ключи и ушёл. Дверь закрылась не громко, но окончательно. Квартира сразу стала шире, тише и неприятнее.
Теперь он писал ей про объект. Про бардак. Обычный тон, будто ничего особенного не было. И от этого внутри снова вскипело.
«Работай», – сказала она себе. – «Ты умеешь хотя бы это».
Виолетта напечатала ответ управляющему быстро, точно, почти идеально:
«Добрый день. Корректировку по динамике подготовлю до 16:00. Предварительно отклонение связано с изменением структуры продаж в категории мягкой игрушки и переносом части спроса в акционные позиции. Подтвержу цифрами и предложениями по выкладке».
Она перечитала. Ни одной лишней эмоции. Ни одного намёка на то, что ей хочется написать совсем другое: «Может, вы сами выйдете в зал и объясните родителям, почему ребёнок орёт из-за робота-динозавра, а потом мы вместе обсудим динамику?»
Отправила.
Пальцы дрожали. Она положила ладони на стол, прижала к поверхности. Вдох. Выдох. Два раза. Три.
В дверь постучали.
– Да.
Заглянула Лена. Глаза у неё были виноватые, губы поджаты.
– Виолетта Андреевна, я поправила выкладку. И хотела сказать… извините. Я правда не заметила.
Виолетта посмотрела на неё. Молодая, тонкая, испуганная не столько замечанием, сколько холодом, с которым оно было сказано. И Виолетте вдруг стало неловко. Лена была просто Леной. Девушкой, которая бегала между капризными покупателями, пищащими игрушками и коробками с блёстками. Она не была виновата в том, что Виолетте сегодня больно жить в собственной коже.
– Лена, – сказала Виолетта уже мягче, но не слишком, чтобы не разрушить рабочую дистанцию. – Ошибка обычная. Исправила – хорошо. Просто следи сразу. Ладно?
Настя выдохнула.
– Ладно. Спасибо.
– И не ходи с таким лицом. Покупатели решат, что у нас здесь лагерь для заключенных.
Девушка улыбнулась.
– Поняла.
Дверь закрылась. Виолетта потерла переносицу и снова посмотрела в таблицу. Рабочий день продолжил тащить её за собой, не спрашивая, выдержит ли она. Она выдерживала. Отвечала на вопросы, разбирала заявки, принимала товар, проверяла кассу, отправляла отчёт. В 15:58 управляющий получил анализ с цифрами, выводами и предложениями. В 16:04 пришло короткое:
«Принято».
Виолетта прочитала это слово и рассмеялась. Тихо, без веселья, в пустом кабинете.
– Спасибо, что не рассыпались в благодарностях.
Вечерняя смена прошла в суматохе. После садиков и школ магазин наполнился детьми, родителями, бабушками, которые хотели «что-нибудь развивающее, но чтобы не валялось», и папами, застрявшими между стеллажами с видом людей, попавших в другую звездную систему. Пищали игрушечные кассы, робот выкрикивал фразы на пищащем русском, кто-то уронил коробку с кубиками, и они разлетелись по полу цветным дождём. Виолетта присела, помогла собрать, улыбнулась ребёнку, который испугался шума.
– Ничего страшного. Кубики просто решили устроить побег.
Мальчик всхлипнул и улыбнулся.
– Они плохие?
– Нет. Активные.
Его мама благодарно кивнула, а Виолетта поднялась и почувствовала, как усталость прошла по спине тяжёлой полосой. Она снова держала лицо. Снова умела быть нужной, спокойной, умной, красивой директором детского магазина, где всё должно радовать. Где даже хаос выглядел мило, если правильно его расставить.
К закрытию зал опустел не сразу. Последняя покупательница долго выбирала подарок племяннику, три раза меняла решение, два раза звонила сестре, один раз спросила Виолетту:
– А что сейчас любят мальчики восьми лет?
Виолетта удержалась от ответа: «Чтобы взрослые уже определились».
– Зависит от ребёнка. Если любит собирать – конструктор. Если активный – мяч. Если любит играть с семьёй – настольная игра.
– А чтобы без шума?
Виолетта подняла глаза к потолку на долю секунды.
– Настольная игра.
Когда двери наконец закрылись, магазин будто выдохнул. Продавцы раскладывали оставшиеся коробки, касса считалась, на полу нашлась потерянная детская варежка и одинокая деталь от конструктора. Виолетта прошла по залу последний раз. Яркие полки стояли ровно. Плюшевые звери сидели рядком. Машинки смотрели вперёд. Куклы улыбались. Игрушечный порядок был восстановлен.
Дома такого фокуса не получалось.
– Виолетта Андреевна, мы пошли? – спросила Марина у выхода.
– Да. Завтра по графику без изменений. Насте передайте, что зона творчества теперь выглядит прилично.
– Передам. Вы домой?
– Домой.
Марина задержала на ней взгляд.
– Вы сегодня уставшая.
– Я сегодня управляющая этим магазином, – ответила Виолетта с лёгкой усмешкой. – Это почти то же самое, только на каблуках.
– Отдыхайте тогда.
– Обязательно. У меня с этим выдающиеся успехи.
Марина не поняла, улыбнуться или нет, выбрала безопасное:
– До завтра.
На улице было темно и сыро. Витрины отражались в мокром асфальте, машины ползли вдоль торгового центра, у входа подростки шумно делили на всех один пакет жареной картошки. Виолетта застегнула пальто и пошла к парковке, но у выхода к супермаркету замедлила шаг. Не решила – просто ноги сами повернули.
«Только чтобы уснуть», – сказала она себе ещё до того, как вошла.
В супермаркете пахло хлебом, кофе из автомата и готовой едой. Люди ходили с корзинами, выбирали йогурты, спорили у полки с сыром, сравнивали цены на корм для кошек. Всё было буднично, невинно, и от этого её покупка казалась ещё более заметной. Хотя никому не было дела. Кассирша не смотрела осуждающе, мужчина за ней в очереди изучал телефон, женщина впереди ругалась с приложением скидок. Мир не останавливался, когда человек тихо сдавал с позиций.
Виолетта взяла бутылку без яркой этикетки, положила в корзину рядом с минеральной водой и салатом в пластиковом контейнере. Салат был для приличия. Минеральная вода – для утра, но хотелось верить что не понадобится.
На кассе она улыбнулась автоматически.
– Пакет нужен? – спросила кассирша.
– Да.
Голос прозвучал ровно. Без дрожи. Она могла бы вести переговоры, принимать проверку, увольнять сотрудника и отвечать управляющему в идеальном деловом тоне. А потом купить бутылку «чтобы уснуть», потому что пустая квартира вечером пугала сильнее любого отчёта.
Дом встретил ее темнотой. Виолетта включила свет в прихожей, сняла пальто, поставила пакет на кухонный стол. Квартира без Арсения была слишком большой. Не площадью – молчанием. В гостиной аккуратно стоял диван, на журнальном столике лежал пульт, на подлокотнике остался плед, который он утром не убрал. Его присутствие держалось в мелочах, но самого его не было, и это раздражало.
Она включила лампу, потом музыку. Тихую. Потом сделала громче, потому что тишина всё равно пролезала между нотами. Из пакета достала салат, воду, бутылку. Поставила всё на стол. Посмотрела.
– Только чтобы уснуть, – сказала вслух.
Слова прозвучали жалко. Она поморщилась.
– Да кто тебя спрашивает?
Первый бокал она налила наполовину, будто соблюдала ритуал, который должен был сделать происходящее приличным. Села у окна, подтянула к себе ноги, открыла салат и съела две вилки не чувствуя вкуса. За стеклом горели окна соседнего дома. В одном мужчина гладил рубашку, в другом женщина ходила с ребёнком на руках, в третьем кто-то смотрел телевизор – синий свет метался по стенам. Люди жили в своих маленьких мирах. У каждого, наверное, имелся собственный шкаф, где было спрятано то, о чём не рассказывают в общих чатах.
Телефон лежал рядом экраном вверх. Арсений не писал.
Виолетта взяла бокал. Синий хрусталь, красивый, тяжёлый. Она любила эти бокалы: покупала их после ремонта, когда думала, что теперь у них начнётся взрослая красивая жизнь с ужинами, гостями, свечами и детьми. Бокал приятно лёг в ладонь. Свет лампы прошёл через грани, разрезался на холодные блики.
– За сон, – тихо сказала она и сделала глоток.
Тепло пошло вниз, расправилось в груди, смягчило острые края дня. Сначала Виолетта даже закрыла глаза от облегчения. Вот оно. Не радость. Не счастье. Просто внутри на минуту перестала сжимать кулаки.
Через полчаса салат остался почти нетронутым. Музыка стала громче. Виолетта ходила по квартире, собирала разбросанные мелочи: его зарядку с дивана, свой чек с тумбы, кружку из спальни. Наводила порядок не потому, что хотела чистоты, а потому, что рукам нужно было занятие. В какой-то момент она остановилась у двери ванной и вспомнила, как хлопнула ею вчера. Как плакала, открыв кран, чтобы Арсений не услышал всхлип. Как смотрела на своё лицо в зеркале и видела не женщину, которую все считали яркой, а уставшую девочку, которую некому забрать домой.
