Мари Делль Мертвецы не плачут

Глава 1

Для всех, кто ждёт зомби-апокалипсис так же, как и я. Друзья, у меня плохие новости: мы не выживем. Но если мы уже мертвецы… почему бы не повеселиться напоследок?

Меня зовут Талия Смит, мне двадцать три года. И, шесть лет назад я убила своих родителей.

Когда тебе семнадцать, ты думаешь о выпускных платьях, грядущем поступлении и о том, как незаметно протащить в комнату мальчика. Ты не думаешь о том, как правильно держать кухонный топорик, чтобы он не застрял в лобной кости твоей собственной матери.

В семнадцать лет я чертовски мало понимала в политике. Мой мир ограничивался наушниками, школьными сплетнями и вечным подростковым бунтом. Все мировые проблемы долетали до меня исключительно через закрытую дверь гостиной. Мой отец - парамедик, с въевшимся в кожу запахом больницы, после смены всегда садился перед телевизором и ругался. Он крыл матом чужих президентов, министров и собственное правительство.

Всё начиналось постепенно: забастовки, митинги, распри, перерастающие в гражданские войны. Сперва они вспыхивали где-то там, за горизонтом, на границах, о которых мы знали только из учебников географии. Люди устали от политики - они хотели спокойно жить в мире. Но политиков уже было не остановиться - их понесло. Нам наивно казалось, что нас это не коснется. Но потом подключился весь мир. Цепная реакция идиотизма.

Мама, работавшая старшей медсестрой в городской больнице, относилась к этому хаосу с усталым цинизмом. Помню, как однажды вечером она швырнула на стол мокрое кухонное полотенце, выключила орущий телевизор и устало произнесла:

— Хватит портить нам настроение, Тайлер. Там, наверху, взрослые дядьки просто пытаются показать друг другу, у кого больше член. Вот только расхлебывать это дерьмо будут такие, как мы.

Она оказалась права.

В тот день, когда всё покатилось в ад, в стране объявили чрезвычайное положение. Я часами сидела в телефоне, листая ленту новостей и просматривала жуткие, сюрреалистические видео, которые выкладывали люди из других стран и соседних городов. Журналисты срывали голоса, объявляя о начале применения запрещенного оружия - био-бомб, позже их прозвали, как “Слёзы Каина”. Вскоре появились первые кадры, словно из фильмов ужасов: огромные города, накрытые плотным, тяжелым фиолетовым туманом. И люди. Точнее, то, во что они превращались. Вирус из био-бомб выжигал разум людей за считанные часы, заставляя зараженных мутировать в безумных, неестественно быстрых монстров.

Когда паника докатилась до нашего города, мы с родителями заперлись дома. Они понимали, что на улице спасения нет. Мы пытались сделать из своего дома подобие бункера: заколотили все двери и окна, заклеили щели, заранее установив снаружи входной двери, маленькую камеру, которая когда-то служила моей видеоняней. При этом продолжая следить за ситуацией в мире через телевизор и маленький монитор камеры. На улице творился ад - выли сирены, куда-то бежали толпы людей, а с востока, на жилые кварталы медленно наступала фиолетовая стена. Через трое суток электричество погасло, отрезав нас от внешнего мира. Едкий фиолетовый туман уже вплотную подошел к нашему ЖК, затапливая улицы и поднимаясь всё выше и выше к верхним этажам. Мы не учли одного. Вентиляцию. Её невозможно было заклеить герметично. Туман просочился в квартиру незаметно. Хватало всего пары вдохов, чтобы вирус проник в кровь. Родители заразились, но в первые часы еще ничего не поняли. Мама пожаловалась на легкое головокружение, а у отца сильно заломило суставы, но они списали это на жуткий стресс и усталость. Они отправили меня в мою комнату, заставив пообещать, что я не буду выходить, а сами ушли спать. Под утро я проснулась от странного звука, доносящегося из их спальни…

Я вышла из комнаты и от запаха ржавчины и гнили к горлу подкатил тошнотный ком. Из родительской спальни доносился не просто стук или шорох, это был ни на что не похожий звук то ли рык, то ли глухое утробное рычание. Будто там, внутри, заперли диких, смертельно раненых зверей. Сердце билось так сильно, как будто готовилось выпрыгнуть из груди. Ноги были ватными, но я медленно, стараясь не шуметь, подошла к двери их комнаты. На паркете, прямо перед порогом, лежал белый листок, вырванный из какого-то блокнота. Я наклонилась и подняла бумажку. На ней размашистым, прыгающим и корявым почерком отца, у которого, должно быть, уже отказывали пальцы, было нацарапано всего несколько строк.

«Таля, дочка. Вирус из тумана уже в нашей крови. Мы чувствуем, как отключается голова. Мы заперлись изнутри и выбросили ключ в окно. Замок надежный, дверь крепкая, она выдержит. Что бы ты ни услышала дальше — ЭТО НЕ МЫ. Не смей заходить сюда. Сиди в комнате, жди спасателей и уходи из города, как только всё стихнет. Мы любим тебя. Прости нас».

Бумажка задрожала вместе с моими руками, буквы расплывались перед глазами, а на глаза уже набежали предательские слёзы. Я смотрела на дверь и не могла поверить. Это какая-то шутка. Глупый розыгрыш. Я не могла поверить, что мои мама и папа стали одними из тех ужасных тварей, что я видела в интернете. Но я… я же не заразилась…Может папа все-таки ошибься? В этот момент рычание за дверью оборвалось. На секунду наступила мертвая, звенящая тишина, от которой заложило уши. А затем…затем раздался оглушительный, страшный удар.

Деревянная дверь, которую отец в спешке посчитал «надежной», пошла продольными трещинами. Родители недооценили то, во что био-бомбы превращают людей. И эта безумная нео-биологическая сила заставляла их тела ломать преграду. Ломать ради одной цели - добраться до единственной живой плоти в этой квартире. До меня.

Из-за треснувшей двери вырвался яростный, клокочущий рев - ничего человеческого, ничего того, чтобы мне напомнило голос моей мягкой, вечно усталой мамы. Дверь содрогнулась от второго удара. Посыпалась щепа. И именно в ту секунду во мне что-то сломалось. Паника отступила, оставив место какому-то звенящему, пустому хладнокровию. Отец хотел, чтобы я дождалась спасателей. Я знала, что он хотел помочь и спасти меня, но было уже понятно - спасатели не придут. Помощи не будет. Город мертв. Бросилась на кухню и судорожно начала искать глазами всё, что может мне помочь. Мои пальцы безошибочно нащупали в выдвижном ящике деревянную рукоять тяжелого топорика для рубки мяса. В этот момент деревянная дверь спальни с грохотом разлетелась на куски…

Я, стоя на кухне, услышала, как в коридоре послышался звук, сразу притихла: из спальни вышли двое. Шаги разошлись – одни в гостиную, вторые ко мне. Кто-то приближался к кухне. Сжимала топорик так, что костяшки побелели, и не моргая смотрела на дверной проём.

Из темноты выскочила существо, отдаленно напоминающее мою мать. В глубине души, теплилась надежда на то, что она сейчас узнает меня и прижмёт к своей тёплой груди, как делала это каждое утро перед школой, но на деле, дикий, расфокусированный взгляд её мутных белых глаз и обнажённые, в беззвучном оскале зубы, говорили о том, что это существо больше не имеет никакого отношения, к моей любимой маме. Иллюзии стёрлись, заставив меня разбиваться о скалы жестокой реальности, нового мира. На ней больше не было голубого домашнего халата в мелкий цветочек, осталась только серая, безжизненная, искусанная в кровь, плоть. Она рванула, вытянув вперед скрюченные пальцы с обломанными ногтями. Я не успела испугаться. Шаг в сторону - спиной я сильно ударилась о стеллаж, с него с грохотом полетела посуда. Мама проскочила мимо, врезавшись в комод, и тут же, с утробным клокотанием, начала разворачиваться. Времени на замах не было, интуитивно выбросила руку вперед, вкладывая силу и собственный вес в рукоять топорика, для удара. У меня есть только один шанс на выживание, я просто не имею право на ошибку. Тяжелое лезвие с глухим, влажным треском вошло ей точно между бровей. На мгновение пальцы мамы судорожно сомкнулись на рукаве моей пижамы, но тут же обмякли. Сила, которая секунду назад заставляла ее двигаться с безумной скоростью, исчезла. Глаза закатились.

Я дернула топорик на себя, но он не поддался, паника захлестнула меня. Всем нутром я чувствовала, что одну меня надолго не оставят. Нужно было срочно вернуть себе оружие. Рывок, еще один, безрезультатно. Держать на весу её тело больше было невозможно, мы рухнули на осколки разбитой посуды. Острый кусок какой-то разбитой посуды врезался мне прямо в бедро, адская боль пронзила всё тело и не сдержав эмоций, закричала. От злости на саму себя, приподнялась, уперев одну ногу в голову чудовища и резко вытянула топорик на себя, кое-как сохранив равновесие. Из её раны потекла густая, черная жижа, не успев даже перевести дыхание, на пороге кухни появился отец, точнее то, во что он превратился. Увидев меня, он издал такой яростный визг, что у меня заложило уши, и прыгнул, целясь когтями прямо мне в горло. Я попыталась отступить назад, но под ногами лежала мама. Я споткнулась об ее тело и полетела на мокрый от крови, пол. Отец рухнул сверху. Его тяжелое, налившееся безумной силой тело придавило меня к паркету так, что из легких вышибло весь воздух. В нос ударил жуткий, невыносимый запах гнили и чего-то приторного. Я закричала. Громко, сорвав голос на первом же выдохе, захлебываясь собственными слезами.

— Папа, пожалуйста, не надо! — истошно визжала я, теряя рассудок от ужаса, но ответом мне был лишь глухой, захлебывающийся лай чудовища. Его ледяные, жесткие пальцы намертво впились в мои плечи. Лицо отца — серое, с лопнувшими черными венами на щеках — оказалось в нескольких сантиметрах от моего. Он яростно щелкал зубами, изо рта брызгала тягучая, чёрная слюна, и он сантиметр за сантиметром приближал свою пасть ко мне, пытаясь укусить. Я изо всех сил уперлась левой ладонью в его жесткий, холодный подбородок. Рука дрожала, мышцы горели от напряжения. Я пыталась спихнуть его, извивалась всем телом на скользком от крови паркете, пиналась ногами, но он сидел на мне как многотонная плита. Замахнуться в полную силу было невозможно. Понимая, что левая рука вот-вот сорвется, и его зубы сомкнутся на моем горле, я начала вслепую, коротко и часто наносить удары топориком ему по боку, целясь в ребра. Тяжелое лезвие раз за разом рассекало серую плоть. Из разорванной домашней футболки во все стороны полетела черная жижа, пачкая мои ноги и пижаму. Я начинала понимать, вирус полностью отключил у него болевые рецепторы. Отец даже не вздрогнул. Мои удары по корпусу были для него как легкие хлопки - он продолжал с бешеной силой давить сверху, и его зубы уже почти коснулись кожи на моей щеке.

«Что бы ты ни услышала дальше - ЭТО НЕ МЫ», пронеслись слова отца в моей голове. У меня оставался последний, единственный шанс. Собрав всю оставшуюся во мне силу воды, резко повернула голову в сторону, уклоняясь от его челюстей. Большого замаха не получилось, но он и не был нужен. Со всей оставшейся силы я занесла топорик и с диким, отчаянным воплем наотмашь вогнала острое железное основание ему прямо в правый глаз. Кость черепа с хрустом поддалась. Отец мгновенно замер. Рычание захлебнулось на полуслове, превратившись в короткий свистящий хрип. Его тело неестественно выгнулось, пальцы на моих плечах судорожно сжались, а затем он мешком повалился на меня всей своей мертвой массой. Его глаза остекленели и уставились в потолок.

В квартире снова воцарилась тишина. Настоящая, гробовая тишина. Я сидела на полу между двумя трупами тех, кто подарил мне жизнь, и меня рвало желчью. Я обессиленно откинулась назад и вытерла рот тыльной стороной ладони, размазывая по лицу горькую слизь, слезы и родительскую кровь. Тяжело дыша, я опустила взгляд на свою ногу. Из правой ноги торчал крупный, острый осколок керамической тарелки, с выцветшим узором. Он вошел глубоко в плоть, и при каждом вдохе рана пульсировала, выталкивая новые порции горячей крови. Зубы стучали, выбивая безумный ритм в так бьющемуся где-то в горле сердцу. Пальцы дрожали так, что я едва могла ухватиться за скользкий, окровавленный край керамики. Один резкий рывок и из груди вырвался крик. Я сразу же зажала рану ладонью, изо всех сил вдавливая пальцы в плоть, пытаясь остановить багровый поток. Но кровь всё равно просачивалась сквозь пальцы и пачкала пол. Я подняла взгляд на родителей. Их убила собственная дочь.Ещё сильнее надавила на рану в бедре. Физическая боль была почти спасительной - она отвлекала от боли внутри. Вокруг выл город, где-то на улице стреляли автоматы, горели дома. Мне хотелось кричать, выть так, чтобы сорвать голос, но из горла выходил только свистящий хрип. Я осталась одна. Одна в обезумевшем, погибающем мире. Живая. Раненная. И виновная.

С тех пор прошло шесть лет. Сейчас я живу в Новом Эдеме — гигантском бетонном склепе, который военные построили, чтобы спрятаться от миллиардов заражённых — тех, кого прозвали бегунами. В городе продолжается жизнь. Люди учатся, работают, пытаются делать вид, что всё нормально. Но Эдем не спасает. Он медленно нас переваривает. Здесь царит абсолютная, узаконенная жестокость. Еда выдается строго по синим талонам, а за любое, даже самое мелкое нарушение - будь то кража куска мыла или опоздание на смену - приговор один - Обнуление. Публичная казнь на площади.

У меня остался только один повод не сойти с ума в этой клетке. И этот повод сейчас как раз бесцеремонно лез в окно моей полуподвальной комнаты.

— Лия, детка, скажи мне, что у тебя есть хоть капля прессованного белка, иначе я съем твой коврик у двери. И поверь, я не шучу, у него очень многообещающий вид.

На подоконнике, согнувшись в три погибели, уже сидел Олли. Мой личный сорт антидепрессанта в этом загнивающем мире. Огромный, накачанный блондин с абсолютно дурацкой, растрепанной челкой и неистребимым оптимизмом. Он умудрялся работать на каторжной разгрузке металла в доках по двенадцать часов и после этого всё равно травить свои идиотские шутки. Я вытерла лицо шершавой от мозолей ладонью, прогоняя призраков прошлого, и повернулась к нему.

— Твой блок на другом конце сектора, Олли. Если тебя поймает ночной патруль, тебя вздернут до рассвета.

— Ой, брось, — Олли легко спрыгнул на пол, отчего старые доски жалобно скрипнули под его весом. Он широко улыбнулся и поиграл внушительным бицепсом. — Эти мудаки в жизни меня не догонят. Ну так что, угостишь даму ужином? В награду расскажу тебе анекдот. Обещаю, он чертовски смешной, хотя за него дают лет десять каторги.

Я смотрела на его сияющую улыбку и еще не знала, что очень скоро, чтобы спасти этого белобрысого придурка мне придется сделать то, чего я боялась больше всего на свете - снова открыть дверь во Внешний мир.

Глава 2

Жизнь в Новом Эдеме регламентируется «Кодексом Абсолютного Порядка», который Совет переписывает и ужесточает каждые несколько лет в зависимости от дефицита ресурсов. Этот свод правил вбит в голову каждого жителя, с момента появления за стеной, через радиорепродукторы, и за его соблюдением следят каратели Службы Безопасности (СБ).

Новый Эдем строился как спасение, но стал потрясающей клеткой. Если посмотреть на город сверху, он напоминает гигантский бетонный улей, зажатый в кольцо тридцатиметровой внешней Стены. Весь Эдем поделен на десять Секторов. Сектора с первого по четвертый - это Верхний город. Оплот Совета, военных и чиновников. Там из окон открывается вид на чистое (насколько это возможно) небо, а по праздникам выдают настоящее мясо. Пятый Сектор - буферная зона: склады, административные архивы и казармы патрулей. От Шестого Сектора избавились два года назад, его территорию забрал десятый.

А дальше, от Стены до Стены, тянулся наш ад - Сектора с седьмого по десятый. Рабочее гетто.

Из-за того, что жилые блоки строились вплотную друг к другу, а над ними гигантскими козырьками нависали ярусы технических эстакад и транспортных монорельсов, в нашем Секторе 7 почти никогда не было солнца. Сюда долетал лишь тусклый, рассеянный сквозь километры стальных перекрытий свет. Вечный искусственный полумрак, густой смог и удушливый запах серы создавали полное, пугающее ощущение, будто мы живем глубоко под землей, в бесконечной ржавой шахте. Сюда люди приходили найти спасение, а вместо этого вкалывали и умирали, так больше и не увидев линию горизонта.

Моя рабочая смена на Южной очистной станции начиналась в шесть ноль-ноль. Опоздание на пять минут - выговор и лишение половины дневного пайка. Опоздание на пятнадцать минут - принудительные работы в Нижних доках. Опоздание на полчаса приравнивалось к саботажу жизнеобеспечения. А за саботаж у Совета было одно универсальное лекарство - Обнуление.

— Эй, Лия, шевели колготками, патруль на углу, — негромко шепнул Олли, легонько подтолкнув меня локтем в бок.

Мы шли в плотной, безликой толпе таких же рабочих. Серая форма из грубой, колючей ткани, одинаковые брезентовые сумки, опущенные в землю глаза - так выглядели все, с 7 Сектора по 10.

Над нашими головами, прикрепленные к стальным балкам перекрытий, каждые сто метров висели тяжелые рупоры репродукторов. Отрегулированные на максимальную громкость, они с самого утра вбивали в наши уши бодрый, металлический голос диктора. Этот голос эхом разносился по узким бетонным коридорам улиц, смешиваясь со скрежетом заводских турбин:

“Доброе утро, граждане Нового Эдема! Помните: честный труд - главный щит человечества. Будьте честными, послушными гражданами, выполняйте норму, и мы восстановим этот мир общими усилиями! Наше спасение - в нашем единстве. Труд облагораживает. Дисциплина бережет от бегунов”

От этого лицемерного дерьма хотелось плеваться. «Восстановим мир». Правительство его уничтожило, а мы теперь должны «общими усилиями» чистить за ними радиационные отстойники. Прошло шесть лет, мам. Ты была права. На углу Четвертой линии голос из динамиков внезапно прервался коротким сигналом, а потом так же голос сухо отчеканил:

“Напоминаем: экономия пищевых ресурсов - обязанность каждого. Любое укрывательство талонов карается по статье Обнуление”

И как раз под этим рупором стояли каратели. Двое в тяжелой черной броне, в шлемах, за которыми не видно лиц, и с автоматическими карабинами наперевес. Рядом с ними лениво вышагивал офицер СБ с коротким электрохлыстом на поясе.

— Документы и талоны к осмотру, — снова завел свою шарманку репродуктор.

Я привычно выудила из кармана пластиковую карту-идентификатор и зажала в кулаке синий клочок бумаги - мой утренний пропуск на получение белкового брикета. Офицер мазнул взглядом по моему лицу, затем по карте. Секундный писк сканера.

— Талия Смит. Сектор 7, блок Б. Очистные сооружения. Проходи.

Я сделала три шага вперед и замерла, незаметно оглянувшись. Олли протягивал свою карту. Он умудрился даже перед лицом карателей сохранить выражение легкой, едва заметной дебильноватой расслабленности.

— Что делаешь сегодня после работы? — едва слышно пробормотал он под нос.

— Что ты сказал, рабочий? — Офицер резко перехватил хлыст.

— Говорю, погода сегодня шепчет, господин офицер, — Олли расплылся в своей самой белозубой и невинной улыбке, отчего его шрамы на скуле натянулись. — Металл в доках сам себя не разгрузит. Спешу на благо Эдема, как велит радио.

Офицер брезгливо сплюнул под ноги Олли, но карту вернул:

— Проваливай, шутник. И прикуси язык, пока мы не прикусили его вместе с твоей головой.

Когда мы отошли на безопасное расстояние, я ткнула Олли под ребра. Он даже не поморщился — его пресс был тверже, чем бетонные блоки Стены.

— Ты придурок, Олли. Настоящий, клинический придурок. Зачем ты его дразнишь?

— Лия, детка, если я перестану улыбаться, мое лицо окончательно превратится в ту серую массу, которой нас кормят. Ты же не хочешь видеть меня унылым? Мне не идет уныние, оно визуально уменьшает мои бицепсы.

Я только тяжело вздохнула. Переспорить его было невозможно.

Тяжелая железная дверь шлюза захлопнулась, отсекая гул очистных турбин, но едкий запах аммиака и застоявшейся серой жижи всё равно просочился вслед за нами в раздевалку.

Я устало опустилась на низкую скамью, чувствуя, как гудят ноги уже после четырех часов на ногах. Пальцы, въевшиеся в резиновые перчатки, подрагивали. Рядом с грохотом опустился Олли. Его комбинезон был по самый пояс заляпан бурым налетом отстойников, но на лице, вопреки всему, блуждала привычная ухмылка. Он залез в карман, выудил оттуда помятую пачку без каких-либо опознавательных знаков - просто грязно-белый картон с выдавленным штампом Санитарного Контроля и протянул её мне.

— На, держи. Сегодня свежий завоз в распределитель. Бесплатный паек для тружеников Нижнего сектора, чтоб мы не сильно грустили о солнце.

Я вытянула одну сигарету. Она всегда была странной - слишком тяжелой, обернутой в грубую, сероватую бумагу, которая на ощупь напоминала кальку. Никакого привычного сладковатого аромата сухого табачного листа. Из конвейера пачки пахли чем-то средним между жженой пластмассой и речными водорослями. Олли чиркнул дешёвой пластиковой зажигалкой. Огонек выхватил его широкое лицо, обветренную кожу и темные круги под глазами. Я прикурила.

Вместо мягкого тепла легкие мгновенно обжег едкий, маслянистый дым. Горло сдавило спазмом. Я резко закашлялась, прижав ладонь к губам, и на раскрытой коже осталась сероватая копоть.

— К этому дерьму невозможно привыкнуть, — прохрипела я, слезящимися глазами глядя на тлеющий огонек. Сигарета горела неровно, с треском, выпуская густой сизый шлейф, который пах химической гарью. Катушка фильтра почти сразу пожелтела и намокла от маслянистого осадка.

— Брось, детка, — Олли глубоко затянулся, зажмурившись от удовольствия, хотя его мощная грудь тоже на секунду судорожно дернулась. — Чистый концентрат из фильтрационных баков третьей ступени. Сушеная органика, прессованный осадок и капля седативных из госпитальных стоков. Зато желудок сразу думает, что мы съели по сочному стейку, а в голове так приятно... пусто. И заметь, Администрация заботится о нас совершенно бесплатно. Кури - не хочу. Лишь бы вентили крутились.

Он выпустил ровное колечко дыма, которое медленно поплыло к потолку, смешиваясь со ржавой пылью, летящей из вентиляционной решетки. Я посмотрела на сигарету в своих пальцах. Бумага в месте тления обугливалась странными черными хлопьями, похожими на окалину. Но Олли был прав: дикий голод, который весь день скручивал внутренности, медленно отступал, сменяясь тупой, ватной апатией. Ноги перестали болеть, а перед глазами уже не так отчетливо вспыхивали лица из прошлого. Новый Эдем умел заботиться о своих рабах, он просто глушил их той же грязью, которую они каждый день выгребали из его труб. Я снова затянулась, сознательно впуская этот горький химический туман глубоко внутрь себя.

Около двух часов дня по всему сектору взвыла сирена. Три коротких, один длинный. Сигнал Большого Сбора.

Мое сердце пропустило удар. Этот звук не предвещал ничего хорошего. Это означало, что на Центральной площади Сектора 7 сейчас начнется очередное шоу.

Когда я вышла на площадь, там уже собралось не меньше трех тысяч человек. Люди стояли плотным, безмолвным полукольцом в этом вечном подземном полумраке, освещаемый лишь желтыми лучами прожекторов. На деревянном помосте стояли трое карателей и начальник нашего сектора — жирный, с грязными сальными волосами чинуша по фамилии Коваль. На коленях перед ними сидела девушка. Совсем молодая, едва ли старше девятнадцати. На ней была порванная форма швейного цеха. Я почувствовала, как к горлу подступает тошнотворный ком.

— Граждане Нового Эдема! — голос Коваля, усиленный мегафонами, гремел над площадью. — Перед вами изменница и воровка. Анна Лемке. Рабочая третьего разряда. Вчера вечером при обыске в её жилой ячейке были обнаружены три незарегистрированных синих талона на питание.

Раз в месяц, всегда в абсолютно рандомный день и без всякого предупреждения, Сектор 7 содрогался от тяжелого стука кованых берцев. Это был день Выборочной Зачистки. Каратели СБ оцепляли жилые блоки и врывались в случайные квартиры с обыском. Они искали всё, что попадало под тотальную цензуру Совета, а под неё, кажется, попадало вообще всё. Любая вещь, способная напомнить о том, что когда-то мы были людьми, считалась диверсией. Старая, потрепанная бумажная книга с вырванными страницами? Изъятие и обнуление. Музыкальный диск, который даже не на чем воспроизвести? Изъятие и обнуление. Контрабандные продовольственные талоны других секторов? Изъятие и обнуление. Совет выжигал наше прошлое, превращая нас в послушных рабов.

Единственное, на что каратели закрывали глаза и что официально допускалось к хранению в неограниченных количествах, - это сигареты.

— Данные талоны были похищены со склада, — продолжал Коваль, сверкая маленькими, как у свиньи, глазками. — Подсудимая утверждала, что пыталась спасти своего младшего брата, больного дизентерией. Но закон Эдема суров и одинаков для всех. Жалость - это слабость. Кража ресурсов города - это предательство человечества. Наказание за нарушение закона 1.2