Лули Тан Небо выбрало нас

Глава 3. Кто кого?

Из-за выпитого коктейля я больше всего сейчас сожалею не о том, что в голове стоит легкий туман, а чувства слишком обострены и вызывают не совсем адекватные для меня эмоции, а то, что мою красную «пулю» придется оставить где-то здесь.

Я решаю выйти наружу, подышать немного воздухом и присмотреть место, куда можно перепарковать машину на ночь.

На воздухе мне становится немного полегче. Туман в голове рассеивается, и я даже умудряюсь развеселиться от того, как еще мгновение назад не могла толком совладать со своими неадекватными реакциями на Шестова.

Из бара вываливается шумная компания, видимо на перекур. По голосам слышу, что это те, кто с Шестовым и тут же внутренне сжимаюсь, ожидая услышать и его голос. Здесь, он, конечно, меня узнает, и я нисколько не сомневаюсь, что он не упустит шанса подколоть или того хуже – снова как-нибудь оскорбить. Не знаю, чем уж так я ему насолила.

Стою, не оглядываясь на офицеров. Я заметила удобное место, куда можно переставить машину. Уже собралась вернутся в бар, попросить бармена переставить «пулю», и в этот момент кто-то сзади обнимает меня за талию, кладет руки на живот и крепко прижимает к себе.

От неожиданности я даже не успеваю отреагировать. Все происходит слишком быстро, а я как-то чересчур заторможенна.

Чья-то рука убирает мои волосы, горячо и нежно целует в шею, отчего у меня мгновенно вспыхивает внизу живота и вместе с тем холодеет в солнечном сплетении.

Я резко оборачиваюсь, уже собираясь залепить наглецу пощечину и лицом к лицу оказываюсь с Шестовым.

Он выше меня ростом, я смотрю на его губы, он глядит на меня испуганным недоумевающим взглядом. Все длится одно мгновение, но для меня это мгновение все тянется и тянется.

Он так близко, я чувствую запах его ненавязчивого легкого парфюма, чувствую тепло его тела и понимаю, что он совершенно не понимал кого обнимал и целовал только что.

Он резко отстраняется и спешит извинится:

– Простите! Я думал… вы со спины очень похожи на мою девушку, неловко вышло, – Шестов широко улыбается, но тут в его глазах я замечаю блеск узнавания, и улыбка тут же сползает.

То, что он обознался меня не удивляет, я и сама подметила наше мимолетное общее сходство с его подругой, со спины можно было ошибиться.

– Ну, надо же, какая встреча, у нас тут недопилот собственной персоной! Ну, здравствуйте.

От возмущения и от разницы в ощущениях от только что произошедшего, я буквально задыхаюсь и не нахожу, что ответить.

– Что за недопилот? – подключаются его друзья.

– Да из-за нее и ее трактора я сегодня нагоняй получил, – отвечает с усмешкой Шестов.

Все! Больше я не намерена это терпеть!

– Если бы кое-кто смотрел куда летит, и не нарушал правила полета, никакой трактор ему бы не помешал! Слышала я как тебя зовет твое начальство – гений-идиот, я бы на их месте первую часть убрала!

Он удивленно приподнимает бровь, явно не ожидая от меня отпора.

– Так это я не видел куда лечу? Вот так новость, а ничего, что это ты залетела не в свой сектор и благодарила бы бога, что я вовремя отреагировал. Это мое, как ты говоришь, начальство уже настолько привыкло всех собак на меня спускать, что даже разбираться не стали, кто куда залетел. У них традиция такая, если что-то произошло, безусловно виноват Андрей Шестов.

«Так тебя, наглец, Андрей зовут», – отмечаю я про себя и вслух отвечаю:

– Так ты еще и ответственность на себя брать не умеешь? Не удивительно, глядя на тебя сложно поставить в одном предложение Андрей и ответственность.

– Что у вас здесь происходит? – слышу я голос его девицы, которая, видимо, уже заждалась своего идиота и решила проверить куда он подевался.

Меня так и подмывает сказать: «Ничего особенного, он просто обнимал меня и целовал в шею, все в порядке, иди дальше делай, что ты там делала». Но, конечно, я ничего не говорю.

Меня трясет от того, что ко всему этот гад еще вину за инцидент хочет на меня переложить.

– Как можно быть таким бессовестным? – бросаю я ему.

– О чем она говорит, Андрей? – вмешивается девица.

– Все нормально, Галь, я тебе рассказывал сегодня про нагоняй от начальства, помнишь? Ну, так вот это из-за нее.

Эта самая Галя смотрит на меня будто я олицетворение всех бед на земле. Но в то же время с недовольство поглядывает на Шестова. Не смотря на его объяснение она будто чувствует, что он только что перепутал меня с ней. Я это вижу по ее глазам. Она не знает, что произошло точно, но точно знает – что-то произошло.

Так уж устроено женское сердце. Оно не предполагает, оно знает, хоть и не всегда может расшифровать это знание. И тогда подкидывает в сознание предчувствия и ощущения, которые и становится тем, что управляет женщиной в той или иной ситуации.

И мне, как бы это странно ни звучало, нравится, что Гале не нравится. Но и терпеть очередной выпад Шестова я не собираюсь.

– Ладно, пребывай дальше в своих заблуждениях, я не собираюсь больше это обсуждать, – я смотрю на него и пытаюсь подметить хоть что-то чем можно было бы его зацепить – мгновенно и больно.

Взгляд падает на часы. Я вижу, что у него старые какие-то пошарпанные с мутным стеклом часы:

– Первый раз вижу, что у пилота такие убогие часы, денежек не хватает?

Укол попадает точно в цель. Он машинально одергивает рукав, пряча часы.

– Ну, да, кто ты, если тебя вытащить из истребителя? Лейтенант зеленый, а гонору, как у генерала, людей бы не смешил хоть.

Вижу, что на его Галю мои выпады производят еще большее впечатление, чем на него.

– Пойдем, – Галя тянет Шестова за руку, – не связывайся с ней.

Он послушно идет вслед за ней.

– Еще и под каблучком мальчик, – говорю я негромко, но так, чтобы он наверняка услышал. И вижу, как он не выдержал и обернулся глянуть на меня. И эта шпилька в цель.

«Иди-иди Андрей Шестов, не на ту напал, мальчик», – злорадствую я мысленно.

В его взгляде я замечаю, что хоть мои уколы ему и не по душе, он не раскис и не обиделся. Ровно тоже самое я видела, когда его отчитывали в командном пункте и ровно также он глянул на меня тогда, когда выходил и бросил те обидные слова.

На все это он реагировал не как на едкое замечание, а скорее как на несправедливость, с которой вот прямо сейчас он не может или не хочет бороться.

Мне становится немного не по себе. Я вдруг понимаю, что своими словами не столько его подколола, сколько саму себя. «В часы вцепилась, что к чему, Майя, причем здесь вообще часы?», – отчитываю я себя.

Я возвращаюсь в бар, иду к барной стойке, чтобы расплатиться с барменом и уже направляясь к выходу не справляюсь с собой и бросаю взгляд на компанию Шестова.

Он смотрит прямо на меня, теперь не только с пренебрежением, но как мне кажется и с легким интересом. Только природа этого интереса остается для меня непонятной. Я до этого дня еще не чувствовала на себе подобных мужских взглядов. Это и не похоть, и не взгляд – слащавый намек на какие-то толстые обстоятельства. Шестов изучает меня будто противника или соперника, который только что нанес ему удар и теперь он примеряется, как ему ответить.

От этого взгляда по спине пробегают мурашки. Шестов все смотрит и даже не замечает, что его Галя все это время глядит на него. Следит за его взглядом, уже с неприкрытым раздражением смотрит на меня и снова на Шестова.

И только когда она уже дергает его за локоть, он очухивается и улыбается ей, будто ничего сейчас не произошло.

Да, для любого мужчины в этой игре взглядов ничего нет, но для женщины здесь намного больше смыслов, чем в сказанном вслух.

Для женщины только в этом и смысл.

Город уже раскрасился светом фонарей и подсветок. Москва готовится к ночной жизни. Прогуливаются влюбленные парочки, шумные компании. Проносятся бешенные самокатчики, а разноцветные курьеры в форменной одежде спешат кому-то доставить снедь под просмотр сериалов.

Я запускаю Яндекс такси, к счастью, машина находится тут же. Я достала из багажника своей «пули» спортивную сумку, где хранится мое сокровище – летный комбинезон и шлем. Уже через две минуты я на заднем сиденье такси, везущем меня домой.

Ехать нужно загород, но туда, где находится наше родовое гнездо добраться можно быстрее, чем в некоторые районы по городу – закрытый поселок в Одинцовском районе. Я могла бы отправиться пешком, здесь в центре неподалеку наша квартира, но я ее не люблю. Мне в ней неуютно, не квартира, а музей какой-то. Выставка достижений нашей семьи. Историческое здание, где живут государевы люди, коими являются и мои родители, кем должна стать, и я впоследствии.

Наш загородный дом хоть и выдержан в похожем стиле и тоже олицетворяет собой квинтэссенцию пафоса – обитель небожителей, все же нравится мне больше. Там есть, где спрятаться, есть много мест, не пропитанных атмосферой чего-то монументального и столь важного, что даже ходить по дому нужно так, будто находишься на официальном приеме.

В этом доме есть моя комната, в которой все так, как нравится мне, и даже мои чопорные родители ничего не могут с этим поделать. Здесь по стенам как в баре «Воздух» есть несколько портретов прославленных женщин летчиков. Здесь мои модели самолетов, которые я собирала с самого раннего детства и бронзовый бюст лучезарного Гагарина.

Родители только диву давались, когда я маленькая наотрез отказывалась играть в куклы. Подавай мне самолетики и все тут.

В семь лет я заявила, что буду космонавтом. Тогда родители только посмеялись и даже похвалили за такое стремление. Но когда в четырнадцать я пыталась настоять, что буду летчиком, они уже не смеялись. Мне четко обозначили, что это невозможно. Что есть традиция, есть преемственность в семье Лебедевых и небо точно не сфере интересов этой семьи. Есть цели важнее, а меня ждет после окончания школы Московский Государственный Институт Международных отношений и точка.

Не сказать, что мои родители тираны. На самом деле они во мне души не чают. Я никогда не чувствовал себя несчастным ребенком. А когда подросла даже стала понимать эти их установки и в какой-то мере приняла.

Но все равно я ничего не могу с собой поделать. Небо – это одержимость. И это больше, чем, как говорят «адреналиновая зависимость». Здесь что-то другое. Извечная тоска человека, которая появилась тогда, когда он впервые увидел птицу в небе, осознал ее полет и понял, что ему никогда не получить такой свободы и легкости.

И с тех пор человек всеми силами пытался подняться в небо. Рисковал, погибал, но все равно не останавливался. И, наконец, он покорил небо. Но и этого оказалось мало. Он хотел подниматься все выше и выше, пока вообще не выбрался за пределы земного тяготения. Что это? Одержимость? Адреналиновая зависимость или все-таки что-то больше? Больше, чем сам человек.

Я выбралась из такси, набрала код на электронном замке и просочилась во двор нашего дома, окруженный неприступным трехметровым забором.

Родители уже точно были дома, и я могла с ними столкнуться сразу, как только войду. Поэтому, мне нужно было оставить где-то мою сумку с летным комбинезоном и шлемом, чтобы не вызвать лишних вопросов и не усугублять ситуацию, если вдруг они поинтересуются, что у меня там.

Я нырнула в домик охраны тут же у ворот, где сегодня дежурил мой давний сообщник – наш бессменных сторож уже много лет, столько лет, сколько я себя помню – Павел Аркадьевич, которого я всегда звала дядя Паша. Выросла, но так и зову.

– Дядь Паш, я у вас сумку брошу? – я виновато улыбаюсь и пожимаю плечами, будто отвечая на его незаданный вопрос, дескать, снова партизанишь?

– Партизаню, дядь Паш, партизаню.

Я оставляю сумку и направляюсь к дому. Тревоги мои были необоснованны. С родителями я не пересекаюсь. Избежав нравоучений, я запираюсь в своей комнате и бросаюсь на кровать.

Этот день меня вымотал. Впервые после полетов я не чувствую себя спокойно и умиротворенно. И уже известно, из-за чего, а точнее из-за кого.

Но сейчас вопреки моей воле, я вспоминаю не полет, даже не презрительные слова, брошенные в мою сторону на аэродроме и возле бара. Я вспоминаю стальные глаза, вспоминаю тепло рук, оказавшихся на моем животе, вспоминаю такой нежный и одновременно страстный поцелуй в шею.

У меня потянуло внизу живота, я сжала бедра и повернулась на бок. Но наваждение никуда не делось. Теперь добавился еще и запах. Сердце заколотило молоточками по вискам. Невольно с губ сорвался тихий стон.

«Да, что происходит, едрить колотить!», – одергиваю я себя мысленно и вскакиваю с кровати.

Смотрю на себя в зеркало: «Боже, Майя, что с глазами?». Зрачки расширены как у кошки в темноте, на щеках румянец, губы сухие от горячего дыхания.

– И как тебе теперь уснуть? – спрашиваю я свое бешенное отражение в зеркале.

Глава 4. Птица другого полета

Мобильник трезвонить на всю комнату, выдергивая меня из сна. Я смотрю на экран еще не продрав глаза, меня зачем-то с самого утра уже хочет слышать мой инструктор.

– Тут такое дело, Майя, – я слышу, что голос у него такой, что не предвещает ничего хорошего. – В общем, вчера – это мы с тобой учудили, а не тот летчик. Моя вина, ты не переживай, это я что-то в полетном задании напутал и чуть обоих не загубил.

– Чем нам это грозит? – спрашиваю я.

– Тебе ничем, а я все улажу, не волнуйся и готовься к сдаче на допуск.

«Черт!», – шиплю я и тут же вспоминаю стальные глаза Шестова. «Так он как есть говорил, оказывается, ясно, чего он на меня набросился», – я от досады прикусываю губу.

«Ладно, виновата я, даже не я, а инструктор, но тем не менее, дает ли это ему право так разговаривать со мной? – думаю я, – нет, не дает. А если тебя, Шестов, начальство вечно мордой по грязи возит, может, есть за что? И нечего жаловаться на мой, как он там сказал – трактор. Это у тебя трактор, а у меня чудесная птица, засранец!».

Я смотрю на модель Су-57 у себя на столе виноватыми глазами, словно извиняюсь, что назвала это чудо человеческой мысли трактором.

Я спускаюсь со своего третьего этажа на первый, где мама уже шуршит, готовя завтрак. На самом деле у нас был семейный повар, но именно завтраки мама ему не доверяла.

Я спрашивала ее как-то об этом. Она отвечала: «Ну, уж нет, утро – это время семьи. Мы и так толком вместе не собираемся. Постоянно вокруг кто-то есть. Отец вечно занят, ты вся в учебе, да и кроме учебы пропадаешь где-то. Я вас хоть по утрам могу всех поймать и хоть как-то позаботиться».

Я была благодарна ей за это. И за то, что завтракали мы на кухне, а не как обычно, когда обедали и ужинали – в столовой. Не нравилась мне эта чопорность. Но я понимала почему так, а не иначе. Действительно, за обедом к нам постоянно кто-нибудь присоединялся, как и за ужином. И все действо больше напоминало какую-то условность, ритуал. Будто мы в девятнадцатом веке живем, и к тому же дворяне какие – ведем светские беседы.

Ни поесть нормально, ни поговорить по-семейному. Зато завтрак – действительно наше время.

В этот раз мама готовит блинчики, отец сидит на высоком стуле у стола-стойки, я сажусь напротив него.

Мама ставит первую партию пышущих жаром блинчиков, я тут же хватаю один и щедро макнув его в сгущенку, отправляю в рот.

Отец читает газету, но смотрит на меня краем глаза и слегка улыбается, видимо от того, что я обляпалась сгущенкой.

Я каждый раз поражаюсь тому, что он все еще читает газеты.

– Пап, ты пока ее читаешь, там уже все новости обновились, давай я тебя на телеграм канал этой газеты подпишу?

– Дело не в новостях, Майя, – он смотрит на меня поверх очков, – а в традиции, в ритуале, если хочешь, в запахе свежей газеты и времени проведенной за ней. А я твой телеграм сколько не нюхал, ничего не почувствовал.

Я прыскаю смехом, чуть не забрызгав сгущенкой его газету.

– И вот это тоже, – смеется отец, глядя на меня.

Он кладет газету на стол, и я вижу – что-то торчит между страниц.

У меня ёкает сердце. Я вижу заветные буквы – МАКС и слово пропуск.

– Бери-бери, – кивает отец.

Я хватаю пластиковый бейдж, на котором написано – Международный авиакосмический салон. Пропуск – Майя Лебедева. Аэродром Жуковский.

– У меня там делегация будет, решил, что тебе тоже нужно, – говорит отец как бы между делом, хотя прекрасно знает мою одержимость самолетами.

– Спасибо, папа, – я вскакиваю со стула и крепко обнимаю.

С этим пропуском я могу посещать не только общие мероприятия, но и закрытые, те, куда простых смертных не пускают, а это дорогого стоит.

Отец, хоть и был против того, чтобы я связывала свою жизнь с небом, понимал, что с моей тягой все равно не справится. Это он покупал мне все модели самолетов и даже в какой-то мере поддерживал мое увлечение, надеясь, что я выросту и переболею этим детским увлечением.

И сейчас его подарок того же рода. Если бы он знал, что я в тайне учусь на пилота, он бы рассвирепел. И не только оттого, что я нарушаю запрет, а больше потому, что я, как он говорил: «Не должна просто так рисковать жизнью». Если можно избежать опасности, ее нужно избегать, так считает отец, и мама его полностью поддерживает. И не нужно лезть туда, где вероятность свернуть себе шею выше всего.

Я доедаю последний блин, хватаю пропуск, целую маму, целую отца и отправляюсь в свою комнату. И только когда поднимаюсь на третий этаж, вспоминаю разговор в командном диспетчерском пункте: «Борт номер один Шестов сопровождает через два дня. А еще через два дня у нас международный авиакосмический салон в Жуковском. И демонстрационные полеты у него там».

Ладошки тут же становятся влажными, сердце проваливается в живот и возвращается на место взяв такой темп, что у меня дрожат пальцы на руках.

Я открываю дверь, сажусь на кровать и бессмысленно пялюсь на пропуск, мыслями находясь уже где-то за пределами и комнаты, и нашего дома.

Я никак не могу понять, почему у меня постоянно такая реакция, стоит только вспомнить Шестова. Да, конечно, он привлекателен, да, что там привлекателен, он прекрасен, черт его дери! Эти его стальные глаза! Надменный взгляд, острые слова. В общем все, что по идее должно отталкивать меня от него, именно это и волнует больше всего.

Разобраться в этом на самом деле было не так уж и сложно. Кем мне, влюбленной в небо и авиацию, грезился мужчина мечты? Ну, конечно – летчик истребитель. Я всегда считала, что это вершина. Ну, может еще космонавты, но космос все-таки уже не небо. Это нечто другое и в космос меня уже не тянуло так как в детстве.

И вот Шестов. И все говорит о том, что от него нужно держаться подальше.

Во-первых, я ни за что не пойду сама к такому наглецу, такому грубияну, и уж точно никогда не подойду и не подпущу к себе мужчину, который смотрит на меня как на вошь незначительную.

Все это диктовал мне разум, и все это совершенно не слушало сердце. Оно жило какой-то своей отдельной жизнью. Колотилось там само по себе в груди бросая меня то в жар, то в холод, и плевать ему было, что я там себе измышляю.

Во-вторых, у Шестова уже есть эта его Галя. Если уж на то пошло. И Галя, ему подходит. Такая же надменная и смотрит на окружающих как на пресмыкающихся. А то, как он обнял меня, как поцеловал, он же думал, что я – это она. Это ее он хотел вот так обнять, ее хотел вот так поцеловать.

«Фу! Блин!», – меня передергивает, словно я что-то протухшее съела. Именно оттого, что вся это нежность предназначалась не мне.

Мне нужно за что-нибудь зацепиться в себе, за что-то такое, чтобы не казалось, будто у Шестова надомной есть какое-то превосходство. «Пока выглядит именно так, но так ли это на самом деле?», – задумалась я. Кто такая я, если разобраться? Мне только двадцать, лет и я заканчиваю один из самых, если не самый престижный ВУЗ страны, если учитывать, открывающиеся после него перспективы. Меня ждет безоблачное будущее, как говорит мой отец, если я буду следовать правилам. Другой вопрос, буду ли, но все же.

Я великолепно выгляжу. У меня шикарные светлые волосы, идеальная фигура, длинные ноги, крепкая молодая грудь, пронзительные голубые глаза. Я умна, я будущий пилот. «Да я вообще идеальна!», – отвесила я сама себе комплимент. У меня влиятельная и богатая семья, я вообще себе ни в чем могу не отказывать.

Опять же, другой вопрос, что я всем этим не особо пользуюсь. Отец, наверное, думает, что деньги я трачу на развлечения, и не догадывается, что уходят они у меня на обучение пилотированию и сами полеты – удовольствие не из дешевых. А все, что остается, я откладываю. На что там откладывал бы Шестов, например? Со своей офицерской зарплатой? На жизнь он бы откладывал. Я же коплю на самолет. На самолет! Подумать только! На собственный легкомоторный самолет, и откладываю успешно.

Обо мне можно сказать – золотая молодежь.

Ото всех этих мыслей мне, вдруг, становится как-то немного противно. Я сажусь на кровать и слезы сами собой катятся из глаз. Я сама только что перечислила все, что любую другую девушку моего возраста делало бы по-настоящему счастливой. Но только не меня.

Я даже вот эту мысленную ревизию провела только потому, что снова разозлилась на Шестова.

И все же. Опора мне сейчас нужна. Пусть хотя бы все это перечисленное будет опорой. А на МАКС я надену свое самое сумасшедшее платье. И если, вдруг, пересекусь с Шестовым, хочу, чтобы он дар речи потерял. Чтобы заткнулся, пускай мысленно. Чтобы понял, что на самом деле, чего бы он там о себе не думал, такой как я ему не видать. Я птица другого полета.

«Вот только чего ты тогда сидишь на кровати и ревешь, птица другого полета?», –спросила я сама себя и разрыдалась еще сильнее.

Стук в дверь заставил меня смахнуть слезы, но от вошедшей в комнату мамы ничего было не утаить.

– Майя, что случилось, – спрашивает она и садится рядом со мной на кровать.

– Все хорошо, мама, так что-то, накатило.

– Ты не влюбилась ли, дорогая?

– Скажешь тоже, – я вздыхаю, но получается какой-то беспомощный всхлип.

– И хорошо, – кивает мама.

Ее слова меня немного удивляют. С чего бы это хорошо, если я в свои двадцать лет еще не влюбилась?

– Любовь – это, конечно хорошо, – мама будто сама поняла, что сказала не то. – Но лучше, когда все происходит в свое время.

– Что ты имеешь в виду? Разве можно такое подгадать.

– Можно, нельзя – не в этом дело, главное – любить нужно того мужчину, который не только этого заслуживает, но и который на одном с тобой уровне.

Слезы уже высохли. Слова матери вернули меня в реальность, и я все никак не могу понять к чему она ведет.

– А как это – заслуживает? Разве можно как-то определить, когда влюбляешься, кто чего заслуживает, и, что значит на одном уровне?

– Ты меня понимаешь.

– Нет, мама, я тебя совсем не понимаю! – я встаю с кровати, мама встает следом.

– Жизнь сложнее, чем кажется, Майя. Ты же понимаешь, что не каждый человек, может стать членом нашей семьи. А твой будущий муж, например, будет членом нашей семьи, верно?

– Ну, допустим, – я складываю руку на груди.

– И как ты думаешь, достаточно для этого только твоей любви?

– Для меня достаточно!

– Но ты же не в вакууме живешь.

– И? О чем ты говоришь, мама? – я уже откровенно злюсь и повышаю голос.

– А чего ты нервничаешь, дочь? Ты же сама сказала, что не влюбилась, откуда столько экспрессии?