Лули Тан Ты моя откровенность

Глава 8. Кто кого преследует

С самого утра прежде, чем отправиться в школу танцев, где я преподаю танцы на пилоне для женщин от сорока лет, я иду в отделение полиции.

Я собираюсь написать заявление о преследовании и угрозах. С этими шутками пора заканчивать тем более, что происходящее шуткой мне уже не кажется. Поход к психотерапевту меня дико разозлил. Я уже второй раз подряд на неделе слышу недоверие: «А ты точно такая какая ты есть? Не лжешь ли ты себе?» – меня аж подкидывает от бешенства на этот идиотский вопрос. Вы все лжецы, не вам меня судить, – хочется мне орать посреди улицы.

Но что меня сильнее всего злит, так это то, что, да, я хочу узнать себя глубже. Хочу узнать, а не лгу ли я сама себе, как все вокруг считают? Нет, этим сомнениям я не дам хода. Поэтому я тут, в отделении полиции.

Пока жду приема, слышу разговор. Говорят о том самом клубе, в котором я вчера кастинг проходила, забыла название, но адрес тот самый.

– Закрыли его, владельцев уже забрали, подозрения на наркотики, торговлю людьми.

– А как так-то?

– Да сдал его некий аноним со всеми потрохами. Такое о них выдал, что просто бери горяченькими. Ну и взяли. Орал, да он, да крутой, да вы попали. Но там уже с концами сядет. Чудеса какие-то.

И правда, чудеса, не то чтобы я радовалась чужим бедам, но в том клубе дерьмом ментальным пахло, так что неудивительно. Странно, что будто бы следом за мной кто шел и решил наказать ублюдков за поднятую руку. Но это бред, конечно.

Меня позвали к участковому.

Немолодой грузный майор полиции смотрит на меня оценивающе и с недоверием. Я старалась одеться так, чтобы выглядеть как можно скромнее – на мне длинное светлое платье с воротником-стоечкой, но кажется это не особо помогло. Он хмыкает и показывает мне на стул рядом со своим рабочим столом.

– Рассказывайте, что у вас случилось? – спрашивает он с таким видом, словно бесконечно устал от всего происходящего.

– Меня преследуют, я получаю угрозы.

– Давайте подробнее: кто, когда, где и какого планы угрозы.

Я подробно рассказываю, что со мной случилось за последние дни, но вижу на его лице только ухмылку, будто он не верит ни единому моему слову. Умолчала я только о подаренном ожерелье. Почему-то мне казалось, что это точно лишнее и скорее выставит меня в неправильном свете.

– Вам нанесли какие-то травмы? Изнасиловали? Он трогал вас или принуждал что-то делать?

– Нет.

– А кем вы трудитесь, Анна.

И здесь я поначалу осекаюсь, но решаю все-таки сказать правду.

– Танцовщица.

– Интересно. Что за танцы, где танцуете?

Я рассказываю ему все как есть, стараясь делать упор на том, что это не стриптиз в прямом понимании. Но он меня уже не слушает и только кривится. Все ему, как мне видится, становится ясно, и картина окончательно складывается.

– Слушайте, ну, а что вы хотели? С вашей-то профессии чему удивляться? Сами идете на такое потом жалуетесь. Может, это один из ваших клиентов.

– У меня нет клиентов, я не оказываю никаких услуг, – отвечаю я ему.

– Да, конечно, – он смотрит на меня с презрением и даже с нескрываемой брезгливостью. – Тем более, если уж на то пошло, состава преступления я не вижу. Травм у вам никаких нет, или может вы хотите пройти экспертизу?

– Нет, – бросаю я и поднимаюсь с места.

– Заявление писать будете?

– Наверное, имеет смысл только когда меня убьют или похитят, к этому вы ведете? С того света, видимо, заявление писать надо, чтобы наверняка.

– Ну, зачем вы так, Анна?

– А если изнасилуют, можно и не обращаться к вам? Я же танцовщица, сама виновата, спровоцировала, так?

Выхожу я из отделения будто оплеванная. Я буквально чувствую себя грязной, хочется помыться.

Есть люди, которые чувствуют то, как ты вскрываешь им душу через их ожидания, убеждения, настроения. А есть люди, которые судят лишь по верхам. Таких большинство. Никто не стремится заглянуть в душу. Даже если сложная ситуация, даже если между вами непонимание, в душу не заглядывают, сразу по верхам. И никто не спрашивает, как ты сам интерпретируешь свои действия, свои поступки, они просто сами интерпретируют тебя, исходя из своего скудного опыта.

Неприятно, я передернула плечами, неприятно, когда на тебя накладывают какое-то свое объяснение. Причем оно мерзкое, тупое, и теперь будто я сама мерзкая и тупая. Брр.

Меня внезапно поразила простая мысль. У меня есть психотерапевт, он хоть и с придурью, но он спрашивает обо мне, ему не интересна ЕГО интерпретация, он хочет знать, что я сама о себе думаю. Хм, это может быть интересно, если бы я согласилась ходить к нему дальше.

Спускаюсь в подземный переход, чтобы выйти на другой стороне Нового Арбата и дальше переулками пройти на Старый Арбат. Здесь прохладно, полумрак, я вижу толпу народа, застывшего будто в ожидании. И в тот момент, когда я пытаюсь протиснуться между людьми, начинает играть скрипка. Я замираю на месте, понимая, чего они здесь все толпятся. Это звучит так, будто смычок ходит по моей душе.

Встаю на цыпочки, чтобы разглядеть музыкант – это девушка. Она играет на скрипке, закрыв глаза.

Я тоже закрываю глаза и улетаю туда, куда ведет музыка девушки. Я представляю, как я могла бы станцевать под эту музыку. Только под одну одинокую скрипку. Я не узнаю мелодии. Это не классика и не что-то из современного. Но важнее другое. Музыка собирает меня заново. Мой мысленный танец, эта скрипка возвращают мне цельность – не надо размышлять, сердце летит, и все абсолютно честно и ясно.

Музыка заканчивается. Я протискиваюсь вперед, кладу в коробку купюру для музыканта и вижу табличку с номером банковской карты и QR-код. Быстренько навожу камеру на код, перехожу по ссылке и сохраняю ее в избранное.

Времени изучать, что там по ссылке нет, я уже опаздываю, но надеюсь, что позже я узнаю, что за мелодию играла эта девушка. Потому что эта мелодия словно обещает мне что-то неведомое, она похожа на Тень, на его запах, на опасность, на риск.

Глава 9. Когда семья это те, кто с тобой заодно

Меня настолько поразила эта мелодия, что из головы выветривается и отделение полиции, и неприятный майор. Арбатскими переулками я добираюсь до студии, где меня уже ждут мои милые женщины-ученицы. Я преподаю стрип-пластику и полдэнс женщинам за сорок. Вижу двух новеньких, улыбаюсь им.

Я быстренько переодеваюсь, и мы начинаем разминку. Люблю эти занятия. Денег мне здесь платят не особо много, но это больше для души, чем для денег.

– Ну что, девчонки, давайте раскачаем этот мир, – говорю я и включаю зажигательную композицию.

«Девчонки» хихикают и становятся на позиции. Глаза зажигаются, плечи расправляются, усталость от жизни как рукой снимает. Я поднимаю палец вверх. Новеньким я предлагаю встать за теми, кто хорошо усвоил программу, чтобы легче было ориентироваться. Поехали!

Разминка закончена, я включаю медляк, задергиваю шторы, на нас опускается полумрак. Перед зеркалами женщины плавно двигают телами, наполняясь внутренним эротизмом, взгляды становятся томными, замедляется ритм. Мы идем темпу города вопреки. Мы обретаем волю и личный темп.

Мне нравится, когда ко мне приходят немного уставшие от жизни, от повседневных забот женщины и раскрываются здесь. Эти женщины, из-за кого-то или чего-то утратившие веру в себя, в свою притягательность – может, они поверили отфотошопленным фоткам в соцсетях, может мужчины постарались, – у меня здесь себя обретают. Мы не ищем способа возбуждать мужчин. Каждая из нас стремится возбудить саму себя собой, отыскать в себе угасшее желание

– Ну ты нас сегодня размяла, – смеется одна полная ученица лет за пятьдесят. – чувствую, что стала легче кило эдак на сто, как растекусь по пилону соплей, не ототрешь.

Гогочут.

Следующая часть – пилоны. Каждая занимает свое место, сегодня у нас довольно сложный элемент. Поэтому показав, как его исполнять, иду к новичкам, чтобы научить азам.

Здесь наш с ними маленький мир, где царит изящество, красота и взаимопонимание. Занятия закончатся, и кто-то из них отправится домой к детям, кто-то побежит на работу, кто-то сядет в свою дорогущую машину, приедет в офис собственной компании и до самого вечера придется быть сильнее, чем многим из мужчин.

Но с собой из этой студии они унесут ту часть самих себя, которая спала в них до того, как они сюда пришли, и эта их часть уже не уснет. Это тоже свобода.

Они меня обнимают.

Мы здесь почти как семья. По крайней мере я так себя чувствую. У меня настоящей семьи толком и не было. С шести лет я живу с бабулей. Конечно, она для меня даже больше, чем просто семья. Она все, что у меня есть. Мой самый родной человек. Но все же.

Так как бабуля, меня любил только отец. Удивительно, но я хорошо его помню, хоть он и погиб, когда мне было шесть. А вот мать, которая вышла во второй раз и до сих пор жива, как-то стерлась из моей памяти. Не то чтобы я ее забыла, нет, просто ничего хорошего я о ней вспомнить не могу. Зато хорошо помню ее тумаки, хорошо отложилось отношение отчима в памяти, который тоже не раз поднимал на меня руку.

Они не отдавали меня бабуле, та забрала меня сама. Ей мало кто может перечить, да вообще вряд ли кто-то может перечить моей бабуле. Она меня и вырастила.

Наверное, меня подсознательно немного тянет к женщинам такого возраста, как мои подопечные. Любая из них могла бы быть моей матерью. И от этих женщин, которые во мне двадцатилетней души не чают, я получаю больше тепла, чем от родной матери. Да, что там, я вообще не помню, чтобы получала от нее тепла.

Каждый раз мое сердце щемит от нежности, потому что есть вещи, которые, если в детстве не поймал от матери, потом уже никогда не доберешь. Навсегда останешься голодным на любовь, на заботу. Как я.

После занятий мы обычно пьем чай, бывает, что и с тортиком. Хотя, казалось бы, тортики должны быть тут запрещены. Но во-первых – углеводное окно после интенсивных занятий никто не отменял, и все углеводы сгораю в адском огне метаболизма, а во-вторых – мы собираемся здесь не худеть, а раскрывать в себе то, что нам не дает раскрыть странный и не всегда дружелюбный мир за дверями этой студии.

– Ты наше солнышко, Аня, мы от тебя заряжаемся жизнью и радостью, – говорят они мне и сами светятся.

А вот психотерапевт в мое солнышко не поверил, дурак, кто вообще так терапию ведет. У меня темное дно, ага, в башке у тебя дно, Дима.

Глава 10. Правильный мальчик

Занятия заканчиваются, и я выхожу из студии, как всегда это бывает, в приподнятом настроении.

Обратно домой я не спешу. Снова лабиринтами Арбатских переулков я выхожу на Старый Арбат. Иду мимо лотков со старыми книгами, останавливаюсь, листаю. Бывает, что покупаю, если попадется что-нибудь интересное. Но это больше не про покупки – это такой мой ритуал, словно город дает – бери, а то давать перестанет. Мое лично выдуманное суеверие.

Старый Арбат место больше туристическое, но все равно мне здесь нравится. Нравится смотреть как работают уличные художники, или читают стихи студенты театральных училищ, нравится слушать уличных музыкантов.

Если ты останавливаешься, перестаешь слышать ритм Москвы, биться вместе с ним заодно, она сминает тебя в тесто. Ты должен серфить этот город, его волну. И я тут, на самом пике. Для кого-то Москва – это шум машин и множества людей, для меня – музыка уличных музыкантов.

Только теперь в моих ушах звучит не только город. Там поселился голос моей тени, моего преследователя. Он будто стал глазами Москвы, она ожила, перестала быть безликой застройкой, она следит за каждым моим шагом.

А еще в голове голос психотерапевта Дмитрия Константиновича, едкий, разрушающий. От него я не ждала никакой искренности, но он не играл в психолога, он просто был тем, кто он есть. И на меня действует эта откровенность. Она дает чувство близости.

А я не верю близости, но теперь где-то в этом городе есть два чужака, которые… А еще Кирилл. Но Кирилл нормальный. То годами не видела людей, позволяющих себе честность, свободу искренности, то внезапно трое за раз.

Впрочем, от мыслей меня отвлекла музыка. Я пришла на то место, где раньше я подолгу стояла и слушала гитариста Эстаса Тонне, которого знали все, кто любит прогуливаться по Старому Арбату. Я растворялась в его музыке и в чудесном звучании гитары.

Обычно он втыкал за струны на грифе гитары возле колков и поджигал ароматическую палочку – сандал с пачули кажется. И вместе с запахом и музыкой я погружалась чуть ли не в транс.

Но в последнее время он не появляется. Может, стал достаточно знаменит и одного Арбата теперь ему мало, а может, я просто с ним не пересекаюсь, в общем – черт его знает, куда он делся.

Я вижу впереди толпу и слышу сумасшедший ритм лезгинки. Замирает сердце, обожаю. Трое ребят в национальных кавказских костюмах выдают такие коленца, что публика стоит с открытыми ртами. Я вижу, что танцоры профессиональные, подготовленные. Каждое движение выверенно и отточено.

И вот начинается танец орла и лебедя. Двое отходят, остается один, он делает круг, приглашая кого-нибудь из девушек стать лебедем, и я, уже заведенная музыкой, ни от каких даров города не отказывающаяся, выхожу в круг, радуясь, что на мне сегодня подходящее легкое платье до самых пят с закрытой грудью.

Публика рукоплещет. Я плыву по кругу, это похоже на то, как танцевать русский танец – березка. Главное плавность, чтобы не было видно движения ног, чтобы казалось, буто под ногами не земля, а водная гладь.

Все взгляды устремлены на меня, я блаженствую, я вместе со всеми, мы одно. Но в какой-то момент я чувствую совершенно конкретный взгляд из толпы, и от него у меня замирает сердце и в груди становится холодно. Я буквально всем нутром чувствую этот взгляд и чуть не сбиваюсь с ритма.

Я уже догадываюсь, кто именно на меня смотрит, и сама пытаюсь найти его взглядом, пытаясь убедиться, что у меня не паранойя.

Я заканчиваю танец и спешу выйти из круга, уже не слыша восторженных аплодисментов как зрителей, так и ребят танцоров.

Теперь мне здесь совсем неуютно. Несмотря на белый день и многолюдность, мне кажется, что я здесь совсем одна, беззащитна, и от этого ощущения в ногах появляется все та же беспомощность, слабость.

Словно я во сне пытаюсь убежать от преследователя, но не могу сделать и шага, только смотрю на свои ноги и не понимаю, почему они не двигаются, почему все происходит так медленно, когда мне нужно бежать без оглядки.

Я помню его близость, его искренний тон, его записку – знание обо мне, моих чувствах, он словно тень за моей спиной, и я теперь чувствую ее призрачный холод и темноту.

Я не рискую идти до Нового Арбата переулками. Иду до конца Старого и останавливаюсь у ресторана Прага, соображая, что, если мой преследователь появится, я забегу в ресторан и попрошу помощи у охраны.

Меня трясет мелкой дрожью и несмотря на то, что лето в самом разгаре и печет солнце, чувствую озноб и покрываюсь мурашками, то ли от страха, то ли от предвкушения. Чего только?

Я хватаю телефон и, не отдавая себе отчета, ищу в контактах номер Кирилла. Почему-то сейчас мне кажется, особенно после того, как ко мне отнеслись в отделении полиции, что это единственный человек, рядом с которым я буду в безопасности. Он был чуток.

Пока слушаю длинные гудки, я успеваю передумать. Понимаю, что действую слишком импульсивно. Нужно успокоиться. Сейчас здесь в людном месте, просматривающемся со всех сторон мне точно никто ничего не сделает. А что я скажу Кириллу? Глупость какая-то и действую я глупо.

Телефон вздрогнул в руке, и я вместе с ним. Снимаю трубку.

– Аня, привет, прости, не успел ответить. У тебя что-то случилось?

Голос Кирилла немного успокаивает меня. Только услышав эти слова, я уже чувствую себя не такой уж беззащитной.

– Прости, отвлекла, наверно, – теперь я думаю, как оправдаться за этот звонок.

Уж чего я точно не хочу, так чтобы он думал, будто я им увлеклась и начинаю волочиться. Но Кирилл оказывается куда как более чутким, чем я предполагала.

– Голос у тебя какой-то встревоженный.

– Пустяки.

– Ты где сейчас?

– На Арбате, возле Праги, – отвечаю я и зажмуриваюсь.

«Зачем я это сказала, надо было просто сказать «пока» и все», – думаю я.

– Я тоже недалеко, не уходи, я сейчас буду. Подождешь?

– Хорошо, – отвечаю я и снова зажмуриваюсь.

«Блин! Аня!», – отчитываю я мысленно себя, но тем не менее, где-то в глубине души понимаю, что сейчас нуждаюсь в защите и рада, что Кирилл откликнулся.

– Привет, – он подошел незаметно, и от неожиданности я вздрагиваю.

– Привет, Кирилл, – я немного натянуто, но искренне улыбаюсь.

– Что-то случилось?

Я смотрю на него снизу вверх. Выглядит, конечно, великолепно: светлая рубашка, темно-синие джинсы, коричневые мокасины. От него так и пышет здоровьем и силой.

– Извини, зря тебя дернула, ничего не случилось, перенервничала немного. Что-то в последнее время мне мерещится всякое, – отвечаю я невпопад скороговоркой и понимаю, что такое мое оправдание больше похоже на то, будто я просто хотела его увидеть и теперь жеманничаю.

Кажется, и он так думает. Едва заметно улыбается уголком губ, будто какой-то своей мысли.

– Ну, раз я уже все равно здесь, может, выпьем по чашке кофе?

Я все еще оглядываюсь по сторонам. Мне все еще кажется, что за мной наблюдают. И я напрочь забываю о том, что только что сказал Кирилл.

Он это замечает, но списывает на мою неуверенность:

– Если не хочешь кофе, могу подвезти тебя, куда нужно? – спрашивает Кирилл.

– Не нужно, мне здесь пешком недалеко.

– Тогда провожу, если ты не против.

И я не против. Я уверена, что мой преследователь еще где-то здесь. Я буквально чувствую его нутром. Но в это чувство добавилось какое-то новое ощущение. Настолько мимолетное и странное, что я не успеваю его толком в себе отследить и понять. Но мне почему-то даже хочется, чтобы он по-прежнему сейчас был где-то здесь и наблюдал.

Страх никуда не делся и понять, как одно может уживаться сейчас во мне с другим, совершенно невозможно, мои ощущения двоятся, и мне впервые приходит на ум озарение – а вдруг я и правда не знаю себя.

«Ты с ума сошла, Аня», – мысленно говорю я себе, а в слух отвечаю Кириллу: