Полная версия:
Лули Тан Ты моя откровенность
- + Увеличить шрифт
- - Уменьшить шрифт
Я улыбаюсь этой мысли. Время теней – это мое время, я сама в какой-то мере одна из легенд этого города, только в тенях я не скрываюсь, я раскрываюсь в них. А прячусь я в свете дня. Яркий солнечный свет для меня самый лучший покров.
Я сворачиваю направо в Борисоглебский переулок, и тут же шум Нового Арбата стихает, словно здесь есть невидимая прозрачная стена, через которую не может пробиться городская суета.
Здесь совсем другая Москва. Тихая, уютная, низкая, и я удивляюсь, как может одно соседствовать с другим в этом городе. Один шаг из переулка, и я попадаю в бурлящий мегаполис, один шаг обратно, и я оказываюсь в сказочной Москве, пропитанной стариной, пасторалью и уютом.
Мой дом во одном из дворов Поварской улицы. Очень тихий, зеленый и тенистый двор. Со всех сторон окружен домами, похоже на оазис, где время замерло и где легко можно забыть, что в полную силу бушует двадцать первый век.
Чтобы попасть во двор, нужно нырнуть в темную арку у тринадцатого дома с розовым, давно не обновлявшемся фасадом.
Я перехожу на другую сторону, погруженная в свои мысли, и только когда делаю шаг в арку, чувствую, что за мной кто-то идет. Холодок пробегает по спине, я хочу обернуться, но чувствую, как сзади меня крепко хватают, прижимая мою руки и разворачивают к стене.
От страха я не могу ни крикнуть, ни пошевелиться, меня будто парализовало.
– Не бойся, Аня, – слышу я над самым ухом уже знакомый глубокий голос с легкой хрипотцой. – Кричать не нужно. Я ничего тебе не сделаю.
Я чувствую его дыхание на шее, слышу, как он шумно дышит, и ноги становятся ватными от сковывающего меня ужаса. Я боюсь пошевелиться. «Что, если у него нож и стоит мне только дернуться или крикнуть и все – это конец», – несется в голове.
– Отпустите меня, пожалуйста, что вам от меня нужно? – нахожу я, наконец, в себе силы хоть что-то сказать.
Мои глаза накрывает мягкая полоска ткани. Он слегка затягивает ее на затылке.
Он ведет по моей руке от плеча вниз по руке, сжимает в своем кулаке мою ладонь. Я нервно дергаюсь.
– Не бойся. Я не причиню тебе вреда и не сделаю ничего, чего ты не захочешь, – его голос лишен намеренной таинственности. Он говорит так просто, без пафоса, будто мы с ним общаемся за чашкой чая. И это подкупает, тут же спадает напряжение. Потому что он искренен. Он говорит: – Я лишь хочу понять, кто ты, в чем твоя неповторимость. Потому что таких, как ты, больше нет. Главный вопрос – настоящая ли ты?
– Я… я не хочу того, что происходит сейчас, но вы делаете, – шепчу я неуверенно. Во мне нет страха, что вообще-то ненормально. Мне спокойно. Мне хочется продолжения этого странного разговора.
– Я говорю о том, что ты хочешь или не хочешь на самом деле, – говорит он, прижимая меня к себе – нежно, бережно.
– Я знаю, чего я хочу, я настоящая. Не понимаю, о чем вы.
– Тебе и не нужно понимать. Я обещал показать тебе тебя, эта повязка на твоих глазах – мой подарок. Используй ее, когда будешь танцевать в следующий раз, и ты кое-что о себе узнаешь.
– Что я узнаю?
– Что такое настоящая откровенность.
Он отпускает мои руки, но я все еще боюсь пошевелиться. Проходит минута-другая, и я каким-то внутренним чутьем понимаю, что он ушел. Аккуратно стягиваю повязку с глаз, медленно оборачиваюсь.
Никого нет. На асфальте лежит красная бархатная коробка. Я поднимаю ее, открываю и вижу украшение – цепочка, как будто из белого матового золота, она неравномерно усеяна необработанными камнями – рубинами, белыми и синими сапфирами с вкраплениями изумрудной крошки. Это так красиво и невесомо, что я все смотрю и смотрю на нее, не в силах оторваться.
Здесь же лежит ключ и записка. «Поиграй со мной. Этот ключ открывает дверь, за которой ты найдешь себя. Тебе нужно поставить три танца, назовем их: откровенность, свобода и близость. Если у тебя получится, я дам тебе адрес, где ты найдешь дверь, которую открывает этот ключ.
Для первого танца «Откровенность» используй повязку. Иначе никакой откровенности не получится. Украшение – мой подарок. Оно не настолько красиво, насколько красива ты, но я надеюсь, что тебе понравится. Я не покупаю тебя, и ты можешь от всего отказаться, но ты не узнаешь грани подлинной свободы».
Я судорожно запихиваю записку обратно в коробку, кладу в сумочку, снимаю повязку и тоже отправляю в сумочку. Мне хочется бросить все это под ноги, меня пугает то, что он так много понял обо мне, что он говорит обо мне то, что я говорю о себе, и то, что я его не боялась. А должна была!
Да, бросить все это. Я нерешительно сжимаю сумку. Но я опасаюсь, что он сейчас наблюдает за мной, и я не хочу его провоцировать. Черт его знает, что у этого ненормального в голове. Оглядываюсь, будто воровка, и почти бегом спешу к своему дому. Мне хочется поскорее спрятаться. Только сейчас я осознаю весь ужас ситуации и наконец чувствую страх.
Я взбегаю по лестнице, пытаюсь вставить ключ в дверной замок. Меня всю колотит, дышу словно загнанная лошадь. Руки трясутся, и я никак не могу вставить ключ в замок. Дверь открывается самом. На пороге бабуля:
– Ты чего скребешься, как кошка?
Я пытаюсь унять волнение, чтобы не разволновать и бабушку. Но она замечает, что со мной что-то не так.
– Так, ты какая-то бешеная, что случилось?
– Все хорошо, бабуль, – целую ее в щеку, скидываю туфли и проскальзываю в свою комнату.
Я закрываю дверь, облокачиваюсь на нее спиной, будто за мной кто-то гонится и сейчас будет ломиться в дверь. Дыхание понемногу успокаивается, и я сползаю по двери на пол.
– Боже, что вообще происходит? – спрашиваю я себя.
Тут же, словно отвечая на свой вопрос, я достаю из сумочки телефон и трясущимися пальцами набираю 112:
– Оператор экстренной службы 112. Что у вас случилось? – слышу я.
«Что я скажу? На меня напали и подарили ожерелье. Только я не знаю, кто это?», – проносится мысль, и я отбиваю звонок.
«Что мне делать? Что же мне делать?», – бормочу я под нос и чувствую, что мой спокойный до этого дня мир осыпается у меня под ногами, а никакого нового мира взамен реальность мне пока не предлагает.
– Аня, – зовет меня бабуля из кухни.
Кухня – место наших посиделок, горячего утреннего кофе и вечернего травяного чая, запахов еды и уюта, света лампы под абажуром. Наверное, это то самое, что мне сейчас нужно, что-то уютное и постоянное. Я вздыхаю, пытаясь успокоить сердце, и иду на кухню.
На столе уже дымятся кружки с чаем, бабуля испекла печенье с брусникой, это самый терапевтичный аромат на свете. Она посыпает сахарной пудрой еще теплые печенюшки, я сажусь за стол, обнимаю пальцами кружку.
Меня отпускает.
– Ты будешь ходить к психотерапевту, я тебя записала на завтра.
Вот если что и есть постоянно у моей бабули, то это ее непредсказуемость. Я открыла рот, и бабуля с улыбочкой – морщинки – солнечные лучики – сунула мне в рот печенье. Вкусно. А новость так себе.
– Это еще зачем? Я не пойду, – говорю я, прожевав печенье.
– Видишь ли, я сходила к нотариусу, оформила завещание, в условии завещания – справка от психотерапевта, к которому ты сходишь. Десять сессий.
– Да нечему ему будет во мне лечить десять сессий, – возмущаюсь я.
– Дмитрий Константинович Горин – лучший, он найдет, что вылечить. Ты ешь, ешь печенье, пока горячее, я бруснички не пожалела, ты ж любишь с кислинкой.
– Бабуль, а если он не найдет, что во мне лечить? – уточняю я.
– Ну если не найдет, пусть справку напишет, что не нашел, делов то, – хитро улыбается бабуля.
Глава 5. Наблюдение
Лучше всего на Москву смотреть с высоты. Я вообще на все люблю смотреть с высоты. На людей, и на место, в котором они обитают, копошатся, словно мухи в паутине своих запутанных жизней.
С высоты Москва выглядит словно на фотографии, сделанной через объектив «тилт шифт» – будто ненастоящая – игрушечная и кажется, что от одного ее конца до другого рукой подать, но люблю этот ракурс еще и потому, что с высоты не видно людей. Люди однотипны и скучны, их проблемы однообразны и легко решаемы.
Чистая энергия города. Город сам по себе, город, растворивший свое население в шуме машин, полумраке метро, в тенях домов, во дворах, под арками, под крышами, под козырьками подъездов.
Где я только в Москве не жил, пока не нашел свое место. И в лабиринтах Арбатских переулков, и на тех улицах старой Москвы, где из-за исторической малоэтажной застройки небо кажется ближе, а во дворах тишина стоит такая, что и не верится будто в городе, где ничто и никогда не останавливается, в городе, который никогда не спит, может быть место, где можно услышать, как бьется собственное сердце. И только когда забрался на самую верхотуру башни Федерация в Москва-Сити и обосновался здесь, я почувствовал, что наконец нашел свое место.
Ощущение было такое, будто я преодолел земное притяжение. И каждый раз, когда поднимаюсь на свой этаж, Москва проваливается вниз и рассыпается на разноцветные игрушечные кубики, пирамиды и трапеции. Проспекты, шоссе и улицы превращаются в живые пестрые ленты, по которым текут автомобильные потоки – кровь города. И где-то в самом центре, бьется древнее красное сердце Москвы с ритмом часов Спасской башни.
Отсюда мне хорошо видно белоснежный дом правительства на изгибе Москва реки, на другом берегу одну из семи монументальных сталинских высоток. Как по мне, самую прекрасную из «семи сестер», как называют эти шедевры советского ар-деко в путеводителях для иностранцев – гостиницу Украина. Чуть поодаль еще две «сестры»: слева – жилое здание на Кудринской площади, справа – Министерство иностранных дел.
Иногда, отсюда с высоты город мне кажется беззащитным. Как говорят – лежит словно на ладони, так вот мне представляется, что есть и другая ладонь, которая может весь этот город прихлопнуть одним разом.
На столе оживает мобильный. Елизавета Павловна – определяется номер.
– Здравствуйте, Елизавета Павловна, – отвечаю я на звонок.
– Здравствуй, Димочка, – скрипит она старческим голосом. – Аня пришла?
– С минуты на минуту, снизу уже оповестили. Поднимается.
– Это хорошо. Я очень тебя прошу, как для себя прошу, сделай все как ты умеешь.
– Не беспокойтесь, Елизавета Павловна, все будет хорошо.
Она отбивает звонок, а у меня по спине пробегают мурашки от этой старушки. «Мурашки от старушки, – ухмыляюсь я собственной мысли, – звучит двусмысленно».
Елизавета Павловна Калинина не из тех людей, которым отказывают. А то, что она называет меня «Димочкой» говорит только о том, что это как раз тот случай, когда никакие возражения не принимаются. Тем самым она обезоруживает, показывая, что в данном конкретном случае, ее не интересуют ни личные границы, ни регалии, ни звания, ни занятость – вообще ничего.
Если остались в мире еще титаны тех времен, когда деревья были выше, солнце ярче, а человек укрощал атом и только-только начинал покорять космос, так вот Елизавета Павловна Калинина как раз из тех титанов.
Я уже и не вспомню, сколько ей лет. Под сотню точно. Могучая старушка, одним словом, хотя по внешнему виду и не скажешь.
Неделю назад, когда она позвонила и попросила принять ее внучку, я было пытался соскочить:
– Почему я? – спросил я в тот раз.
– Потому что ты лучший, Димочка, разве не очевидно? Анечка у меня девочка непростая, у нее, видите ли, философия, сам увидишь, и, если кто-то способен поправить ей головушку, так только ты.
– Вы знаете мои методы. Может получиться так, что головушка настолько поправится, что это будет уже не совсем ваша Анечка.
– Знаю я все. Ты, главное, дело свой делай. Это все, что мне от тебя нужно.
Она вкратце обрисовала проблему и, чтобы эту проблему немного изучить, мне пришлось отправиться в закрытый для простых смертных ночной клуб, где проблема Анны Калининой предстала обнаженной и во всей красе. И это не фигура речи, а буквальное описание.
Не сказать, что я любитель, даже вернее будет сказать – совсем не любитель стриптиза, но всего повидал достаточно, чтобы поразиться ее искусству. Другого слова не подобрать.
Зрители ждали ее появления, как ждут вдохновения, откровения или звезды такой величины, что от ее сияния можно обжечься. Это был не стриптиз, не пресловутый пол дэнс – это вообще был не танец. Больше похоже на погружение в транс. Я поймал себя на мысли, что смотрю на что-то сродни чуду и впервые за всю жизнь почувствовал возбуждение не телом, а всем собой, словно внутрь меня кто-то залил канистру бензина и чиркнул спичкой.
Ощущение не только удивительное, но и неприятное. Я не люблю, когда что-то пытается захватить все мое внимание. Таким образом можно потерять контроль, а контроль – это моя высота, с которой я смотрю на людей.
Публика после ее танца пребывала в нокауте. И я их всех понимал. На нее с одинаковым восхищением смотрели и мужчины, и женщины.
Мужчины с той степень вожделения, когда у них мутится рассудок, и они становятся способны на самые безумные поступки, только бы получить желаемое. Женщины с той завистью, но одновременно и с тем восторгом, как придворные дамы смотрят на свою императрицу, когда она в расцвете сил, красоты и молодости восходит на престол.
Совершенное тело. Длинные стройные, словно вылепленные скульптором ноги, резко очерченный переход от тонкой талии к округлым бедрам, тяжелая высокая грудь, волна блестящих русых волос и карие глаза, которые кажутся практически черными, когда зрачки расширяются во всю радужку.
И во всем этом великолепии бурлит такая энергия, что, казалось, от нее можно заряжать аккумулятор, а в воздухе от каждого ее движения трещит статическое электричество.
Мне нужно было заглянуть в эти темные глаза, чтобы окончательно понять – действительно в ней есть тот изъян, который я разглядел, глядя на ее выступление, или это иллюзия.
Я встал с той стороны сцены, где лестница, по которой она спустится, когда закончит. Но желающих перехватить ее оказалось слишком много. Ей тут же обеспечили коридор несколько плечистых парней из местной охраны, но я успел едва коснутся ее руки, когда она спускалась, чтобы она глянула мне в глаза. Да, я все подметил верно и окончательно убедился в своих предположениях.
Я не опасался быть узнанным, в том смысле, что она узнает в своем психотерапевте, когда придет на прием, посетителя ночного клуба. Именно в тот момент, когда она посмотрела на меня, я закрыл ладонью лицо от глаз до подбородка. Свет от прожекторов был направлен на нее, оставляя меня во полумраке.
И теперь я жду, когда этот занятный экземпляр, и тем больше занятный, что это внучка Елизаветы Павловны Калининой, придет ко мне на прием.
Раздается звонок в дверь. Я открываю. Аня застывает на пороге, удивленно оглядывая мои апартаменты. И мне понятно ее удивление. Я сам каждый раз, когда сюда вхожу, на мгновение замираю, глядя на панорамную стеклянную стену, за которой открывается вид на столицу с высоты птичьего полета. А я в этот момент понимаю, что это будет очень интересная и увлекательная работа. Такая работа, ради которой вообще стоит заниматься тем, чем я занимаюсь.
Глава 6. Сеанс
– Здравствуйте, Анна, проходите.
Она тут же идет к панорамной стене, нисколько не смущаясь, словно меня здесь вообще нет. Кладет руки на стекло и завороженно смотрит вниз.
Удивительно насколько она похожа на ту себя, что я видел в клубе и вместе с тем непохожа совершенно. На ней простое бежевое платье до колен с летящей юбкой и неглубоким вырезом. На ногах бежевые балетки. Но я засмотрелся на ее цепочку.
Из матированного белого золота с драгоценными камнями. Очень дорогая вещица у внучки Елизаветы Павловны. Аня выглядела просто, открыто и нежно. В клубе на шесте в ней была безудержность чувств, опьянение свободой тела, сейчас она казалось легкой, летней. Это подкупало. Она все еще стояла у окна.
– Присаживайтесь, начнем, – пытаюсь я отвлечь ее от созерцания.
– Было бы что начинать, – она даже не поворачивается и продолжает стоять у стекла.
– Думаете, нам не о чем будет поговорить?
– Насколько я знаю, психотерапевт больше слушает, чем говорит, если вообще говорит.
– Не в моем случае. Я говорю много, спрашиваю о многом, я убеждаю, я спорю, я давлю, а если потребуется ломаю.
– А вы точно психотерапевт? – поворачивается наконец ко мне.
– Точнее некуда. Присаживайтесь.
Она проходит, опускается в кресло, я сажусь в кресло напротив.
– Анна… – начинаю я, но она останавливает меня плавным жестом. Все в ней плавное: линии тела, вдумчивый взгляд, жесты. Она просит:
– Аня, – и добавляет с улыбкой в глазах, – пожалуйста.
– Хорошо, Аня.
Она незаметно улыбается и опускает глаза. Празднует свою маленькую победу в игре с психотерапевтом. Аня так Аня. Мне не жалко.
Я думаю о том, с чего бы мне начать, не хочется привычного захода «Что вас привело ко мне?». Её ко мне назначили, то есть приход её не добровольный, что осложняет задачу, но для меня не существует нерешаемых психологических задач. Тем интереснее.
– Что бы сказал о вас человек, который знает вас ближе прочих? – спрашиваю я, попутно выискивая в ее движениях, мимике следы беспокойства.
– А что вы называете близостью? – снисходительно улыбается Аня, типа глупый психотерапевт задает глупые вопросы, ведь она все уже знает заранее и все ей кажется игрой.
– Неважно, что я называю. Каждый живет в рамках своих убеждений. И раз это вы – клиент, то нам обоим важнее узнать, что у вас за убеждения. Так что вы бы назвали близостью? – парирую я.
Глаза Ани вспыхивают, ей понравилось. Умная, солнечная девочка, я невольно поддаюсь очарованию открытости. Долго над моим вопросом она не думает, видно, что тема для нее не пустая, она долго над ней размышляла ранее. Поэтому говорит почти сразу:
– Вот если человек лжет сам себе. Знаете, так бывает, говорит человек, что любит тебя и будет беречь, но что-то в его жизни происходит, и это что-то меняет человека. И он становится другим, и его любовь оказывается ложью. Или еще такое может быть, ты вот общался с человеком, доверял, был близким, а вдруг ты делаешь нечто, абсолютно нейтральное, например, переходишь в другую школу или получаешь диплом, и человека годами с тобой дружившего вдруг разрывает на злость, и на тебя летит вся гниль его души. Вот эти люди не были искренними с собой, они лгали, и их любовь и дружба, их близость – не была близостью, а была ложью. О какой близости может идти речь, если люди не знают сами себя, лгут себе. Понимаете?
«Я-то понимаю, – думаю я, – твои заблуждения, продиктованные болью утраты и разочарования. Кто-то близкий тебе, кому ты доверяла, так огорчил тебя, что ты теперь отрицаешь близость. В качестве нормализации психики людям нужна иллюзия и вера в близость. Даже если я сам точно также, как и ты, не верю в нее». Вслух я говорю нечто совершенно иное.
– Это для вас проблема? Будем ее решать?
Улыбается открыто, в глазах ни боли, ни обиды на свое прошлое. Мотает головой, русые пряди ложатся на высокую грудь.
– Это не проблема, не стоит внимания.
Не верю.
Но в ее голосе ни отзвуков прошлой боли, ни разочарования. Легкая, победившая свою грусть и обиду. Редко кто так умеет. И если честно, я ею восхищаюсь. Нашла в стриптизе отдушину, обнаружила точку роста, и вместо того, чтобы ныть и жаловаться, светится, сияет людям. Вот надо ли ее лечить?
Вопрос риторический. У меня обязательство перед ее милой бабулей – Елизаветой Павловной. Я знаю, чего хочет Елизавета Павловна, она не верит в целебную силу стриптиза, ха, я бы еще вчера тоже не поверил. Но мне несложно ломать людей в нужном направлении.
Аня сидит передо мной, закинув ногу на ногу. На приеме психотерапевта людям поначалу неловко. Им задают слишком личные вопросы, их заставляют думать над вещами, над которыми думать раньше не приходилось, их заставлять смотреть на свою жизнь с иного ракурса, нежели из ограниченного собственного.
Они сидят в кресле, усиленно изображая невозмутимость. А микротрещины уже ползут по их телу, обнажая страхи и неуверенность. Скрестила на мгновение пальцы, спрятала взгляд, затрепетали ресницы – невозмутимость, словно занавес на сцене уносится ввысь, и начинается представление души.
Но не у нее. Никаких микротрещин. Никакого занавеса. Она обнажена душевно – простая и ясная, как божий день. И это любопытно. Даже очень. Я привык к душевным изъянам, а не душевному сиянию. Даже не верится, что это настоящее.
Люди все-таки существа с затаенными чувствами, в которых не признаются самим себе, в темноте их незнания самих себя рождаются чудовища – похоть, зависть, агрессия, предательства. Я не верю в таких вот светлых девочек. Хотя нельзя не отметить, насколько притягательна эта кажущаяся простота.
Аня изучает меня, ей интересно, я к этому тоже не привык. Люди дико сосредоточены на себе, а уж психотерапевт и подавно для них не более, чем аппарат по приему их слез. Для Ани я – человек. Она внезапно прерывает молчание.
– Если вам нужно поискать во мне проблемы, то вот одна из них. Я не испытываю удовольствия с мужчиной в постели. Без мужчин – да, а с ними нет. Я не расслабляюсь. Пойдет эта проблема для того, чтобы мы поговорили о чем-то, что вам надо решить?
– Надо вам, а не мне, – отвечаю я со смехом.
Вот так новость, я этого не ожидал. Надо же, не испытывает желания. Что ж, природа в ее случае посмеялась. Лишить чувствительности женщину, которая каждой своей черточкой кричит о сексе. Откровенно чувственная.
Полные губы, которые она прикусывает, когда раздумывает, стоит ли ей говорить и что именно. Темный, с поволокой взгляд карих глаз. И длинные до крутых бедер русые волосы. Но дело даже не во внешности. Внешность сегодня себе наваяет кто угодно, и губы, и все что ниже.
Я приглядываюсь к ней, пытаясь понять, в чем же дело. И отмечаю расслабленную позу, будто она в полном безоговорочном согласии с собой. Искренние вспышки эмоций, и то, как легко она говорит о том, что казалось, должно ее беспокоить. Да, вот оно, она не зажата. Нигде. Никак. Она будто лишена границ. От нее можно ждать чего угодно.
Люди зажаты, люди очень жестко следуют внутренним установкам, они будто мчатся по рельсам своего характера, ни вправо, ни влево. Она же едет на вездеходе. Она обещает неизведанное. Как я и думал. Не ошибся.
– Наедине с собой вы испытываете желание? – уточняю я. – Мастурбируете? Сексуальные фантазии посещают?
– Наедине да, и все остальное, что вы сказали, а с мужчиной – совсем ничего. Будто тело покрывается панцирем.
Говорит о проблеме, но такое чувство, что ей все равно, о чем говорить. Выдумала, что ли? Нет, нет признаков, что это ложь. Она подтверждает:
– Я не лгу. Никогда не лгу.
И смотрит прямо в глаза, распахивается до дна, искренняя, откровенная, обнаженная.
Пробирает. Притягивает. А я не ведусь на подобное, никаких сюрпризов женщина мне предоставить не может, а без сюрпризов скучно. Но я бы прямо сейчас. Подошел бы к ее креслу, расстегнул бы брюки…
Мне становится не по себе от этой мысли и от того, какие образы мне подкидывает мое сознание. Это непривычно, более того – такого не было никогда.
Глава 7. Всковырнуть душу
В ее глазах мелькает испуг. Уловила мое настроение. Чуткая. Но тут же собирается и говорит:
– Мне придется сменить психотерапевта, сексуальные отношения с мозгоправом меня не интересуют. Я здесь по другому вопросу.
Ну что ж, переходим к более откровенной фазе наших отношений.
– С чего вы взяли, что между нами вообще могут возникнуть сексуальные отношения? – спрашиваю я.
– Я вижу, как вы на меня смотрите, слишком много таких мужских взглядов я ловлю на себе чуть ли не каждую ночь.
– Что ж, в наблюдательности вам не откажешь, но вы неверно интерпретируете то, что видите.
– И что же я вижу? – она скрещивает руки на груди.
