Лули Тан Небо выбрало нас

Глава 1. С небес на землю

Не всем, кто толкует про небо, суждено туда попасть.

Уильям Фолкнер

Полет. Небо. Каждый раз, когда поднимаюсь в небо я перестаю быть тем, кто я есть на земле. Все остается там – внизу: земные тревоги, земные проблемы, обиды и надежды – даже радости земные кажутся незначительными на фоне этого огромного синего неба.

Есть только я, моя стальная послушная птица и колыбель бесконечного неба с пушистыми подушками облаков.

– Штурвал на себя, – говорит инструктор, – затем вправо, возвращаешь в нейтральное положение и снова на себя, когда закончится вращение, чтобы поднять нос.

На самом деле мне не нужно объяснять, как делать «бочку», но инструктор обязан все это проговорить.

Тяну штурвал на себя, дальше все по алгоритму. Земля оказывается сбоку, затем надо мной и снова возвращается на место.

– Молодец, Майя, – подбадривает инструктор.

Моя птичка слушается беспрекословно. Я с ней сейчас одно целое. Но мне немного не хватает самостоятельности. Хочется остаться в кабине одной. И хочется сменить мой старенький учебный Як-52 на что-нибудь посовременнее, пошустрее и побольше. Было бы неплохо оказаться за штурвалом настоящего истребителя, но это только мечты.

Начинаю набирать высоту и в этот момент, словно кто-то услышал эти мои мысли, мимо проносится король неба собственной персоной – Су-57. Как раз в тот момент, когда ровняется со мной, истребитель проходит звуковой барьер, ударной волной мой легкий Як опрокидывает и самолет начинает сваливаться.

– Полный газ! – кричит инструктор, – выравнивай!

Я как завороженная смотрю на взмывающий ввысь боевой истребитель пятого поколения, заходящий на петлю Нестерова или в простонародии – мертвую петлю.

Инструктор берет дело под свой контроль и вот мы уже летим в сторону аэродрома.

– Откуда этот придурок здесь взялся?! – орет инструктор.

У меня такое ощущение, что он перепугался больше моего. Так оно, наверняка и было. Я, скорее всего, в этот момент и не успела осознать, что на самом деле нам грозило, завороженная красотой полета истребителя, но инструктор знал точно, да еще и ответственность за меня и самолет. В общем, злости его сейчас хватило бы пролететь на ней еще несколько километров, если бы внезапно закончилось топливо.

Я зашла на посадку. Шасси коснулось полосы, нас немного тряхануло и в другой раз я бы за это могла получить нагоняй, но сейчас его больше заботил пилот истребителя и какие он устроит ему кары через его же начальство.

Я вылезла из кабины и уставилась в небо. Мне снова хотелось увидеть в деле шедевр авиаконструкторской мысли, который нас только что чуть не угробил. И он не обманул моих ожиданий. Су-57 заходил на посадку.

Рев двигателей, воплощенная в материю первобытная сила и мощь. Я не могу отвести глаз и не слушаю, что говорит инструктор.

– Ты идешь? – он тянет меня за локоть.

– Куда?

– К руководителю полетов, ты вообще, что ли не понимаешь, что произошло?

– Ну, не произошло же.

– М-да, выдержка у тебя, конечно, но разобраться нужно.

Я иду вслед за ним, не отводя глаз от истребителя, выруливающего по полосе и заходящего в ангар.

Мы поднялись на вышку командно-диспетчерского пункта. Здесь уже стоял шум до потолка – натурально переполох.

– Отстранить этого идиота от полетов! – кричал генерал, как я поняла по погонам, на полковника. – Не первый раз уже этот ваш, как его?

– Файтер, – подсказывает полковник.

– Что это? Имя? Фамилия? Какой еще Файтер?

– Это позывной.

– Фамилия и звание у него есть? Файтер этот, мать его, чуть не угробил гражданских и самолет за два с лишним миллиарда!

– Получит выговор.

– Я сказал отстранить от полетов!

– Нельзя его отстранять, товарищ генерал, – полковник чуть вжал голову в плечи, уже предчувствуя, что сейчас начнется.

– Это почему еще? – генерал побагровел, словно забытый на плите чайник, из которого уже выкипела вся вода.

– Гений он, товарищ генерал, такие летчики раз в сто лет рождаются. Идиот, я согласен. Но это по молодости.

– Так гений или идиот? И что значит по молодости? В каком он звании?

– Лейтенант, – отвечает полковник.

– И уже на Су-57? Как он вообще оказался за штурвалом такой машины, если к ней подпускают только в звании не меньше полковника? Давай сюда этого твоего гения-идиота. Бардак какой-то!

Только сейчас генерал заметил, что кроме него и полковника здесь есть еще люди. Он метнул в нас взгляд тяжелый как бетонная свая.

Я успела пожалеть, что не заяц и не могу прижать уши.

– Вам чего? – рявкнул генерал, но тут же взял в себя в руки, заметив, что я в летном комбинезоне и со шлемом под мышкой.

– Извините, зарапортовался, – сбавил обороты генерал. – Это вас, видимо, чуть не зацепило?

– Нас, – включился инструктор.

Вся его недавняя злость притухла на фоне разбушевавшегося генерала.

Меня же вся эта ситуация только забавляла. Мне не терпелось взглянуть на пресловутого Файтера – гения-идиота.

Когда он появился, снял шлем, с красовавшейся на нем аэрографией – череп в перекрестии снайперского прицела, я невольно закусила нижнюю губу и почувствовала, как ускорился пульс, отдаваясь в висках. Он не просто был ладно скроен, все в нем было даже немного чересчур: мощные плечи и торс, пронзительный взгляд серых глаз, высокие скулы, каштановые волосы, губы и нос словно вылепленные искусным скульптором, и какая-то такая от него исходит сила неизвестной природы, что хочется прикоснуться к нему, дабы убедиться, что этот человек реален, а не наваждение.

– Товарищ генерал, лейтенант Шестов по вашему приказанию прибыл, – протараторил он.

– Ты чего устроил? – обрушивается на него генерал, но Шестов и бровью не ведет.

– Не могу знать, товарищ генерал!

Даже мне было видно, что этот гений-идиот смотрит на генерала слишком вызывающе, словно вообще не воспринимает его всерьез на самом деле и только подыгрывает, потому что так положено, но не более.

– Все ты знаешь, лейтенант, ты какого хера в том секторе оказался, почему нарушил полетное задание?

– Птицы!

– Что птицы?

– Обходил стаю тактических уток с явно враждебными намерениями!

Я не сдерживаюсь и прыскаю от смеха и тут же зажимаю рот ладонью.

– Ерничаешь лейтенант?

– Никак нет!

– Ну, допустим, птицы. А какого, не при даме будет сказано, мужского полового органа, твою мать, ты пируэты крутить начал?!

– Одна из уток, товарищ генерал, без опознавательных знаков и бортовых номеров – тип селезень, класс – стелс, зашла мне в хвост. Бортовые системы предупредили о возможности ракетной атаки, пришлось выполнить противоракетный маневр и в свою очередь зайти селезню в хвост, вызвав у того непроизвольное бомбометание, тип снарядов – жидкие, класс – неуправляемые!

Я смотрю на краснеющего и тут же зеленеющего от гнева генерала, мне кажется, что я натурально вижу, как у него из ушей идет пар.

– Ясно, – сквозь зубы цедит генерал и уже полковнику, – на гауптвахту его, от полетов отстранить, документы в особый отдел, закончилась карьера вашего гения-идиота.

Не смотря больше на Шестова, генерал ставит окончательную точку:

– Пошел вон, наглец!

– Есть!

Шестов поворачивается и наши взгляды с ним пересекаются. И впервые в жизни я вижу, чтобы на меня смотрели с таким пренебрежением. Он смерил меня взглядом с ног до головы, немного задержавшись на обтянутой летным комбезом груди. Я знала, что выгляжу великолепно, никогда никаких сомнений у меня в своей внешности не было, да что там говорить, я прекрасно осведомлена, что мужчины не способны отвести от меня взгляда. Но этот Шестов только скривил губы, будто жабу какую-то увидел и прежде, чем выйти из командного пункта презрительно бросил:

– Вот это я что ли чуть не угробил. Так не велика потеря для авиации была бы.

От возмущения у меня сперло дыхание. Я глубоко вдохнула и никак не могла выдохнуть. Щеки и уши вспыхнули. «Да с какого перепуга такое отношение? Что он знает обо мне? Что за презрение?!», – несется в голове.

Меня буквально всю трясет. Только этой фразой и уничижительным взглядом он обесценил во мне все, чем я на самом деле гордилась. Да, я считала себя не просто привлекательной, а сверх привлекательной, да я считала себя достойным пилотом. Еще мгновение назад пресловутые бабочки в животе, готовые уже вылупиться из куколок от одного только вида Шестова, дружно подохли засохли и рассыпались в прах.

Он вышел намеренно слегка задев меня плечом, будто подчеркивая свое передо мной превосходство.

Я стою, смотрю не генерала, тот смотрит на меня и как мне кажется, у меня, как и у него идет пар из ушей, оба мы зеленые от гнева и оба хотим, чтобы Шестов больше никогда не поднялся в небо.

– Нельзя его на гауптвахту, товарищ генерал, – подливает масла в огонь полковник, – и отстранять от полетов нельзя.

– Это еще почему?! – свирепеет генерал и даже я вжимаю голову в плечи.

– Борт номер один Шестов сопровождает через два дня. А еще через два дня у нас международный авиакосмический салон в Жуковском. И демонстрационные полеты у него там.

Генерал в ярости сжимает кулаки, внезапно осознав свое бессилие.

– Борт номер один – это тот самый борт? – шепотом спрашиваю я у инструктора.

– Тот самый. Президент, – отвечает инструктор тоже шепотом.

Генерал выходит из командного пункта, громыхнув дверью.

Каждый раз, когда я иду после полетов с аэродрома до своей машины, я словно порхаю. Небо не отпускает меня быстро, и сама я еще какое-то время хожу, будто не касаясь ногами земли. Но только не сегодня.

Сегодня вместо неба я вижу стальные глаза Шестова, его презрительный взгляд, его надменную ухмылку, а в голове звенят его слова: «Не велика бы была потеря для авиации».

Я снимаю машину с сигнализации – свою красную спортивную пулю. Сажусь за руль и запускаю двигатель. Мерный рык породистого мотора немного успокаивает, но окончательно в себя я до сих пор прийти не могу.

Если бы Шестов не поразил меня настолько, как только вошел в командный пункт, его подчеркнутое пренебрежение ко мне совершенно не зацепило бы меня. Но здесь сыграло сразу несколько факторов. Пилот лучшего истребителя на этой планете, и, если верить полковнику – лучший пилот. «Сколько ему там получается лет, если он всего лишь лейтенант?», – спрашиваю я себя. Двадцать один, может – двадцать два. На год или два старше меня и уже на такой высоте. А как он выглядит. Сколько у него этой внутренней мужской силы уже в этом возрасте, что ею так и пышет. Даже генерал на его фоне смотрелся, как воробей перед ястребом.

Я дала слабину там в командном пункте, растеклась как сливочное масло под палящим солнцем. И это, конечно, в немалой степени от уверенности, что я неотразима и уж коли мое сердце так застучало в груди, если зрачки мои расширились и перехватило дыхание, я всегда была уверенна, что, если такое когда-нибудь случится, я непременно должна тут же получить такую же ответную реакцию.

И вот это случилось, но что я получаю? Я как мой несчастный Як-52, сносимый ударной волной проходящего звуковой барьер истребителя, кручусь в воздухе и едва-едва справляюсь, выравнивая полет.

Так меня еще никто не приземлял. Я врубаю скорость, топаю по педали газа, двигатель взрывается ревом и, сжигая покрышки «пуля» срывается с места.

Глава 2. Воздух

Каждый раз после полетов я по традиции отправлялась в бар «Воздух». Это даже не столько бар, сколько закрытый клуб для своих.

Туда нельзя войти просто с улицы. Это место только для тех, кто так или иначе связан с небом: пилоты, парашютисты, виндсерфингисты, бейсджамперы, парапланеристы и даже воздухоплаватели.

И нельзя просто так заявиться, сказать, дескать: «Я на воздушном шаре два раза катался». Нужно либо соответствующее удостоверение, либо рекомендация одного из завсегдатаев.

Единственными людьми, которым ничего не нужно было предъявлять были те, кто приходил в военной форме с шевронами ВКС – военно-космических сил и погонами с голубыми просветами.

Особо все мы гордились, что иногда к нам присоединялись даже действующие космонавты.

В общем – место культовое и спокойное, где можно было не волноваться, что здесь окажется какой-нибудь залетный.

Вот и сегодня я несусь на своей «пуле», пропустить коктейль в «Воздухе». И мне как никогда это необходимо.

Чертов Шестов не выходит из головы. Да, восторгов на его счет во мне поубавилось, но я не могла не отметить, что в свои двадцать два он уже достиг невероятных высот для пилота.

Понятно же, что только лучшие из лучших могут сопровождать борт номер один. Только пилоты сверх высокого класса могут участвовать в демонстрационных полетах на авиасалоне, да еще и на самом лучшем боевом истребителе в мире.

«В двадцать два года, боже!», – звучит в голове. Его видимо в кабине истребителя зачали и там же родили. Иначе, я никак не могу это объяснить.

При одной мысли только, что вытворяют наши пилоты на авиасалонах, какие сложнейшие фигуры высшего пилотажа они выполняют, у меня захватывает дух.

И вот пожалуйста – такой вот пилот, такой вот мужчина, о котором только можно мечтать, размазывает меня словно козявку ничтожную.

Мое самолюбие не то чтобы уязвлено, оно требует реванша! Оно вопит во мне: «Он должен взять свои слова обратно! И он не может на тебя смотреть с таким презрением, будто ты лохушка неухоженная! Ты тоже пилот. Вот-вот получишь допуск к самостоятельному пилотированию. Да, не летчик истребитель, но одна из немногих женщин пилотов, а это чего-то да стоит! Ты из достойной семьи, у тебя блестящее образование и не просто, как говорят – золотая молодежь, но и человек, который делает себя сам, а не только использует ресурсы и положение своих родителей – потомственных дипломатов. А кто он без своего истребителя?».

Я все распаляла и распаляла себя. И все сильнее давила на газ, уже не замечая, что стрелка спидометра скоро уйдет за двести.

В себя меня приводит только рев полицейской сирены и приказ из громкоговорителя: «Водитель, прижмитесь к обочине!».

Я сбрасываю скорость, «пуля» недовольно ворчит двигателем, и останавливаюсь. Полицейский подходит к машине, я опускаю стекло. Полы платья соскальзывают, открывая ноги.

Полицейский задерживает взгляд на ногах, слишком надолго задерживает и я понимаю, что могу выйти сухой из воды.

– Простите, превысила, знаю, – я вооружилась самой обворожительной улыбкой из своего арсенала и протягиваю ему водительские права.

– Не просто превысили, – он смотрит в права, – это лишение, понимаете это, Лебедева Майя Александровна? Торопитесь куда-то?

– Если честно, да, – я достаю из бардачка корочку с золотым гербовым орлом и внушительным – Министерство иностранных дел Российской Федерации и смотрю на него с легкой поволокой.

– Никаких прав вам это не дает. И кем трудитесь в министерстве Майя Александровна?

– Переводчиком, и вот как раз опаздываю у меня сегодня китайская делегация и другого переводчика нет, вы уж войдите в положение, пожалуйста, обещаю больше не нарушать.

Никаким переводчиком в МИДе я не работаю, конечно. И удостоверение мне это сделал когда-то отец. Он, как раз, дипломат и это для него и для всей нашей семьи, натурально – священная корова.

Из поколения в поколение Лебедевы служат в министерстве и каждому, еще в утробе матери было уготовано стать только тем, кем должны быть Лебедевы. Преемственность в этом деле цениться не меньше профессионализма. А бывает, что и больше.

Но я пока только студентка МГИМО и, если честно, мне стыдно светить этой липовой корочкой. В том смысле, что липовой считала ее только я потому, что на самом деле числилась в министерстве как стажер переводчик, но только числилась и не чувствовала себя в праве брать на себя роль того, кем не являюсь.

Но сейчас мне было жизненно необходимо, чтобы полицейский отпустил меня без последствий, и я готова пустить в ход все, что необходимо.

– Ой, Майя Николаевна, да у вас машина такая, которая только для того и создана, чтобы нарушать, – он отдает мне права и удостоверение и снова бросает взгляд на ноги. – Больше не гоняйте. – Полицейский берет под козырек.

Я поднимаю боковое стекло, завожу двигатель и вливаюсь на «пуле» в поток послушно и с установленной скоростью.

Улыбка тут же сползает с моего лица. Но я немного благодарна этому полицейскому. Точнее тому, как он смотрел на меня и мои ноги. Мне было необходимо, чтобы хоть немного ожила моя самооценка. А, что может быть для этого лучше, чем восторженный мужской взгляд? И, что может быть для нее хуже, чем такой взгляд каким меня одарил проклятый Шестов?

«Да вылези ты уже из моей башки», – пробурчала я и, конечно, перестроилась в левую полосу и снова разогнала «пулю», собирая штрафы с камер дорожного наблюдения.

Когда я добираюсь до места закат уже подкрашивает город в нежно-розовый. Июльская Москва облегченно вздыхает вечерней свежестью, чертит по земле длинные тени от домов.

«Воздух» встречает меня привычной атмосферой, слегка приглушенным светом и ненавязчивой инструментальной фоновой музыкой. Это место меня успокаивает.

Каждый уголок здесь радует глаз и душу. Со стен мне улыбается с черно-белой фотографии прославленный русский летчик Валерий Чкалов. Я по традиции киваю ему, и почему-то снова думаю о Шестове, словно портрет Чкалова вызывает какую-то ассоциацию.

Я прохожу за барную стойку, где по стене за спиной бармена вместо привычных бутылок, как бывает в любом баре, стоит бесконечное множество моделей самолетов.

Будь моя воля, я вообще обитала бы только на аэродроме и здесь.

И там, и здесь все по-настоящему.

На аэродроме столько адреналина, что кажется будто он буквально разлит в воздухе. Здесь же атмосферу создает не только интерьер, но и люди. Все мы, кто бывает здесь, любим смотреть на землю с такой высоты, что не видно всего, чем полнится человеческий мир под солнцем.

С этой высоты не видно боли и обид, не видно ежедневной борьбы за собственное счастье, не видно злости и человеческой ненависти.

С высоты не видно городской суеты, в небе я так, кто есть на самом деле. Без условностей, без необходимости кем-то казаться.

В небе не нужно играть определенную роль, фальшиво улыбаться. Фальши небо не прощает. Небо слишком ревниво и его не обманешь, оно сразу почувствует если не любишь его искренне и обязательно накажет.

Все мы, когда оказываемся на земле, стараемся сохранить это чувство неба в себе, чтобы не заземляться. И лучше всего это делать либо в одиночестве, либо в компании людей, которые разделяют эту любовь к небу, к высоте и относятся друг к другу с пониманием.

Бар понемногу заполняется людьми.

Я пристраиваюсь на дальнем конце барной стойки у стены – мое любимое место. Здесь всегда полутень и я могу спокойно наблюдать за происходящим, оставаясь по большей части незамеченной.

В этом есть, конечно, доля лукавства. Многие меня знают. Не так часто на самом деле здесь бывают женщины пилоты. А я уже почти пилот, осталось только сдать нормативы и получу доступ к самостоятельным полетам, чего жду с замиранием сердца.

Но не только это интересует окружающих в моей персоне. Даже лучше будет сказать, вообще не это интересует.

Я всегда здесь бываю одна и, конечно, становлюсь магнитом для мужского внимания. В основном, ко мне подкатывают те, кто здесь в первый раз или не частый гость, чтобы заметить, что я завсегдатай.

Вот я замечаю, что в баре появляется компания парашютистов. Это громкие ребята. Всегда буйно проводят время, но никому не мешают. Я их всех знаю, и как только они появляются, подходят поздороваться.

Следом за ними заходят два пилота гражданской авиации. Мужчины за сорок, всегда собранные, не особо общительные. Я знаю, что они заходят сюда перед рейсом. Ужинают, что-то обсуждают, конечно, ни капли спиртного.

Я заказала фирменный коктейль с таким же названием, как и заведение – «Воздух». Я редко пью алкоголь, но сегодня мне нужно, хочется вытряхнуть из головы этот сумбурный день. И как только я делаю глоток, дверь открывается, и в бар вваливается троица молодых парней в военной форме ВКС России.

Все как на подбор: одного роста, крепкие, плечистые, статные. Форма на них сидит как влитая. Сильные, молодые жеребцы, по-другому и не скажешь.

Двое сразу направляются к барной стойке, третий останавливается там же у входа и осматривает заведение, словно прикидывает, стоит ли здесь оставаться.

Тень от козырька фуражки падает ему на лицо, и я не могу его разглядеть. Но вот он снимает фуражку, сердце мое делает удар, замирает на мгновение и тут же пускается вскачь. «Шестов», – проносится в голове.

Судорожно выпиваю сразу половину бокала своего довольно-таки крепкого коктейля и чувствую, как тут же ударяет в голову.

Ладошки вспотели, губы пересохли. Эта странная реакция организма меня удивляет: «Я что боюсь его что ли?», – спрашиваю я сама себя.

Шестов оглядывается, скользит взглядом по мне, но не узнает с такого расстояния, мое укромное место в самом конце барной стойки, прячет меня от его стальных глаз, но я вижу его хорошо в свете люстры у входа.

Он чего-то будто ждет и точно, дверь открывается, и входит девушка. Шестов берет ее за руку.

Прежде всего меня поражает какое-то мимолетное сходство со мной. Такой же длинны светлые волосы, так же распущены. Платье почти такого же кроя, как и на мне сейчас и, что удивительно – почти точное попадание в цвет.

Я почти уверенна, что мы с ней одного роста и точно одной комплекции. Не без удовольствия отмечаю только, что грудь у меня повыше и чуть объемней.

Вглядываюсь в ее лицо и с облегчением отмечаю, что здесь мы совершенно непохожи.

Он немного старше меня, наверное, одного возраста с Шестовым или даже постарше на год или два. Слишком серьезное выражение лица с толикой какого-то осуждения что ли, только портит ее. Она слишком напряжена, будто все здесь ей чуждо, и оказалась она в «Воздухе» только в силу какой-то неведомой необходимости.

Меня почему-то немного раздражает тот факт, что по правилам заведения здесь могут присутствовать близкие тех, кто связан с небом. Например, жена или невеста.

Сослуживцы Шестова уже взяли по бокалу пива и двинулись было ко столу, но один задержался, завис на мне взглядом с бокалом пива в руке, пытаясь, видимо, поразить меня своей лучезарной улыбкой.

Я демонстративно отвела взгляд, тут же нацепив на себя маску безразличия и легкой надменности, чтобы показать ему – у тебя нет шансов.

Шестов придерживая свою спутницу за талию, идет с ней к столу, где его товарищи уже озадачивают заказом официанта.

Мне должно быть все равно, но я никак не могу унять волнение. Вспомнился его презрительный взгляд там – в командном пункте и обидные уничижительные слова, брошенные Шестовым будто между делом.

Но еще больше меня раздражает эта девица рядом с ним, и еще больше я бешу сама себя. Этими неконтролируемыми реакциями, которые не отследить не успеваю, не притушить.

Будто мое сердце и моя душа взяли и разом отключили мозг. Посадили меня на эмоциональные качели и давай раскачивать так, чтобы у меня закружилась голова, и я вообще перестала соображать.

В два глотка я допиваю коктейль и заказываю еще. Бармен смотрит на меня недоуменно:

– Ты сегодня во все тяжкие, Майя?

Я не только редко употребляла алкоголь, но даже если заказывала, никогда не допивала до конца. И бармен это знал. Он поставил еще один бокал передо мной.

– Да что-то как-то… – невпопад отвечаю я.