Лули Тан Мальчик из прошлого

Глава 6. Китайская мудрость

Я открываю глаза и тут же в ужасе зажмуриваюсь. «Это сон, я не проснулась, это сон», – несется в голове. На грудь давит что-то тяжелое и мягкое. Давит так, что я не могу вдохнуть.

Почему-то вспоминаю, что такое состояние называет – сонный паралич, когда просыпаешься, но не можешь ни пошевелиться, ни вдохнуть. Где-то в интернете я даже картинку видела, будто на груди сидит страшное чудовище и поэтому не получается дышать.

И чудовище сидит. Я потому и зажмурилась, не веря, что все это наяву. Огромное, одноглазое. Огромные уши, усы, морду рассекает шрам. Я чувствую, как усы касаются моего лица. Я чувствую его дыхание и холодею от ужаса. Что-то влажное и шершавое касается моего носа.

Адреналин впрыскивает в кровь, сердце разгоняется. Я слышу, как дышит этот монстр. Через силу набираю полные легкие воздуха:

– А-а-а-а-а-а-а!!! – ору я и вскакиваю, сбрасывая чудовище с груди.

Оглядываюсь по сторонам.

«Где я?», – несется в голове.

Что-то щиплет, чуть пониже локтя. Замечаю капельницу и катетер в вене. Машинально вытаскиваю катетер и сгибаю руку в локте.

«Боже! Это фильм ужасов, меня похитили, маньяк! Что мне вкололи?», – подрываясь с кровати, валю на пол капельницу и в этот момент понимаю, что я голая.

Слышу адское шипение и машинально запрыгиваю с ногами на кровать. Передо мной стоит каких-то невероятных размеров котище. Огромный, одноглазый, на морде шрам. Такие коты вообще бывают? Он, наверное, с рысь размером. И на ушах кисточки как у рыси.

Смотрит на меня одним своим глазом, шипит и выгибает спину дугой.

– Эй, котик… ты же котик, да? Кис-кис.

Кот перестает шипеть, садится и только хвост из стороны в сторону по полу.

«Так! Кровать, не колодец, не подвал, уже хорошо. Что здесь еще?», – пытаюсь сообразить, где я оказалась.

«Квартира, это квартира, хорошая, кстати квартира», – отмечаю я. «Почему я голая? Капельница? Помню, что легла в ванную. Идрить! Что вообще происходит?».

Я ищу взглядом какую-нибудь одежду. Неподалеку на кресле замечаю мужские спортивные штаны. На кровати мой плед. Он точно мой: «Меня сюда, завернув в плед притащили что ли?», – спрашиваю я сама себя.

Спускаюсь с кровати, поглядывая на кота. Теперь я его разглядела. Похоже, что мейн-кун. Не знаю, бывают ли еще кошачьи породы таких размеров.

И только я делаю шаг, как кот тут же бросается на меня с диким шипением.

Я на кровать. Он следом.

– Уй-д-и-и-и, чудовище, – ору я во всю глотку, скатываюсь с кровати, вскакиваю на ноги и с диким визгом запрыгиваю на комод.

Кот за мной. Я хватаю с комода первое, что попалось под руку, собираясь запустить в это злобное чудовище, но вовремя замечаю, что именно схватила – огромный охотничий нож в кожаных ножнах.

Я вытаскиваю нож из ножен и кидаю ножны в кота. Этот гад в воздухе отбивает лапой ножны, будто какой-то спецназовец. И даже единственным своим глазом не моргнул.

Я слышу, как в прихожей хлопнула дверь. Сердце колотится словно бешеное, пульсирует в висках. Я поджимаю колени, трясу головой, чтобы волосы прикрыли грудь и выставляю нож перед собой, сжимая рукоять обеими руками.

Без боя я не дамся, маньячила проклятый!

В дверном проеме появляется мужской силуэт. Очень внушительный мужской силуэт. Да он огромный, черт его задери!

– Не подходи! Зарежу! – ору я во всю глотку.

Он замирает, складывает руки на груди и опирается плечом на дверной откос, внимательно меня разглядывая. Его взгляд скользит по моим голым ногам. По груди. Вообще не заморачивается, разглядывает меня нагло и по-хозяйски.

Я приглядываюсь и понимаю, что знаю его. Будто дежавю какое-то. Он опускается на корточки, свет падает ему на лицо.

«Да быть этого не может», – проносится в голове.

Передо мной никто иной как мой бывший одноклассник Федя Балуев. Я бы в такой ситуации и не узнала его, если бы не недавняя пресловутая встреча одноклассников.

– Пэтээсэр, ты чего нашу гостью напугал, – говорит он коту.

Тот подбегает к нему и трется об ногу.

«ПТСР? Ну, и кличка», – думаю я.

Федя поднимается на ноги и идет ко мне. Я тут же гладу нож на комод, скрещиваю ноги и прикрываю грудь руками.

Не знаю, как работает мой мозг, но единственное, о чем я сейчас думаю – это о том, что он видит мое непрезентабельное тело. Сразу вспоминаю все его недостатки. Чувствую, как краска бросается в лицо.

А он идет и глаз не отводит, будто хочет подметить каждую деталь.

Подходит вплотную и запросто, как ни в чем ни бывало, словно это в порядке вещей, подхватывает меня на руки и несет на кровать.

– … куда… чего… что происходит?.. – бормочу я, вся, сжимаясь от такой бесцеремонности.

Он молча опускает меня на кровать. Я хватаю плед и натягиваю до самого носа. Он садится рядом и кладет мне руку на лоб, будто проверяет температуру.

Все это так странно. Сюр какой-то. Федя… кот этот… я голая под пледом, что вообще происходит?

– Прости, Алиса, я тебе записку оставил, но ты, наверное, не видела, – басит он.

– Какую записку? – бубню я через плед и принюхиваюсь.

От него пахнет чем-то похожим на машинное масло, перемешанное с табачным парфюмом. Очень брутальный и от того приятный запах.

Он берет листок бумаги со столика рядом с кровать и протягивает мне.

– И чего там? – спрашиваю я, не читая.

Он убирает записку в карман.

– Там про то, что ты у меня в квартире, и просьба дождаться меня, если придешь в себя до того, как я появлюсь. Как ты себя чувствуешь?

– Так, будто я с ума схожу. Зачем ты меня сюда припер и почему я голая, Федь? – я понемногу начинаю приходить в себя и у меня масса вопросов.

– Я же говорил тебе, что заеду и заберу тебя.

«Все-таки маньячила», – думаю я.

Но когда он начинает мне рассказывать, что произошло, до меня доходит, что как раз Федя, по всей видимости, единственный нормальный человек здесь. Представляю, какой ушат говна на меня от мужа бы вылился и выльется. А Федя просто меня забрал.

Я вдруг остро чувствую, что я голая рядом с очень красивым, брутальным мужчиной. А он меня разглядывал с такой жадностью, о боже. Наверное, удивлялся, какой жуткой, запущенной бабе признание делал, а теперь разочарован. Вот стыдобища-то! Мне вдруг остро хочется стать прекрасной. Хоть чуточку. А в глазах Феди какое-то странное тепло. Или мне кажется.

– Не знаю, Лиса, что у тебя произошло, но наложить на себя руки – это не выход, – подытоживает Федя.

– Что? Нет, ты неправильно понял… я не собиралась… – бормочу я, – так получилось.

– Хм, ну ладно.

Он снова кладет свою огромную теплую ладонь мне на лоб.

– Я же забыл, – он поднимается с кровати и выходит из комнаты.

Без него в комнате сразу пусто и одиноко. Я смотрю вслед этому огромному мужику, еще чувствуя тепло его ладони, и мне почему-то до ужаса хочется, чтобы он вернулся и сел обратно на кровать. От одного его присутствия рядом мне спокойно и сразу клонит в сон. А это недопустимо: у меня проблемы, что-то там с квартирой, с мужем, надо бы маме позвонить, работу не пропустить, но мне та-ак спокойно. Ловлю себя на том, что улыбаюсь.

Федя возвращается с внушительным букетом гортензий. Подходит и как-то неловко мнется, словно не знает, что теперь с этим букетом делать. Кладет на столик с кроватью. Я ошарашенно смотрю на цветы.

– Это мне?

– Кот бы меня не понял, если бы к нему приперся с букетом. Так что это тебе.

– С… с… спасибо… – я и сама не знаю, как реагировать на происходящее. Потому что цветы от мужчины женщине это не вообще какой-то там подарок, а именно от мужчины женщине, как будто чтобы подчеркнуть это. Вот муж мне цветы давно перестал дарить, и секса нет, потому что я для него не «женщина». А для Феди – да. Его поцелуй и слова о любви, теперь вот цветы.

Я внезапно чувствую себя женщиной, как бы глупо это не звучало, и снова начинаю смущаться, и румянец ползет по щекам. Ох, будто мне лет пятнадцать.

– Федя, а у тебя есть что-нибудь надеть?

Он вытаскивает из комода футболку и кладет на кровать.

Сам остается стоять как вкопанный и смотрит на меня.

– Отвернись, пожалуйста, – прошу я.

Он поворачивается ко мне спиной, вижу, что нехотя. Я скидываю плед и беру футболку. Просовываю голову в ворот и вижу, что он как ни в чем ни бывало смотрит на меня через плечо.

– Федя! – совсем не деланно возмущаюсь я, раздражаясь больше не от того, что он подглядывает, а потому, что беспокоюсь за свою неидеальную грудь. Но снова в Федином взгляде такая жадность, нетерпеливость, что у меня твердеют соски. Вот жеж. Я нервно дергаю футболку вниз и отворачиваюсь.

Чего он там не видел? С его-то данными, думаю, у него нет проблем с девицами и покрасивее и моложе. Но вопреки попыткам убедить саму себя в том, что я – неликвид, мне тепло от Фединого внимания, я чувствую себя… эм-м, ничего так, я даже перестала горбиться.

– Телефон дать? – спрашивает он ни с того, ни с сего.

– Зачем? – не очень понимаю, зачем мне телефон.

– Ну, мужу позвонить, вот уж кто точно сейчас в шоке, учитывая, на что похожа сейчас ваша квартира. Еще и жена пропала. Я бы уже весь город на уши поднял.

– Не нужно телефон, муж у своей любовницы, ему не до меня.

– Во как. Так ты из-за этого грохнуть себя решила?

– Грохнуть? – я не сразу поняла, что он вкладывает в это слово.

– Ну, руки на себя наложить, – поясняет Федя.

– Нет, конечно! Я же говорю – не собиралась я, так получилось, блин!

– Ага, и вино само как-то так получилось, что в тебя влилось? Поверх таблеток.

– Я вообще не пью!

– Ладно, как скажешь, – ухмыляется Федя.

– Да, пожалуй, мне нужен телефон, давай, – прошу я.

– Зачем? – Федя невозмутимо поднял бровь и спрятал телефон в карман.

– Сам же предложил.

– Ну, так я думал… а теперь-то зачем?

– Федя, спасибо, конечно, что спас меня, правда, спасибо… но мне домой нужно. Там соседи, наверное, уже на уши подняли все, что можно поднять, я же затопила этажа два, наверное.

– Три, – поправляет меня Федя.

– Тем более… мужу, может, и все равно, а мама моя, наверное, беспокоится.

– Маме можно позвонить, – разрешил Федя и протянул телефон. И снова никуда не ушел, сидит рядом, приготовился слушать.

Я набираю мамин номер. Идут гудки, затем мамин тревожный голос:

– Алло, алло, кто это?

– Мама, это я.

– Алиса, детка, ты зачем от Вадима ушла?

– Что? – удивляюсь я, причем тут Вадим.

– Мне Вадик сказал, что ты его выгнала из дома, – мамин голос взлетает до отметки «осторожно, истерика».

– А он не сказал, почему я его выгнала? – уточняю я.

– Детка, детка, – мама кричит в трубку, я отвожу телефон подальше, – подумай о будущем. Ты немолодая уже, Вадим стабильный, он выплачивает ипотеку, он терпит твой характер. Ну сходил на сторону, мужики они такие. Но ты будь мудрее. Алиса, ты меня слышишь?

Я прикусываю губу и смотрю на Федю. Мама так кричит, что слышно всем, и мне, и Феде, и ПТСРу – сидит вон, осуждает меня, одноглазый. Я решаю, что лучше маме не говорить про то, что я ипотечную квартиру затопила, а еще всех соседей под этой квартирой. То удивительное чувство, что своим жадным взглядом вызвал во мне Федя, бесследно исчезает. Остается реальность. Голая, неприглядная, усталая.

Как я сама. Я прощаюсь с мамой, отдаю телефон, говорю:

– Ладно. Мне правда надо домой.

– Нет, домой тебе не нужно. Ты здесь останешься, – говорит он, и это не звучит как просьба или предложение, скорее, как приказ. – Тебе нужно восстановиться, нужен присмотр, в твоей квартире сейчас жить невозможно. Все остальное я решу, соседи, что еще там… тебе не нужно заморачиваться. А мама твоя не права.

– Спасибо, конечно, но я сама как-нибудь, – пытаюсь я возразить для вежливости. Ему-то зачем мои проблемы?

– Если как-нибудь – то не надо, сказал, что решу, значит решу. Вопросы? Жалобы? Предложения?

Сказал он это таким голосом и так глядел при этом на меня, что перечить ему совсем не хотелось. Я вжала голову в плечи и только смотрела на него, пытаясь понять, что у этого мужика вообще на уме.

– Знаешь, мудрость есть такая, китайская кажется: если спас человеку жизнь, ты за него в ответе до конца своих дней? Хочешь поспорить с китайцами?

Я замотала головой.

– То-то же, – он сел на кровать рядом со мной.

– Так что твоя жизнь, Алиса, теперь принадлежит мне.

Он заправил мой локон мне за ухо, слегка коснувшись виска. Я вздрогнула, а по спине пробежали мурашки.

Ему на колени запрыгнул кот. Удивительно, но на фоне Феди этот монстр смотрелся словно обычный кот, на коленях нормальных размеров человека.

Соображала я в свете всего произошедшего и сказанного туго. Я обреченно вздохнула и подумала невпопад: «Сходила, блин, на встречу одноклассников».

Глава 7. Поэзия

На ночь я расположился на диване. Еще пришлось уговаривать Алису ночевать у меня в комнате в моей кровати. Мне, говорит, неловко. Неловко спать на потолке – одеяло падает.

Сон не идет, удивительно, но даже после работы меня вырубает до самого утра и сплю я без снов, а сейчас, стоило в моей квартире вспыхнуть этому рыжему огню и глаз не сомкнуть. Что за хрен этот ее муж? Лису ведь надо беречь, чтобы глаза не потухали, чтобы огонь не угас. А она с бутылкой в ванне, вот же хрен моржовый, довел малышку. И мать ее пургу несет. Будто они на пару решили – не сияй, Алиса.

А Лиса – огонь. В голове одна и та же сцена крутится на повторе, словно зацикленное короткое видео – Алиса голая на комоде. Одновременно и нежная, и дикая. Тяжелая высокая грудь с розовыми сосками, которой так и хочется коснуться, плавные линии талии… бедра… ноги. Вспомнил и машинально облизнулся, и почувствовал, как набухает член.

Странно, но тогда в школе, когда я сох по Алисе, даже позволить себе не мог представить ее голую. Будто это оскорбит и ее, и мою любовь.

А что-то большее, да ни в жизнь, представить, как трахаю Алису? Да как можно трахать ангелов, совсем что ли ничего святого! Тогда как с другими девчачьими образами таких проблем у вечно перевозбужденного подросткового организма не было.

Зато сейчас очень живо могу все представить. Прямо на этом комоде. Я перевернулся на бок затем на живот, напряжение в паху было такое, что пришлось снова лечь на спину.

Вспомнилось, как я впервые признался ей в любви. Страшнее для меня в жизни, наверное, был только самый первый штурм.

Но если при штурме все во многом зависело от меня самого и от того, как я был подготовлен, а подготовлен я был так как надо, здесь от меня не зависело вообще ничего.

Загодя я исписал школьную тетрадку в клеточку прекрасными на мой взгляд стихами, но по факту это были самые ужасные стихи на свете. Одна только рифма любовь – кровь чего стоила.

Но я чувствовал себя Лермонтовым не меньше. И тот же грустный взгляд… и та же извечная русская тоска в глазах. В общем, сделал все, чтобы опозориться.

Мой товарищ, дабы я набрался смелости, а мне ее тогда не доставало, принял радикально верное, на его взгляд решение:

– Нужно выпить, – приговорил меня той далекой зимой мой друг Гриша.

Да, тот самый Гриша, он же Гром, который так любит надо мной поржать теперь.

Сказано сделано. Сосед Гриши, не гнушавшийся вливать в себя все, что горит, легко согласился купить нам бутылку водки, при условии, что половину мы отольем ему.

И вот, мы в подъезде Алисы Зверевой. В сердце у меня огонь, в штанах перманентный юношеский стояк, а в руках измятая тетрадка в клеточку с лучшей поэзией, на которую только способно человечество.

Нужно ли говорить, что спиртное я до этого не пил. Да и Гриша не пил. Зато храбрился. Он многозначительно достал из кармана сломанную посередине сигарету, тоже невесть откуда добытую и произнес преисполненный мудрости:

– Закусим курятиной.

Курятиной так курятиной. Так сложились звезды, что в тот день одним махом я познал все прелести доступных взрослых удовольствий впервые: первый раз выпил, первый раз покурил и впервые решился на рыцарский (а я считал, что это непременно рыцарский) поступок.

Мне выпала честь быть первым. В одной руке я держал бутылку. В другой зажженную сигарету. Под мышкой – тетрадка в клеточку со стихами, над которыми, я уверен, рыдал бы Пушкин.

Гриша уверял, что все нужно делать быстро. Как в армии. Я не стал спрашивать, что Гриша знает об армии. На всякий случай.

Я делаю глоток, тут же глубоко затягиваюсь и, конечно, меня разрывает будто хорошо встряхнутую и резко открытую бутылку с газировкой.

Из носа течет водка, сжигая слизистую, легкие разрывает от кашля. Я фонтанирую во все стороны, что твой гейзер, твою мать. Из глаз льются слезы (я же поэт, стихи должны быть пропитаны слезами), я красный, злой, но все еще влюбленный.

Вижу, что Гриша явно не ожидал такой реакции. Но виду не подает. И важно так замечает:

– Курятина не зашла.

Но сам почему-то после того, как посмотрел на разорванного от любви, курятины и конечно, поэзии друга, пить почему-то отказался.

Откашлявшись, после того, как глаза снова залезли в свои орбиты, я решил – или сейчас, или никогда.

Мои друг Гриша, как настоящий друг, оставил меня перед дверью Алисы Зверевой и покинул поля боя со словами:

– Все будет ништяк.

Что он имеет в виду, я понятия не имел. Но кто я такой, чтобы спорить с таким осведомленным человеком, как Гриша?

Я утопил кнопку звонка. Тишина. Проскочила мысль: «Может, ну ее на хер эту поэзию?». Но отступать было нельзя. Кто я после этого? И как на меня будут смотреть с портретов в кабинете литературы: Лермонтов, Есенин и Пушкин?

Тем более, несмотря на то, что мой организм, вроде как, вытолкнул ее из себя огненную воду, водка все же возымела действие, видимо впитавшись через слизистую. Я почувствовал себя смелее, но как только, не надеясь уже на дверной звонок, постучал в дверь, понял, что зря я себя так почувствовал.

Хотелось провалиться, раствориться, аннигилироваться, обнулиться – выпрыгнуть в окно и разбиться.

Дверь открылась и я, как истинный рыцарь с бесстрашным сердцем, не моргнув глазом выдал:

– Дай домашку по математике списать.

Алиса в удивлении пожала плечами, зная, что как раз с математикой у меня проблем нет. В отличии от поэзии, математика давалась мне легко, и я был лучшим в классе.

Но все же она молча закрыла дверь, оставив меня за этой дверью познавать, что такое трусость, ничтожность и моральное падение.

Я стоял, переминался с ноги на ногу, чувствовал себя как арестованный Лермонтов перед ссылкой на Кавказ, изжамкал в руках тетрадку в клеточку, где томились стихи, достойные быть высеченными на скрижалях.

Страшно было в этом признаться, но у меня дрожали коленки. Мысли путались: «Говорить, не говорить, а что, если?..».

Перед глазами стоял ее прекрасный образ: обжигающий огонь рыжих волос, малахитовая зелень самых прекрасных на свете глаз и веснушки на переносице. Ох уж эти веснушки! Да я бы за эти веснушки!..

Я не успел додумать до конца мысль, чтобы именно я бы сделал за эти веснушки, как дверь открылась, на пороге появилась Алиса Зверева и протянула мне свою тетрадь по математике.

И что сделал благородный рыцарь?

Благородный рыцарь и поэт, этот храбрый Идальго швырнул в Алису свою изжамканную поэзию, и слова из него вылетели так, будто он пытался задержать их во рту, но кто-то отвесил ему подзатыльник:

– Я люблю тебя!

И зажмурился. Я зажмурился твою мать! Идальго – это фиаско!

Я открыл сначала один глаз, затем другой. До Алисы, видимо, не сразу дошло, что именно выдал светоч русской поэзии. Но когда дошло, она прыснула смехом, у меня внутри тут же все оборвалось, и я убежал оттуда так, будто я Пушкин, а Дантес в меня промахнулся и теперь бежит за мной с огнеметом и поливает все вокруг огнем.

– Ну, что?! – Гриша буквально поймал меня, когда я вылетел из подъезда, словно пушечное ядро из пушки.

– Любовь – говно! – гордо произнес я, задрав подбородок и в этот же момент понял, что стихов я больше никогда писать не буду.

– Сказал? – спросил Гриша.

– Сказал, – ответил я.

– А она?

– Засмеялась.

И тут Гриша сказал, такое, что я понял – настоящий поэт на самом деле мой друг и более того, он еще до кучи: мудрец, философ и вообще разбирается:

– Бабы – дуры!

Кажется, где-то на воспоминании об этих бессмертных словах я и заснул. Это был даже не сон, а так полудрема. Я время от времени просыпался от того, что бормочу во сне: «Я лю..., я блю…, дуры..., я…».

Чувствую, что меня будто кто-то тихонько, аккуратно так тыкает в плечо. Открываю глаза и толком еще не проснувшись продолжаю сонное бормотание:

– Я тебя люблю…

Понимаю, что смотрю на Алису. Она смотрит на меня и смущенно так отвечает:

– Спасибо, конечно, но там это… Федь, кот…

– Что кот? – нифига не могу сообразить.

Сон и реальность перемешались. Та смеющаяся красивая рыжая девчонка из воспоминания превращается в прекрасную рыжую женщину, смотрит на меня какими-то испуганными, но как прежде малахитовыми глазами, которые стали только еще зеленее и глубже, а я чувствую себя так, будто сорвал джек-пот и поверить не могу, что все происходит на самом деле.